Николай Мокроусов Монструм

Глава 2. Рыцарь и Дева.

Битва завязалась очень быстро, слишком быстро, хотя когда бывало как-то по-другому? Как может быть иначе, когда враг врубается в тебя на полных парусах? Спроси любого, кто участвовал в подобном безумии: «Что ты помнишь?». И он ответит тебе: «Помню, как бежал на врага» или же «помню, как враг несся на меня, а дальше ничего, все как в тумане, в непроглядном багровом тумане».

Но так бывает лишь поначалу, и чем больше таких битв ты переживешь, тем больше происходящее вгрызается в твою память. Воспоминания содеянного тобой в битве начинают всплывать в памяти все чаще и чаще, они преследуют тебя во снах. Иногда лежа в драккаре, ты слышишь как кто-то, вскрикивая, просыпается в холодном поту и, утирая слезы на лице, смотрит на всех вокруг, ловя на себе до боли знакомые взгляды. И тогда ты думаешь, точнее ты знаешь, что привиделось тому человеку, ведь однажды и ты, закричав, пробудишься от кошмарного сна. Ты точно так же как и он увидишь до боли знакомый взгляд, ты точно так же протрешь слезы с лица и просто молча ляжешь в гнетущем молчании.

Во снах к тебе все возвращается в ужасных и мельчайших подробностях, и каким бы ты не был бесстрашным воином, ты все равно будешь кричать от ужаса и мрака, ты все равно проснешься промокшим насквозь ледяным потом, пытаясь в отчаянии понять своим воспаленным рассудком, где ты сейчас.

Схлестнувшись, словно волны, мы принялись делать то, что умеем лучше всего, и, говоря «мы», я имею в виду род людской. Мы принялись уничтожать друг друга всеми доступными нам средствами. «Зачем?», «почему?» – ответ на эти простые, казалось бы, вопросы, никогда не будет озвучен, хоть всем и известен. Все просто – мы приплыли сюда убивать саксов, забрать то, что принадлежит им: их богатства, их жен, их дочерей, даже их ничтожные жизни, потому что так все устроено в Мидгарде, так это работает.

Мой топор рубил врагов, издавая тихий, пронзительный свист, впиваясь в одного за другим с самого начала этой битвы. Под моими ногами образовалось настоящее море – море крови, и я делал все, лишь бы оно стало больше, шире. Металлический запах будоражил, пробуждал в нас звериное начало, животные инстинкты – убивать друг друга все больше и свирепей. Я убивал без устали, без сомнений, вновь и вновь разрубая кого-то, омывая себя их кровью. Мой славный топор выпил ее куда больше, чем я и мой брат браги в зале ярла. С каждым ударом я забирал чьего-то мужа, чьего-то отца, сына, брата, вырывая их из любящих объятий жизни. И все это лишь потому, что им всем, кто пал сегодня от моей руки, им просто-напросто не повезло повстречать меня в этой прискорбный для них день, в этот презренный час, как однажды не повезет и мне. Но пока этот день не настал, я буду делать то, ради чего боги привели меня в этот мир – я буду убивать.

– Держать строй! Давите их, сучьи сыны! – закричал я, после того, как быстро осмотревшись, увидел, что нас начинают теснить сбоку, и если так пойдет дальше, мы окажемся в полукольце, что не сулит нам ничего хорошего.

– Ты и ты, разнесите мой приказ дальше! – отступив назад и вырвав двух бойцов из массы, прокричал я.

Хоть и не сразу, но они поняли, что я хочу от них, и как только осознание сказанного мной пришло к ним, они тут же принялись дублировать мой приказ, вопя, что было у них сил. Как тут ни с того ни с сего, меня словно молнией пронзило, нечто леденящее коснулось меня, из-за чего я стал делать то, что всегда запрещал делать Мордрету, что бы ни случилось. Я всегда твердил ему не искать меня взглядом во время битвы.

Убивая и попутно пробираясь средь гущи сражения, я не переставал рыскать всюду глазами в слепой и глупой надежде отыскать Мордрета. Я знал, что подвергаю себя смертельной опасности, но еще я знал, я чувствовал, что я нужен был своему брату. Я ощущал это всем своим естеством, и в один момент я все же встретил его глазами средь остальных. Мордрет стоял над каким-то саксом, занеся свой меч над головой, как вдруг его лицо пронзил шок. Меч выпал из его руки, как и его щит. Он схватил себя за грудь, из которой торчал длинный и широкий клинок, затем лезвие исчезло, растворившись в кровавом пятне, которое становилось все больше и больше на рубахе Мордрета.

Он упал, и моему взору открылся тот, кто сразил моего брата – воин-сакс с двуручным мечом, что был облачен в стальные латы. Сделав взмах своим мечом, а затем, резко нанеся удар наискось, он обезглавил Мордрета, что лежал на земле.

– НЕТ! МОРДРЕТ! НЕЕЕЕТ!!! – закричал я, обезумев от того, что только что увидел.

Сломя голову я помчался туда, ослепленный яростью, ослепленный горечью потери. Оступившись, я влетел в чей-то щит лбом, голова страшно затрещала так, словно в ней грянул гром, и на какой-то момент, я распрощался с ясностью. Быстро поднявшись, я снова рванул вперед, но поскользнувшись, вновь упал. Ноги сами разъехались в разные стороны.

– Сука!!! – яростно выкрикнул я, а после начал вставать, опираясь на свой топор.

«Возьми себя в руки! Тебе нельзя сейчас поддаваться эмоциям. Я не могу позволить себе чувствовать хоть что-то, по крайней мере, не сейчас. Мой брат умер, и я ему уже ничем не смогу помочь, так что, мать твою, возьми себя в руки, Мордрем!», – дав мысленно себе наказ, поднимался я. И хоть он и был тяжел в исполнении, но он был верен, с какой стороны на него не взгляни. По лицу пробежали леденящие слезы, боль утраты человека, с которым меня связывало куда большее, чем просто кровные узы. Поднявшись, я направился к убийце моего брата довольно уверенным шагом.

– Даю тебе слово, Мордрет, он будет страдать, – сквозь зубы процедил я, снеся чью-то голову с плеч одним и чистым ударом.

Убийца Мордрета был стиснут тяжелыми латами, что давало ему хорошую защиту. Я видел это, видел, как он бился, но еще я видел, что он не так поворотлив, и куда медлительней меня. Я видел все это, прорубаясь к нему через плоть. С каждым ударом моего топора, я становился все ближе и ближе к нему. И вот, наконец, добравшись, я сделал вид, что атакую его, закричав при этом, и он купился, ловко парировав пустоту, из-за чего его сразу же понесло куда-то в сторону вслед за его увесистым двуручным мечом. Увалень успел сделать полный разворот вокруг себя, прежде чем смог остановиться.

Рыцари – так называют этих воинов, что облачают себя в тяжелые латы. Я узнал об этом лишь немногим позже, хотя кому, какая разница. И вот когда рыцарь оказался повернутым ко мне спиной, вот тут-то я и нанес удар, что было сил во мне. Кто-то сказал бы, что это бесчестно, а я скажу, что лучшая техника боя – это техника выжившего, того, кто останется на ногах после всего этого.

Раздался гулкий звук и саксонская невнятная речь, хотя как знать, быть может, это вовсе не он завопил. Вокруг царило безумие и кровавая вакханалия, так что это мог быть кто угодно, но вот что я знаю наверняка – от полученного удара рыцарь упал на одно колено. Надо отдать должное умельцу, кто изготовил для него эту броню – она была сделана на совесть и никак иначе. В месте, куда пришелся мой удар, образовалась всего лишь еле заметная вмятина. Не тратя время, я занес топор для очередного удара, но был вынужден тут же отступить, так как рыцарь довольно резко и неожиданно обернувшись, стал размахивать своим мечом, словно отгоняя от себя назойливого комара. Хаотично размахивая оружием, он попутно пытался подняться, но как мне сдается, это должно быть, довольно сложно сделать, когда на тебе лишних сорок, а то и пятьдесят килограмм. Добавим сюда усталость и вес меча, ну и не стоит забывать, что под твоими ногами настоящее месиво из грязи, крови и нечистот, что испускают люди, умирая.

Как и предполагалось, его попытка подняться была провальной. Он словно полуторогодовалый бычок на первом льду – такой же глупый и неуклюжий, и, так же как и бычок, он ни хрена не знает, что ему делать дальше. Но, несмотря на его убогость, или, по крайней мере, на видимость этого, мне явно не стоит его недооценивать. Черепаха тоже медлительна и лишена всякой грации, но и она в момент нужды может удивить своей скоростью. Латы его вне сомнений крепки, но я отчего-то уверен, что именно они и сыграют с ним, в итоге, злую шутку.

Дождавшись очередного выпада рыцаря в никуда, я подгадал момент, а затем снес рыцаря ударом ноги в его шлем, и когда он рухнул и распластался, я ударил топором в его предплечье, по той самой руке, в которой он держал свой меч. Раздался вопль и судорожное бултыхание ногами в грязи.

– Что, хер моржовый, больно?! Ну, так это только начало! – закричал я, перевернув свой топор обухом вниз, а затем нанес еще по два удара в каждое его колено, но мне показалось, что этого недостаточно, и я повторил те действия еще раз.

«Теперь ты уже никуда не денешься от меня!», – подумал я, а затем отправился вести бой с остатками саксов, взяв полное командование дружиной.

– Бейтесь, сыны Одина, бейтесь как никогда! – Кричал я, жадно хватая воздух, которого, казалось, уже нет. Я пытался подбодрить остальных, прекрасно понимая, что сил биться, больше ни у кого нет. Но как бы то ни было, нам должно закончить начатое, должно.

Когда битва, наконец, закончилась, и кровавая пелена безумия спала с моих глаз, я осознал, как мертвецки устал. Мой славный топор, который совсем недавно был неотъемлемой частью самого меня, и казалось, ничего не весил, теперь кажется мне неподъемным. Шум в ушах стихает, а на его место приходят стоны и предсмертные мольбы о помощи тех, кому уже не суждено отныне вернуться в отчий дом.

Чуть переведя дух, я все же сумел подняться и устало побрел, еле волоча ноги по скользкой красной жиже, что была всюду, то и дело, спотыкаясь о тела и отсеченные конечности. Лицезрев то, что мы сделали друг с другом, я был обескуражен, хотя, казалось бы, какого хрена…

Видя сотни бледных лиц, что были перекошены в смертной агонии, я отчаянно пытался найти тело Мордрета, и с тем же, одновременно, я не хотел этого. Увидеть его бездыханное тело, увидеть его таким – это было ужасно больно, даже для такого безжалостного мерзавца как я. Но несмотря на все свои желания и нежелания, я все же нашел его. Сев рядом с ним, я отложил свой топор в сторону, а после бережно и аккуратно поднял голову Мордрета с земли. Протерев его лицо от грязи и крови, и прижавшись к его ледяному лбу своим, я был переполнен чувством скорби и невосполнимой утраты, просидев так с ним какое-то время не в раздумьях, а просто существуя. Так все и было до тех пор, пока меня не окликнули.

– Мордрем! Это… это что отец…

– Не смотри на него Скьёр, не смотри. Его горести позади, он сейчас со Всеотцом, празднует с остальными храбрецами, – утерев слезы, произнес я первое, что пришло мне на ум, а после, поцеловав Мордрета в лоб, я положил его голову рядом с телом, а затем поднялся. – Где Ольгерт, он жив? Скьёр! Где твой брат? – Вновь окликнул я мальчишку, что никак не мог отвести своего взора от тела отца.

– Мы разбили саксов... Те, кто уцелели, бежали прочь, и…Ольгерт он… он добивает раненых саксов. Он вон там… там он… – все не переставая смотреть на отца, еле внятно твердил он словно одурманенный.

– Собрать всех, кто способен сражаться. Готовьтесь, вскоре мы выступим.

Перед моим отбытием с остатками дружины до поселения саксов, меня разыскали Ольгерт и Скьёр. Помню как перед отправкой в набег, я пришел в поселение в дом Мордрета, и он сообщил мне, улыбаясь как дурак, о том, что в моем отряде будет пополнение – два юнца, семнадцати и восемнадцати зим отроду. Услышав его слова, я воскликнул: «На кой ляд мне эти щенки?! Что мне с ними делать, я тебе что, нянька?!». И тогда Мордрет, рассмеявшись, сказал мне, что эти щенки – родичи мои. Услышав его, я тут же замолк и более не возражал, так как я обучал их с маломальства и знал, что они вполне способные. Да и в моем отряде им всяко лучше будет, чем где-то ещё.

Я раздал им несколько указаний, первым из которых было – помочь тем, кто мог выжить и был бы готов к возвращению домой, а на тех, кто был обречен – не тратить время. Затем разбить лагерь и на всякий случай подготовить драккары к скорому отплытию, если все пойдет как надо, конечно. Третьим моим распоряжением было – подготовить погребальный костер для их отца. Многим это могло не понравиться, так как мой брат был не единственным, кто пал сегодня, но ссать я хотел на их мнение и на остальных погибших. Остальные не были мне родней, да и к тому же, теперь я воевода, и, стало быть, мне решать, что к чему. Я не оставлю гнить тело Мордрета тут ни за что! И конечно же, я не мог забыть того мудня, который лишил жизни Мордрета. Посмотрев Скьёру и Ольгерту в глаза, я четко дал им понять, что рыцарь должен быть жив к моему возвращению.

Весь путь до поселения саксов, меня не покидали тягостные размышления о том как мне убить того рыцаря. Вопрос даже был не в том, как лишить его жизни, а как сделать это более болезненным способом для него, как можно мучительней. Сделать так, чтобы рыцарь страдал как никогда в своей треклятой жизни.

Ворвавшись в поселение саксов, мы ожидали чего угодно, кроме того, с чем мы столкнулись. К нашему глубокому удивлению, тут нас никто не ждал. Безродные собаки, коим посчастливилось бежать с поля боя, видимо посчитали лишним предупредить своих же о том, что они были разбиты, о том, что мы идем к ним. Без колебаний я отдал приказ, и мои воины принялись грабить, насиловать и убивать, иными словами – делать то, что делают победители. Незавидна участь побежденного – таков закон войны. Но больше она незавидна, если ты ни на кого не нападал, а напали на тебя.

Людская натура поистине не перестает удивлять. Совсем недавно мы были уставшими как физически, так и духовно от кровопролития, а вот теперь немного времени спустя, мы снова со звериным неистовством проливаем чужую кровь. Все куда проще, чем может казаться, ведь, в конце концов, отбросив все лишнее, ты понимаешь, что сейчас все дело в мести. Многие из нас лишились сегодня кого-то: отца, сына, друга, брата…нами движет отмщение, и мы сами вправе выбрать, как нам воздать обидчикам нашим.

Когда в итоге с поселением было покончено и не осталось ничего, что было бы можно забрать, мы ушли, уведя оттуда цельную свору женщин и мужчин. Мы ушли, оставив за собой лишь яркое зарево, что освещало ночную тьму, разрушение и горы трупов.

Не успели мы отойти от поселения и на сотню шагов, как за нами увязалась целая ватага из рыдающих и орущих детей саксов. Передо мной встал нехитрый выбор, как быть с ними? Оставить их как есть равносильно убить их всех, хотя и то было бы куда милосердней, чем бросить их вот так помирать.

– Ты что собрался делать Хаффельд? – прокричал я, увидев как один из моих воинов покинул строй в направлении той рыдающей мелюзги.

– Перережу сучий выводок! – ответил он, вынимая свой меч из ножен.

– Меч в ножны и встал обратно! Я не воюю с детворой!

–Ты чего Мордрем!? Однажды они вырастут, и нам придется с ними воевать. Куда лучше перебить их сейчас…

– Вот когда они вырастут тогда я, пожалуй, и повоюю с ними, а до тех пор они мне не угроза. Или быть может, ты боишься этих детей, Хаффельд? Если так, то признай это, а после так и быть можешь перерезать их.

– Я их не боюсь! – ответил Хаффельд недовольно.

– Я рад, что мы разобрались… – ответил я, смотря на тех детей.

Я хоть и был жестоким человеком, но не настолько, чтобы обрекать их на смерть. Возможно, отчасти потому, что сам был отцом. Тогда я отдал приказ отпустить по десять женщин и мужчин саксов, чтобы они позаботились о сиротах.

Весь обратный путь меня терзала все та же навязчивая мысль о том, как мне поступить с рыцарем. Идей было множество и каждая безумней предыдущей, но все они были недостаточно хороши для меня, мне требовалось нечто выходящее за грани жестокости. Увлеченный одной лишь этой мыслью, я не заметил, как мы оказались в нашем лагере. Ко мне подбежали Ольгерт и Скьёр и отчитались о проделанной ими работе, а после указали мне на погребальный костер для Мордрета, что был сложен довольно аккуратно, где на его вершине, на валежниках возлегал сам Мордрет. Поблагодарив парней, я отправился к костру, дабы проститься с моим братом как подобает. Увидев его снова таким, я вмиг позабыл об усталости, что одолевала меня, хрен знает сколько.

Отчего-то стоя у его тела и глядя на то, как он безмятежно лежал, я стал обманывать себя, что он просто прилег вздремнуть, только и всего. Более того, я мог поклясться богами, что стал видеть, как он дышал. Его живот казалось, то приподнимается, то опускается.

– Этого не может быть, я просто устал, вот и мерещится всякое, – сказал я, протерев глаза после того, как стал воспринимать весь этот бред за чистую монету.

Очень аккуратно я провел рукой по его волосам, стараясь не тревожить его голову, что лежала очень уж ладно, так, словно никто и никогда не отсекал ее.

– Спи спокойно, мой брат, ты это заслужил, спи. Я знаю, боги встретят тебя как героя, которым ты без преувеличений и являешься. Ты будешь праздновать средь них вновь и вновь, пока мы не встретимся с тобой снова в чертогах Одина. Я не забыл, что мой черед проставляться, я помню, помню…чуть не забыл, вот я тебе подарок принес, – сказал я так, словно он взаправду слушает меня. – Вот, нашел эти ягоды по пути в поселение саксов. Я помню, как ты в детстве любил ягоды, надеюсь, эти тоже придутся тебе по вкусу.

И тут мне бросилось в глаза, что при Мордрете не было его меча, и тогда я без раздумий решил отдать ему свой топор, что был у меня с самого начала моего пути, и достался мне от нашего отца.

– Вот, держи, а то негоже воину отправляться в путь без оружия, да и к тому же, он всегда тебе нравился, так что теперь он твой, братишка, – сказал я, вкладывая топор в его ледяные руки. И в этот момент меня вновь охватила жгучая боль, а затем и лютая злоба начала свербеть меня изнутри, с каждым мгновением затмевая мой рассудок. Оставив Мордрета, я спешно вернулся к Ольгерту и Скьёру, и, найдя их, задал животрепещущий вопрос:

– Где тот мудень, где рыцарь?

– Он в твоем шатре. Лекарь осмотрел его, сказал, что кости его сломаны, на ногах и руке, но жить будет, – растерялись, но, тем не менее, ответили они мне почти в один голос. Услышав то, что меня интересовало, я развернулся, и хотел было уже уйти, как тут понял, что не только я сегодня понес тяжелую утрату.

– Ваш отец был великим человеком и великим воином, гордитесь им, – сказал я, а после отправился к шатру.

– Быть его сыновьями честь для нас, – проговорил мне вслед один из них.

И тогда я остановился и, повернувшись к ним сказал: – Окажите мне еще одну услугу.

– Все, что в наших силах, все будет сделано.

– Как проститесь с ним, разжигайте погребальный костер, меня ждать не стоит.

– Да, хорошо, – немного удивившись, произнес Скьёр.

Услышав его ответ, я вновь продолжил свой путь тяжелой поступью, все сильнее и сильнее сжираемый чувством мести. Проходя мимо шатра с ранеными, я вновь почуял навязчивый запах крови. Стали слышны стоны и крики раненых, и средь всего этого шума до меня донесся и задорный смех, что раздавался откуда-то из-за шатра. Не знаю отчего, но я вдруг решил проверить, что там такого веселого. Завернув за угол, я увидел, как небольшая группа воинов рвали одежду на одной из девушек, что мы пленили, хохоча при этом словно дикие. Поливая ее голову брагой, они тискали ее, толкая, друг к другу. Затем, когда она упала на землю, один из тех воинов схватил ее за волосы и куда-то поволок. Я знал, что с ней будет дальше, но, тем не менее, не понимая какое вообще мне было дело до происходящего, я вмешался.

– Эй ты, я дал вам достаточно времени делать что вздумается в их поселении. Этот трэлл ярла, для продажи, она не принадлежит тебе, так что убрал от нее свои лапы. Отведите ее к остальным и больше никого не трогать.

– А вот хер тебе лошадиный, – сказал тот, кто как раз тащил ту девчонку за собой.

– Закрой пасть, осел и отпусти ее, это Мордрем, – спешно подбежав к своему приятелю, сказал один из них.

– Мордрем? Подожди, подожди, тот самый Мордрем, что повелел принести тело своего ныне мертвяка братца и сложить для него погребальный костер? Этот Мордрем? Пошел он! А как же мой сын? Я сегодня одного из своих сыновей потерял, и он сейчас лежит где-то там, на поле вместе с остальными. Думаешь, раз уж твой брат был на короткой ноге с ярлом Сиддгейром, то и ты обладаешь какими-то привилегиями? Хер там был! – кричал все никак не унимаясь, тот дурень. Всем его друзьям было видно, что его жизнь висит на соломинке. Выслушав его недовольство, я быстро направился к нему, но мне преградил путь один из его компании.

– Постой, воевода, прости слова моего отца. В нем говорит брага и горечь утраты старшего сына. Если позволишь мне, я уведу его, и ты не увидишь его до отплытия.

Выслушав парня, я нанес ему удар в лицо, а после того как он рухнул, продолжил избивать его. Его отец кинулся на меня, но я вышиб ему все зубы одним хорошим ударом.

– Гнилое отребье! – проговорил я, вытаскивая зуб, застрявший у меня в кулаке, прямо в мясе меж костяшек, а после продолжил избивать парня, крича его отцу: – Смотри, это он за тебя отдувается, – выплеснув на мальчишку всю злобу, я отошел в сторону. К парнишке подошли пару его дружков, что спокойно стояли и смотрели, как я избивал его.

– Вставай, Хроки, ты как? Хроки?!

Как оказалось, я слегка перестарался и забил мальчишку насмерть, но как бы то ни было, я закричал:

– Убрать это дерьмо с глаз долой. Если увижу этого беззубого ублюдка, забью его, как и его выродка.

И тут я невольно обратил внимание на ту девицу, из-за которой и вышла вся эта история. Как оказалось, она была хороша собой. Скажем так, она была в моем вкусе, поэтому схватив ее за руку, потащил за собой в свой шатер. Оказавшись в нем, я первым делом, отправился проверить рыцаря, и сложно описать в каком замешательстве я оказался, когда подойдя к нему, увидел, что он лежит недвижимо. Но затем мне стало ясно, что он попросту спит. СПИТ!

– Подъем, сучий сын! – закричал я, наступив на его разбухшее колено, прижав его плоть к земле как можно сильнее. Рыцарь завопил словно безумец, забавно извиваясь при этом. – Решил отдохнуть?! Не выйдет! Ты убил моего брата, и отныне тебе нет покоя, пока я не решу, что с тебя хватит, пока я не позволю тебе сдохнуть! – процедил я сквозь зубы, с превеликим наслаждением наблюдая за агонией рыцаря.

Девушка, стоящая позади меня у входа в шатер, закрыла уши так, что ее руки начали дрожать от напряжения. Я усадил ее в углу, а сам отправился обратно на улицу. Мне нужна была теплая вода, чтобы она привела себя в надлежащий вид, а заодно и меня помыла.

«Я не какое-то там животное, чтобы спать с ней в таком виде», – подумал я, покидая шатер.

Найдя пару чистых лоскутов и чан с подогретой на огне водой, я вернулся обратно. И стоило мне зайти внутрь, как рыцарь и девушка с неумолимой тревогой начали глазеть на меня. Подойдя к ней, я поставил чан у ее ног, и бросил куски ткани в воду, указав ей, чтобы она начала приводить себя в порядок, на что она, подсев поближе к чану, дрожащими от страха руками, выловила ту мокрую тряпку. Она начала протирать себя, дыша при этом очень часто, но затем, увидев, как я начал сбрасывать с себя одежду, она почти беззвучно зарыдала.

«Видимо, она поняла, зачем я привел ее сюда», – подумал я, смотря на то, с какой завидной выдержкой она держалась, чтобы не издать ни звука. Но как бы то ни было, после того, как она привела себя, а затем и меня в порядок, я уложил ее на свое ложе, и опять, даже тут она смогла снова удивить меня своей, казалось бы, незыблемой стойкостью. Она не сопротивлялась от слова совсем, более того, она не проронила ни звука, ни слезинки до тех пор, пока я не закончил. Немного переведя дух после соития, я поднялся с ложа и, накинув на себя штаны, вновь направился к рыцарю, который, к слову, больше не засыпал. Он смотрел на меня широченными глазищами, что виднелись из-под его шлема, следя внимательно за каждым моим движением. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга как завоеватель и завоеванный, пока рыцарь не пробубнил на своем собачьем языке: