Поэмы

Николай Некрасов
Поэмы

ПЬЯНИЦА

 
Жизнь в трезвом положении
Куда нехороша!
В томительном борении
Сама с собой душа,
А ум в тоске мучительной…
И хочется тогда
То славы соблазнительной,
То страсти, то труда.
Всё та же хата бедная —
Становится бедней,
И мать – старуха бледная —
Еще бледней, бледней.
Запуганный, задавленный,
С поникшей головой,
Идешь как обесславленный,
Гнушаясь сам собой;
Сгораешь злобой тайною…
На скудный твой наряд
С насмешкой неслучайною
Все, кажется, глядят.
Всё, что во сне мерещится,
Как будто бы назло,
В глаза вот так и мечется
Роскошно и светло!
Всё – повод к искушению,
Всё дразнит и язвит
И руку к преступлению
Нетвердую манит…
Ах! если б часть ничтожную!
Старушку полечить,
Сестрам бы не роскошную
Обновку подарить!
Стряхнуть ярмо тяжелого,
Гнетущего труда, —
Быть может, буйну голову
Сносил бы я тогда!
Покинув путь губительный,
Нашел бы путь иной
И в труд иной – свежительный —
Поник бы всей душой.
Но мгла отвсюду черная
Навстречу бедняку…
Одна открыта торная
Дорога к кабаку.
 

СОВРЕМЕННАЯ ОДА

 
Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко,
И – беру небеса во свидетели —
Уважаю тебя глубоко…
 
 
Не обидишь ты даром и гадины,
Ты помочь и злодею готов,
И червонцы твои не украдены
У сирот беззащитных и вдов.
 
 
В дружбу к сильному влезть не желаешь ты,
Чтоб успеху делишек помочь,
И без умыслу с ним оставляешь ты
С глазу на глаз красавицу дочь.
 
 
Не гнушаешься темной породою:
«Братья нам по Христу мужички!»
И родню свою длиннобородую
Не гоняешь с порога в толчки.
 
 
Не спрошу я, откуда явилося,
Что теперь в сундуках твоих есть;
Знаю: с неба к тебе всё свалилося
За твою добродетель и честь!..
 
 
Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко,
И – беру небеса во свидетели —
Уважаю тебя глубоко…
 
* * *
 
Когда из мрака заблужденья
Горячим словом убежденья
Я душу падшую извлек,
И, вся полна глубокой муки,
Ты прокляла, ломая руки,
Тебя опутавший порок;
 
 
Когда, забывчивую совесть
Воспоминанием казня,
Ты мне передавала повесть
Всего, что было до меня;
 
 
И вдруг, закрыв лицо руками,
Стыдом и ужасом полна,
Ты разрешилася слезами,
Возмущена, потрясена, —
 
 
Верь: я внимал не без участья,
Я жадно каждый звук ловил…
Я понял всё, дитя несчастья!
Я всё простил и всё забыл.
 
 
Зачем же тайному сомненью
Ты ежечасно предана?
Толпы бессмысленному мненью
Ужель и ты покорена?
 
 
Не верь толпе – пустой и лживой,
Забудь сомнения свои,
В душе болезненно-пугливой
Гнетущей мысли не таи!
 
 
Грустя напрасно и бесплодно,
Не пригревай змеи в груди
И в дом мой смело и свободно
Хозяйкой полною войди!
 

ОГОРОДНИК

 
Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
Не лежал я во рву в непроглядную ночь, —
Я свой век загубил за девицу-красу,
За девицу-красу, за дворянскую дочь.
 
 
Я в немецком саду работал по весне,
Вот однажды сгребаю сучки да пою,
Глядь, хозяйская дочка стоит в стороне,
Смотрит в оба да слушает песню мою.
 
 
По торговым селам, по большим городам
Я недаром живал, огородник лихой,
Раскрасавиц девиц насмотрелся я там,
А такой не видал, да и нету другой.
 
 
Черноброва, статна, словно сахар бела!..
Стало жутко, я песни своей не допел.
А она – ничего, постояла, прошла,
Оглянулась: за ней как шальной я глядел.
 
 
Я слыхал на селе от своих молодиц,
Что и сам я пригож, не уродом рожден, —
Словно сокол гляжу, круглолиц, белолиц,
У меня ль, молодца, кудри – чесаный лен…
 
 
Разыгралась душа на часок, на другой…
Да как глянул я вдруг на хоромы ее —
Посвистал и махнул молодецкой рукой,
Да скорей за мужицкое дело свое!
 
 
А частенько она приходила с тех пор
Погулять, посмотреть на работу мою
И смеялась со мной и вела разговор:
Отчего приуныл? что давно не пою?
 
 
Я кудрями тряхну, ничего не скажу,
Только буйную голову свешу на грудь…
«Дай-ка яблоньку я за тебя посажу,
Ты устал, – чай, пора уж тебе отдохнуть».
 
 
– Ну, пожалуй, изволь, госпожа, поучись,
Пособи мужику, поработай часок. —
Да как заступ брала у меня, смеючись,
Увидала на правой руке перстенек…
 
 
Очи стали темней непогодного дня,
На губах, на щеках разыгралася кровь.
– Что с тобой, госпожа? Отчего на меня
Неприветно глядишь, хмуришь черную бровь?
 
 
«От кого у тебя перстенек золотой?»
– Скоро старость придет, коли будешь всё знать
«Дай-ка я погляжу, несговорный какой!» —
И за палец меня белой рученькой хвать!
 
 
Потемнело в глазах, душу кинуло в дрожь,
Я давал – не давал золотой перстенек…
Я вдруг вспомнил опять, что и сам я пригож,
Да не знаю уж как – в щеку девицу чмок!..
 
 
Много с ней скоротал невозвратных ночей
Огородник лихой… В ясны очи глядел,
Расплетал, заплетал русу косыньку ей,
Цаловал-миловал, песни волжские пел.
 
 
Мигом лето прошло, ночи стали свежей,
А под утро мороз под ногами хрустит.
Вот однажды, как я крался в горенку к ней,
Кто-то цап за плечо: «Держи вора!» – кричит.
 
 
Со стыдом молодца на допрос привели,
Я стоял да молчал, говорить не хотел…
И красу с головы острой бритвой снесли,
И железный убор на ногах зазвенел.
 
 
Постегали плетьми, и уводят дружка
От родной стороны и от лапушки прочь
На печаль и страду!.. Знать, любить не рука
Мужику-вахлаку да дворянскую дочь!
 

ТРОЙКА

 
Что ты жадно глядишь на дорогу
В стороне от веселых подруг?
Знать, забило сердечко тревогу —
Всё лицо твое вспыхнуло вдруг.
 
 
И зачем ты бежишь торопливо
За промчавшейся тройкой вослед?..
На тебя, подбоченясь красиво,
Загляделся проезжий корнет.
 
 
На тебя заглядеться не диво,
Полюбить тебя всякий не прочь:
Вьется алая лента игриво
В волосах твоих, черных как ночь;
 
 
Сквозь румянец щеки твоей смуглой
Пробивается легкий пушок,
Из-под брови твоей полукруглой
Смотрит бойко лукавый глазок.
 
 
Взгляд один чернобровой дикарки,
Полный чар, зажигающих кровь,
Старика разорит на подарки,
В сердце юноши кинет любовь.
 
 
Поживешь и попразднуешь вволю,
Будет жизнь и полна и легка…
Да не то тебе пало на долю:
За неряху пойдешь мужика.
 
 
Завязавши под мышки передник,
Перетянешь уродливо грудь,
Будет бить тебя муж-привередник
И свекровь в три погибели гнуть.
 
 
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь нянчить, работать и есть.
 
 
И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни, – появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.
 
 
И схоронят в сырую могилу,
Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
Бесполезно угасшую силу
И ничем не согретую грудь.
 
 
Не гляди же с тоской на дорогу
И за тройкой вослед не спеши,
И тоскливую в сердце тревогу
Поскорей навсегда заглуши!
 
 
Не нагнать тебе бешеной тройки:
Кони крепки, и сыты, и бойки, —
И ямщик под хмельком, и к другой
Мчится вихрем корнет молодой…
 

РОДИНА

 
И вот они опять, знакомые места,
Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата грязного и мелкого тиранства;
Где рой подавленных и трепетных рабов
Завидовал житью последних барских псов,
Где было суждено мне божий свет увидеть,
Где научился я терпеть и ненавидеть,
Но, ненависть в душе постыдно притая,
Где иногда бывал помещиком и я;
Где от души моей, довременно растленной,
Так рано отлетел покой благословенный,
И неребяческих желаний и тревог
Огонь томительный до срока сердце жег…
Воспоминания дней юности – известных
Под громким именем роскошных и чудесных, —
Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,
Во всей своей красе проходят предо мной…
 
 
Вот темный, темный сад… Чей лик в аллее дальной
Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?
Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя!
Кто жизнь твою сгубил… о! знаю, знаю я!..
Навеки отдана угрюмому невежде,
Не предавалась ты несбыточной надежде —
Тебя пугала мысль восстать против судьбы,
Ты жребий свой несла в молчании рабы…
Но знаю: не была душа твоя бесстрастна;
Она была горда, упорна и прекрасна,
И всё, что вынести в тебе достало сил,
Предсмертный шепот твой губителю простил!..
И ты, делившая с страдалицей безгласной
И горе и позор судьбы ее ужасной,
Тебя уж также нет, сестра души моей!
Из дома крепостных любовниц и псарей
Гонимая стыдом, ты жребий свой вручила
Тому, которого не знала, не любила…
Но, матери своей печальную судьбу
На свете повторив, лежала ты в гробу
С такой холодною и строгою улыбкой,
Что дрогнул сам палач, заплакавший ошибкой.
 
 
Вот серый, старый дом… Теперь он пуст и глух:
Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, —
А встарь?.. Но помню я: здесь что-то всех давило,
Здесь в малом и в большом тоскливо сердце ныло.
Як няне убегал… Ах, няня! сколько раз
Я слезы лил о ней в тяжелый сердцу час;
При имени ее впадая в умиленье,
Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?..
 
 
Ее бессмысленной и вредной доброты
На память мне пришли немногие черты,
И грудь моя полна враждой и злостью новой…
Нет! в юности моей, мятежной и суровой,
Отрадного душе воспоминанья нет;
Но всё, что, жизнь мою опутав с первых лет,
Проклятьем на меня легло неотразимым, —
Всему начало здесь, в краю моем родимом!..
 
 
И с отвращением кругом кидая взор,
С отрадой вижу я, что срублен темный бор —
В томящий летний зной защита и прохлада, —
И нива выжжена, и праздно дремлет стадо,
Понурив голову над высохшим ручьем,
И набок валится пустой и мрачный дом,
Где вторил звону чаш и гласу ликований
Глухой и вечный гул подавленных страданий,
И только тот один, кто всех собой давил,
Свободно и дышал, и действовал, и жил…
 

ПСОВАЯ ОХОТА

Провидению угодно было создать человека так, что ему нужны внезапные потрясения, восторг, порыв и хотя мгновенное забвение от житейских забот; иначе, в уединении, грубеет нрав и вселяются разные пороки.

 
Реутт. Псовая охота

1
 
Сторож вкруг дома господского ходит,
Злобно зевает и в доску колотит.
 
 
Мраком задернуты небо и даль,
Ветер осенний наводит печаль;
 
 
По небу тучи угрюмые гонит,
По полю листья – и жалобно стонет…
 
 
Барин проснулся, с постели вскочил,
В туфли обулся и в рог затрубил.
 
 
Вздрогнули сонные Ваньки и Гришки,
Вздрогнули все – до грудного мальчишки.
 
 
Вот, при дрожащем огне фонарей,
Движутся длинные тени псарей.
 
 
Крик, суматоха!.. ключи зазвенели,
Ржавые петли уныло запели;
 
 
С громом выводят, поят лошадей,
Время не терпит – седлай поскорей!
 
 
В синих венгерках на заячьих лапках,
В остроконечных, неслыханных шапках
 
 
Слуги толпой подъезжают к крыльцу.
Любо глядеть – молодец к молодцу!
 
 
Хоть и худеньки у многих подошвы —
Да в сертуках зато желтые прошвы,
 
 
Хоть с толокна животы подвело —
Да в позументах под каждым седло,
 
 
Конь – загляденье, собачек две своры,
Пояс черкесский, арапник и шпоры.
 
 
Вот и помещик. Долой картузы!
Молча он крутит седые усы,
 
 
Грозен осанкой и пышен нарядом,
Молча поводит властительным взглядом.
 
 
Слушает важно обычный доклад:
«Змейка издохла, в забойке Набат,
 
 
Сокол сбесился, Хандра захромала».
Гладит, нагнувшись, любимца Нахала,
 
 
И, сладострастно волнуясь, Нахал
На спину лег и хвостом завилял.
 
2
 
В строгом порядке, ускоренным шагом
Едут псари по холмам и оврагам.
 
 
Стало светать; проезжают селом —
Дым поднимается к небу столбом,
 
 
Гонится стадо, с мучительным стоном
Очеп скрипит (запрещенный законом);
 
 
Бабы из окон пугливо глядят,
«Глянь-ко, собаки!» – ребята кричат…
 
 
Вот поднимаются медленно в гору.
Чудная даль открывается взору:
 
 
Речка внизу, под горою, бежит,
Инеем зелень долины блестит,
 
 
А за долиной, слегка беловатой,
Лес, освещенный зарей полосатой.
 
 
Но равнодушно встречают псари
Яркую ленту огнистой зари,
 
 
И пробужденной природы картиной
Не насладился из них ни единый.
 
 
«В Банники, – крикнул помещик, – набрось!»
Борзовщики разъезжаются врозь,
 
 
А предводитель команды собачьей,
В острове скрылся крикун-доезжачий.
 
 
Горло завидное дал ему бог:
То затрубит оглушительно в рог,
 
 
То закричит: «Добирайся, собачки!
Да не давай ему, вору, потачки!»
 
 
То заорет: «Го-го-го! – ту! – ту!! – ту!!!»
Вот и нашли – залились на следу.
 
 
Варом-варит закипевшая стая,
Внемлет помещик, восторженно тая,
 
 
В мощной груди занимается дух,
Дивной гармонией нежится слух!
 
 
Однопометников лай музыкальный
Душу уносит в тот мир идеальный,
 
 
Где ни уплат в Опекунский совет,
Ни беспокойных исправников нет!
 
 
Хор так певуч, мелодичен и ровен,
Что твой Россини! что твой Бетховен!
 
3
 
Ближе и лай, и порсканье, и крик —
Вылетел бойкий русак-материк!
 
 
Гикнул помещик и ринулся в поле…
То-то раздолье помещичьей воле!
 
 
Через ручьи, буераки и рвы
Бешено мчится: не жаль головы!
 
 
В бурных движеньях – величие власти,
Голос проникнут могуществом страсти.
 
 
Очи горят благородным огнем —
Чудное что-то свершилося в нем!
 
 
Здесь он не струсит, здесь не уступит,
Здесь его Крез за мильоны не купит!
 
 
Буйная удаль не знает преград,
Смерть иль победа – ни шагу назад!
 
 
Смерть иль победа! (Но где ж, как не в буре
И развернуться славянской натуре?)
 
 
Зверь отседает – и в смертной тоске
Плачет помещик, припавши к луке.
 
 
Зверя поймали – он дико кричит,
Мигом отпазончил, сам торочит,
 
 
Гордый удачей любимой потехи,
В заячий хвост отирает доспехи
 
 
И замирает, главу преклоня
К шее покрытого пеной коня.
 
4
 
Много травили, много скакали,
Гончих из острова в остров бросали,
 
 
Вдруг неудача: Свиреп и Терзай
Кинулись в стадо, за ними Ругай,
 
 
Следом за ними Угари Замашка —
И растерзали в минуту барашка!
 
 
Барин велел возмутителей сечь,
Сам же держал к ним суровую речь.
 
 
Прыгали псы, огрызались и выли
И разбежались, когда их пустили.
 
 
Рёвма-ревет злополучный пастух,
За лесом кто-то ругается вслух.
 
 
Барин кричит: «Замолчи, животина!»
Не унимается бойкий детина.
 
 
Барин озлился и скачет на крик,
Струсил – и валится в ноги мужик.
 
 
Барин отъехал – мужик встрепенулся,
Снова ругается; барин вернулся,
 
 
Барин арапником злобно махнул —
Гаркнул буян: «Караул, караул!»
 
 
Долго преследовал парень побитый
Барина бранью своей ядовитой:
 
 
«Мы-ста тебя взбутетеним дубьем
Вместе с горластым твоим холуем!»
 
 
Но уже барин сердитый не слушал,
К стогу подсевши, он рябчика кушал,
 
 
Кости Нахалу кидал, а псарям
Передал фляжку, отведавши сам.
 
 
Пили псари – и угрюмо молчали,
Лошади сено из стога жевали,
 
 
И в обагренные кровью усы
Зайцев лизали голодные псы.
 
5
 
Так отдохнув, продолжают охоту,
Скачут, порскают и травят без счету.
 
 
Время меж тем незаметно идет,
Пес изменяет, и конь устает.
 
 
Падает сизый туман на долину,
Красное солнце зашло вполовину,
 
 
И показался с другой стороны
Очерк безжизненно-белой луны.
 
 
Слезли с коней; поджидают у стога,
Гончих сбивают, сзывают в три рога,
 
 
И повторяются эхом лесов
Дикие звуки нестройных рогов.
 
 
Скоро стемнеет. Ускоренным шагом
Едут домой по холмам и оврагам.
 
 
При переправе чрез мутный ручей,
Кинув поводья, поят лошадей —
 
 
Рады борзые, довольны тявкуши:
В воду залезли по самые уши!
 
 
В поле завидев табун лошадей,
Ржет жеребец под одним из псарей…
 
 
Вот наконец добрались до ночлега.
В сердце помещика радость и нега —
 
 
Много загублено заячьих душ.
Слава усердному гону тявкуш!
 
 
Из лесу робких зверей выбивая,
Честно служила ты, верная стая!
 
 
Слава тебе, неизменный Нахал, —
Ты словно ветер пустынный летал!
 
 
Слава тебе, резвоножка Победка!
Бойко скакала, ловила ты метко!
 
 
Слава усердным и бурным коням!
Слава выжлятнику, слава псарям!
 
6
 
Выпив изрядно, поужинав плотно,
Барин отходит ко сну беззаботно,
 
 
Завтра велит себя раньше будить.
Чудное дело – скакать и травить!
 
 
Чуть не полмира в себе совмещая,
Русь широко протянулась, родная!
 
 
Много у нас и лесов и полей,
Много в отечестве нашем зверей!
 
 
Нет нам запрета по чистому полю
Тешить степную и буйную волю.
 
 
Благо тому, кто предастся во власть
Ратной забаве: он ведает страсть,
 
 
И до седин молодые порывы
В нем сохранятся, прекрасны и живы,
 
 
Черная дума к нему не зайдет,
В праздном покое душа не заснет.
 
 
Кто же охоты собачьей не любит,
Тот в себе душу заспит и погубит.
 
ПРИМЕЧАНИЯ К «ПСОВОЙ ОХОТЕ»

Змейка, Набат, Сокол, Хандра, Нахал и далее употребляющиеся в этой пьесе названия – Свиреп, Терзай, Ругай, Угар, Замашка, Победка – собачьи клички.

Так называется снаряд особого устройства, имеющий в спокойном положении форму неправильного треугольника. С помощию этого снаряда в некоторых наших деревнях достают воду из колодцев, что производится с раздирающим душу скрипом.

Банники – название леска.

Набрасывать – техническое выражение: спускать гончих в остров для отыскания зверя (остров – отъемный лес, удобный, по положению своему, для охотников). Набрасывает гончих обыкновенно так называемый доезжачий; бросив в остров, он поощряет их порсканьем (порскать – значит у охотников криками понуждать гончих к отысканию зверя и подбивать всю стаю на след, отысканный одною) и вообще содержит в неослабном повиновении своему рогу и арапнику. Помощник его называется подъезжим. При выезде из дому или переходе от одного острова к другому соблюдается обыкновенно такой порядок: впереди доезжачий, за ним стая гончих, а за нею подъезжий, всегда готовый с криком: «В кучу!» – хлестнуть арапником собаку, отбившуюся от стаи, – а за ним уже барин и остальные борзовщики. Обязанность борзовщика – стеречь зверя с борзыми близ острова, переменяя место по направлению движения стаи. В уменье выбрать хорошую позицию, выждать зверя, выгнанного наконец гончими из острова, хорошо принять его (т. е. вовремя показать собакам) и хорошо потравить – заключается главная задача охотника и великий источник его наслаждения.

См. примеч. 4.

См. примеч. 4.

Варом-варит – техническое выражение – употребляется, когда гонит вся стая дружно, с неумолкающим лаем и заливаньем, что бывает, когда собаки попадут на след только что вскочившего зайца (называемый горячим следом) или когда зверь просто у них в виду. В последнем случае говорится: гонят по зрячему, и гон бывает в полном смысле неистовый. При жарком и дружном гоне хорошо подобранной стаи голоса гончих сливаются в довольно стройную и не чуждую дикой приятности гармонию, для охотников ни с чем не сравнимую.

Зверь отседает – говорят, когда заяц, уже нагнанный борзыми, вдруг оставляет их далеко за собою, обманув неожиданным уклонением в сторону, прыжком вверх или другим каким-нибудь хитрым и часто разительным движением. Иногда, например, он бросается просто к собакам; собаки с разбега пронесутся вперед, и, когда попадут на новое направление зайца, он уже далеко.

ОтпазОнчить – отрезать задние лапы в среднем суставе.

Торочить, приторачивать – привязывать зайца к седлу, для чего при охотничьих седлах находятся особенные ремешки, называемые тороками.

 

См. примеч. 4.

Тявкуша – то же, что гончая, иногда также называются выжлецами (в женск. – выжловка); от этого слова доезжачий, заправляющий ими, называется еще выжлятником.

* * *
(Подражание Лермонтову)
 
В неведомой глуши, в деревне полудикой
Я рос средь буйных дикарей,
И мне дала судьба, по милости великой,
В руководители псарей.
Вокруг меня кипел разврат волною грязной,
Боролись страсти нищеты,
И на душу мою той жизни безобразной
Ложились грубые черты.
И прежде, чем понять рассудком неразвитым,
Ребенок, мог я что-нибудь,
Проник уже порок дыханьем ядовитым
В мою младенческую грудь.
Застигнутый врасплох, стремительно и шумно
Я в мутный ринулся поток
И молодость мою постыдно и безумно
В разврате безобразном сжег…
Шли годы. Оторвав привычные объятья
От негодующих друзей,
Напрасно посылал я поздние проклятья
Безумству юности моей.
Не вспыхнули в груди растраченные силы —
Мой ропот их не пробудил;
Пустынной тишиной и холодом могилы
Сменился юношеский пыл,
И вновый путь, с хандрой, болезненно развитой,
Пошел без цели я тогда
И думал, что душе, довременно убитой,
Уж не воскреснуть никогда.
 
 
Но я тебя узнал… Для жизни и волнений
В груди проснулось сердце вновь:
Влиянье ранних бурь и мрачных впечатлений
С души изгладила любовь…
Во мне опять мечты, надежды и желанья…
И пусть меня не любишь ты,
Но мне избыток слез и жгучего страданья
Отрадней мертвой пустоты…
 

НРАВСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

1
 
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла.
Жена моя, закрыв лицо вуалью,
Под вечерок к любовнику пошла.
Я в дом к нему с полицией прокрался
И уличил… Он вызвал – я не дрался!
Она слегла в постель и умерла,
Истерзана позором и печалью…
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла.
 
2
 
Приятель в срок мне долга не представил.
Я, намекнув по-дружески ему,
Закону рассудить нас предоставил;
Закон приговорил его в тюрьму.
В ней умер он, не заплатив алтына,
Но я не злюсь, хоть злиться есть причина!
Я долг ему простил того ж числа,
Почтив его слезами и печалью…
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла.
 
3
 
Крестьянина я отдал в повара,
Он удался; хороший повар – счастье!
Но часто отлучался со двора
И званью неприличное пристрастье
Имел: любил читать и рассуждать.
Я, утомясь грозить и распекать,
Отечески посек его, каналью;
Он взял да утопился: дурь нашла!
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла.
 
4
 
Имел я дочь; в учителя влюбилась
И с ним бежать хотела сгоряча.
Я погрозил проклятьем ей: смирилась
И вышла за седого богача.
Их дом блестящ и полон был как чаша;
Но стала вдруг бледнеть и гаснуть Маша
И через год в чахотке умерла,
Сразив весь дом глубокою печалью…
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла…
 
* * *
 
Еду ля ночью по улице темной,
Бури заслушаюсь в пасмурный день —
Друг беззащитный, больной и бездомный,
Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!
Сердце сожмется мучительной думой.
С детства судьба невзлюбила тебя:
Беден и зол был отец твой угрюмый,
Замуж пошла ты – другого любя.
Муж тебе выпал недобрый на долю:
С бешеным нравом, с тяжелой рукой;
Не покорилась – ушла ты на волю,
Да не на радость сошлась и со мной…
 
 
Помнишь ли день, как, больной и голодный,
Я унывал, выбивался из сия?
В комнате нашей, пустой и холодной,
Пар от дыханья волнами ходил.
Помнишь ли труб заунывные звуки,
Брызги дождя, полусвет, полутьму?
Плакал твой сын, и холодные руки
Ты согревала дыханьем ему.
Он не смолкал – и пронзительно звонок
Был его крик… Становилось темней;
Вдоволь поплакал и умер ребенок…
Бедная! слез безрассудных не лей!
С горя да с голоду завтра мы оба
Так же глубоко и сладко заснем;
Купит хозяин, с проклятьем, три гроба —
Вместе свезут и положат рядком…
 
 
В разных углах мы сидели угрюмо.
Помню, была ты бледна и слаба,
Зрела в тебе сокровенная дума,
В сердце твоем совершалась борьба.
Я задремал. Ты ушла молчаливо,
Принарядившись, как будто к венцу,
И через час принесла торопливо
Гробик ребенку и ужин отцу.
Голод мучительный мы утолили,
В комнате темной зажгли огонек,
Сына одели и в гроб положили…
Случай нас выручил? Бог ли помог?
Ты не спешила печальным признаньем,
Я ничего не спросил,
Только мы оба глядели с рыданьем,
Только угрюм и озлоблен я был…
 
 
Где ты теперь? С нищетой горемычной
Злая тебя сокрушила борьба?
Или пошла ты дорогой обычной
И роковая свершится судьба?
Кто ж защитит тебя? Все без изъятья
Именем страшным тебя назовут,
Только во мне шевельнутся проклятья —
И бесполезно замрут!..
 
* * *
 
Ты всегда хороша несравненно,
Но когда я уныл и угрюм,
Оживляется так вдохновенно
Твой веселый, насмешливый ум;
 
 
Ты хохочешь так бойко и мило,
Так врагов моих глупых бранишь,
То, понурив головку уныло,
Так лукаво меня ты смешишь;
 
 
Так добра ты, скупая на ласки,
Поцалуй твой так полон огня,
И твои ненаглядные глазки
Так голубят и гладят меня, —
 
 
Что с тобой настоящее горе
Я разумно и кротко спошу
И вперед – в это темное море —
Без обычного страха гляжу…
 
* * *
 
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
 
 
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя…
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
 
* * *
 
Я не люблю иронии твоей.
Оставь ее отжившим и нежившим,
А нам с тобой, так горячо любившим,
Еще остаток чувства сохранившим, —
Нам рано предаваться ей!
 
 
Пока еще застенчиво и нежно
Свидание продлить желаешь ты,
Пока еще кипят во мне мятежно
Ревнивые тревоги и мечты —
Не торопи развязки неизбежной!
 
 
И без того она недалека:
Кипим сильней, последней жаждой полны,
Но в сердце тайный холод и тоска…
Так осенью бурливее река,
Но холодней бушующие волны…
 
* * *
 
Мы с тобой бестолковые люди:
Что минута, то вспышка готова!
Облегченье взволнованной груди,
Неразумное, резкое слово.
 
 
Говори же, когда ты сердита,
Всё, что душу волнует и мучит!
Будем, друг мой, сердиться открыто:
Легче мир – и скорее наскучит.
 
 
Если проза в любви неизбежна,
Так возьмем и с нее долю счастья:
После ссоры так полно, так нежно
Возвращенье любви и участья…
 
* * *
 
Блажен незлобивый поэт,
В ком мало желчи, много чувства?
Ему так искренен привет
Друзей спокойного искусства;
 
 
Ему сочувствие в толпе,
Как ропот волн, ласкает ухо;
Он чужд сомнения в себе —
Сей пытки творческого духа;
 
 
Любя беспечность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Он прочно властвует толпой
С своей миролюбивой лирой.
 
 
Дивясь великому уму,
Его не гонят, не злословят,
 
 
И современники ему
При жизни памятник готовят…
 
 
Но нет пощады у судьбы
Тому, чей благородный гений
Стал обличителем толпы,
Ее страстей и заблуждений.
 
 
Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.
 
 
Его преследуют хулы:
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.
 
 
И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья, —
 
 
И каждый звук его речей
Плодит ему врагов суровых,
И умных и пустых людей,
Равно клеймить его готовых.
 
 
Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он – ненавидя!
 
Рейтинг@Mail.ru