Николай Мокроусов Монструм

Глава 1. Безжалостный.

Отчего россыпи звезд, что на небе ночном так недосягаемы? Отчего они так холодны, но и с тем же столь пленительно прекрасны? Отчего я не могу вознестись к вам, и, будучи в умиротворении раствориться без остатка и сожаления в вашей благодати?

Шелест колышущегося камыша и безмятежная гладь воды – все в округе было на своем месте, все, кроме меня. Неторопливо ступая по старому помосту, я то и дело испытывал некое чувство стыда от того, что на каждый мой тяжелый шаг раздавался отвратительный скрип досок. Мне казалось, что я вот-вот спугну то спокойствие, что царило всюду. Спокойствие, которого так не доставало внутри меня самого. В моем израненном сердце и безумном рассудке царила боль и смятение… и я не знаю, как мне быть со всем этим.

И в тот момент, когда я был в конце старенького помоста и вот уже собирался присесть у его края, как доски, что были подо мной издали громкий скрежет, а затем послышался не менее громкий хруст. Я замер, прикрыв глаза как можно сильнее. Мне стало совестно от того, что я так неуклюж и шумен, я словно почувствовал как само мироздание в тот момент устремило свой взор на меня, на нерасторопного невежу, что решил столь шумно устроиться тут.

В отражении озера звезды были так близки ко мне, что я мог протянуть к ним руку и поймать их в ладони. В какой-то момент я так и сделал, но затем все же передумал, прежде чем успел коснуться воды. В голове пронеслась странная мысль: «Достоин ли я после того, что видел, после того, что сотворил…»

– Где же ты, папа? – послышался усталый и печальный голос. – Отчего я не могу помочь тебе, обладая всей этой силой? – разлетелся далеким эхом голос моей дочери.

– Отныне я потерян и не хочу быть найденным, да и какой от меня теперь толк? Я вновь утратил любимую женщину, лишился старых друзей, которых знал не одно столетие, утратил сына, мой дом разрушен. Испокон веков, как только мы стали семьей, я оберегал всех вас, а сейчас я не способен ровным счетом ни на что, перед лицом угрозы, ранее невиданной мной. В ту ночь, когда Люцифер явился к нам и устроил бойню, я с горечью осознал свою беспомощность.

– Папа, не сдавайся, прошу тебя, ведь ты так сильно нужен мне. Борись, сражайся, прошу тебя, не сдавайся, не покидай меня.

– Вся моя жизнь это череда битв, которым не было и не будет ни конца, ни края. Я устал сражаться, дочь, устал, но я буду это делать ради тебя, и за тебя. Я найду в себе силы, но для этого я должен понять к чему я пришел и куда мне двигаться дальше. Я должен вспомнить с чего я начал, увидеть путь, проделанный мной, расстояние которому – сотни человеческих жизней.

Лютая ненависть стала жечь меня изнутри, и кажется, что ничего другого во мне не осталось. Я жил как завещали нам великие боги: кроваво и без страха в своем сердце. Я строго соблюдал их заветы, я делал все правильно. И если так, то тогда почему вы, боги, отвернулись и покинули меня?

«Люди боятся и ненавидят таких как я. Я не стану лукавить, будто на то нет никаких причин. Они есть и весьма, ВЕСЬМА кровавые, но, тем не менее, не все мы, проклятые, одинаковые. Нас презирают, несмотря ни на что, хотя однажды мы были такими же, как они. Я однажды был человеком. Большинство тех, кого постигла моя участь, всеми силами чего бы им это не стоило, стараются сохранить в себе хотя бы малую толику человечности, и все это несмотря на то, что этой самой пресловутой «человечности» нет и в большинстве самих людей. Но кому есть дело до всего этого, если ты не такой как все? Всем плевать! Все всё уже решили за нас, заклеймив нас монстрами. Монстрами, которыми движут лишь злоба и жажда чужой крови. Хотя честно признаться, во всем этом я вижу немалую долю иронии, злую шутку судьбы, если угодно, так как монстром я был именно тогда, когда был человеком. И как бы то дико и безумно не звучало, лишь став чудовищем, я вновь обрел то, что утратил очень и очень давно: сострадание, милосердие и человечность. Ведь как я уже обмолвился ранее, у судьбы, или быть может, богов, скверное чувство юмора, и будь я проклят еще тысячу раз, если не сам избрал этот путь. Я не лицемер, и не стану винить кого-либо в том, что случилось со мной, кроме себя самого», – с тяжелым сердцем размышлял я, пока не ощутил непреодолимое желание заглянуть в водную гладь, озеро словно взывало ко мне. Отражения звезд исчезли, осталась лишь водная гладь, что была чернее самой ночи. Там во тьме я увидел силуэт Мордрета.

– Что ты хочешь мне показать, озеро? То, что я давно забыл? Но это не так. Я все прекрасно помню.

Затем силуэт Мордрета исчез и все там же в воде я увидел зеленую поляну. Я увидел мой отряд, что пленил и допрашивал двух юных лазутчиков саксов. Едва я увидел лица тех юнцов, как меня тут же обуздала злоба на самого себя. Я хотел отвести взор в сторону, так как знал, я помнил тот день и не хотел вспоминать о нем снова, но я так и не отвернулся, потому что где-то в глубине себя я знал, что я должен смотреть, обязан, после того, что сделал, что совершил.

– Ну и сколько вас в итоге? Сотня, две? – нависнув над двумя мальчишками саксами, грозно спросил Торки.

– Ну что, молчат? – спросил его я, как только добрался до опушки, где Торки со своими людьми поймал двух юных лазутчиков, у которых и молоко толком не успело высохнуть на губах.

– Да вот, молчат, видать, мы не такие грозные, чтобы толковать с нами, – тут же ответил мне Торки, а после добавил, – а быть может, они просто по-нашему не говорят, но то навряд ли, ведь скоро все саксы будут говорить на нашем языке, после того как их бабы понесут от нас. Видят боги, мы покроем всех их женщин, – пошутил он, а после чего мы все засмеялись.

– Ничего, сейчас они у меня певчей птицей запоют, – сказал я, взяв веревки, что лежали рядом с пленниками. – Скьёр, Ольгерт, хватайте путы. Один лезет на эту ель, другой на ту. Хорошенько обвязывайте макушки и бросайте концы ко мне вниз. Ну а уже после спускайтесь, тут будет на что посмотреть.

– Сделаем, Мордрем, – с важным видом ответили они, а после чего принялись выполнять мое поручение.

– Ну что, саксы, пока еще не поздно, может быть, вы все же что-то расскажете мне? – присев рядом с ними на корточки, и посмотрев на них поочередно, спросил я.

– Брат, что они затеяли? Давай им все расскажем, быть может, они пощадят нас… – внезапно запаниковав, залепетал на своем языке младший из лазутчиков, которому было на вид не более шестнадцати зим.

– Заткнись, Бургред! Мы ничего им не скажем, да и к тому же, даже если бы мы и сказали что-то, то эти дикари нас попросту не поймут, а даже если бы и понимали, я бы все равно этим тварям ничего не сказал бы! – гордо воскликнул тот, что постарше.

– Уух, ну тут ты явно ошибаешься, парень, я тебя понимаю, и ты мне все расскажешь, – заговорил я на их языке, на противном языке саксов.

– Ты слышал это, Этель? – вновь заговорил тот, что был помладше, ошарашенно глядя на меня.

– Да, Этель, ты слышал это?! – произнес я с улыбкой, поглядывая на них обоих.

– Проклятый дикарь! То, что ты выучил наш язык, ничего не меняет. Ни я, ни мой брат, ничего вам не скажем. Мы скорее умрем, чем заговорим…

– Мордрем, мальчишки сделали, что ты просил, веревки сброшены, – сказал Торки, подойдя ко мне.

– Отлично, значит, сейчас повеселимся.

Подойдя к дереву, я взялся за веревку и стал тянуть, что было сил, склоняя макушку дерева к земле под всеобщее удивление. После, привязав ее хорошенько к стволу другого дерева, пошёл ко второму, и сделал все то же самое. И как только дело было сделано, я приказал моим людям, что все еще стояли, разинув рты от проделанного мной, привести мне самого младшего из пленных лазутчиков. Мы бросили его на землю и крепко завязали его руки веревкой, что вела к одной склоненной ели, а ноги – веревкой, что вела к другой. Мальчишка трясся и рыдал от ужаса, он молил отпустить его, молил своего старшего брата помочь ему, что, несомненно, было мне на руку.

– Ведите старшего! – проговорил я, вспомнив слова своего отца, чтоб ему пусто было.

«Знать своего врага как себя – это уже пол победы», – говаривал он мне, заставляя учить треклятый язык саксов. Выучив его в набегах, он от чего-то решил учить ему меня, а не Мордрета, хотя сам не единожды говорил, что Мордрет куда смышлёней меня. И как бы мне не хотелось этого признавать, но старый ублюдок оказался прав.

– Ну что, Этель, ты скажешь нам, сколько у вас воинов? – спросил я, как только старшего из братьев подвели ко мне поближе, но он продолжил хранить молчание, как собственно и обещал.

– Видишь вон тот конец веревки? Я сейчас потяну за него, и твоего брата разорвет напополам, прольется кровавый дождь, его потроха разлетятся всюду. Неужто ты хочешь такой участи для брата? Твое молчание, оно того стоит? Просто скажи мне, что я хочу знать, и я отпущу вас обоих.

Этель судорожно смотрел то на меня, то на своего рыдающего брата Бургрета. Он покраснел, и дышал часто, словно задыхаясь, мне были видны его «метания». Так или иначе, он скажет, ведь кровь – не водица. Я бы сказал, что бы спасти Мордрета. Внезапно Этель закрыл глаза, и тяжело выдохнув, все же нарушил молчание и произнес:

– У нас двести девятнадцать воинов.

– Ну, вот и молодчина. Сколько из них лучников?

– Сорок, и с десяток рыцарей верхом на конях, – подавленно отвечал он.

– А остальные, стало быть, просто пехота? Копейщики есть? – вновь спросил его я, взяв рукой за лицо.

– Нету у нас копий, незачем. Мы не знали, что вы уже приплыли и высадились тут. Мы думали, что вы будете здесь лишь к концу дня. Олдермен собрал войско и вскоре мы после вашей высадки должны были напасть на уставших вас, на ваш лагерь пока вы не окопались тут. Именно поэтому мы здесь, мы должны были следить за вашим прибытием и как только вы бы показались на своих кораблях, мы с братом сообщили бы нашим.

– Вот значит как?

– Что, что он говорит, Мордрем? – спросил Торки, едва мы закончили разговор с мальчишкой.

– Ты что, воевода? Или быть может, я перед тобой ответ держу? Потом все узнаешь! – ответил я Торки, не оборачиваясь, а после бросил нож к ногам мальчишки, сказав ему, что он может освободить себя, и чем быстрее он это сделает, тем будет лучше для них с братом. Затем я не спеша направился к связанному Бургрету, пока его брат Этель судорожно резал путы на своих руках ножом, что я бросил ему.

– Слишком долго… – произнес я, схватив веревку, от которой зависела жизнь Бургрета, а после потянул ее.

Пронеслась череда звуков, не совсем понятных: быстрый обрывистый вскрик, шум всколыхнувшихся деревьев, хруст и треск, а затем брызги. Раздался гневный и полный безумия вопль Этеля, когда он увидел, что я сотворил с его младшим братом.

– Лживая тварь! – обезумев, закричал Этель, бросившись на меня с ножом.

Без особого труда я поймал его руку, в которой был нож, когда он попытался меня ударить им. Другой рукой, схватив его за горло, я подтянул его к себе вплотную и, посмотрев ему в глаза, сказал:

– Ты сам виноват в случившемся, ты мешкал, – а после я вспорол ему брюхо его же собственной рукой.

– Возвращаемся обратно в лагерь, мне надо поговорить с воеводой, – сказал я, обтирая руки об одежду еще живого Этеля.

– А что с этим? Добить или пусть мучается? – спросил один из моих людей, едва я отошел от парня.

– Пускай помучается, – сказал я с улыбкой, глядя на мальчишку, что лежал в окружении своих внутренностей и крови, судорожно дергаясь в предсмертной агонии.

Добравшись до лагеря, я сразу разыскал своего младшего брата Мордрета, который и был нашим воеводой в этом набеге. Я поведал ему все, что узнал от тех мальчишек и вместе мы стали обдумывать наши дальнейшие шаги, учитывая открывшуюся нам информацию.

– Получается, их две сотни с мелочью против ста пятидесяти наших и они вот-вот будут здесь… Что-то как-то преимуществом у нас и не пахнет. Надо готовиться к битве – побоища не избежать, – сказал Мордрет с задумчивым видом.

– Постой, не торопись с выводами, дай-ка подумать. Они ведь не знают, что мы, сутки как уже здесь. Саксы наверняка, увидев нас, подумают, что мы прибыли только что, что мы, измотанные дальним плаванием, на трясущихся ногах только что сошли с драккаров. Они будут думать, что преимущество на их стороне, а значит атаковать нас сейчас – более чем разумно в их глазах, – рассуждал я вслух, внимательно осматривая наш лагерь и прилегающую к нему территорию как место вероятной битвы.

– Саксы глупы и трусливы, они побегут прочь от нас, как только мы пустим им кровь, как только мы начнем резать их как скот. Да и к тому же им невдомек, что мы уже успели остановиться в других небольших прибрежных селениях, и погостили чуток, пожиная плоды их гостеприимства, а теперь прибыли сюда полные сил, – сказал некто из приближенных Мордрета, имя, которого я бы не вспомнил, пытайся я хоть сотню зим. – Да и вообще, с чего ты взял, что тот мальчишка сказал тебе правду? Быть может, он солгал тебе и саксов много больше, чем нас?

– Ну, во-первых, я более чем уверен, что мальчишка сказал правду, ибо того требовала от него ситуация. Они хоть и были юны, но явно не глупы и опрятны, точно не из черни, а во-вторых, ты, что еще за хрен и с чего ты взял, что можешь ставить под сомнение мои слова?! – проговорил я, сверля злобным взглядом этого певчего скворца.

– Ну-ну-ну, брат, – положив руку мне на плечо, внезапно заговорил Мордрет, как только я сжал кулаки, переполненный желанием проучить наглеца. – Я думаю, Хафнар хотел сказать… Да не важно, что он там хотел сказать. Мы вырежем всех до единого, кто не пришел бы сюда.

– Да! Мы убьем саксов! – тут же подхватили остальные воины, в числе которых был и мой брат Мордрет, на что я посмотрел на него не совсем одобрительно и теперь уже я положил руку ему на плечо. Я наклонился к его уху и тихо произнес, так, чтобы меня услышал лишь он один:

– Нельзя недооценивать врага, брат мой, до тех пор, пока его башка не слетела с плеч. Неужто ты забыл, чему учил отец?

– Боги помогут нам, брат. Они всегда помогают, – повторил он с незыблемой уверенностью, как в своем голосе, так и в глазах, указывая при этом на руны, что были нанесены на его щит, на что я лишь улыбнулся ему.

– А командовать дружиной тоже боги будут? Или быть может, воевода все же снизойдет? Значит так! – громко произнес я, едва все поутихли. – Мы сворачиваем лагерь, делаем вид, что мы только что прибыли, пусть думают, что мы действительно устали. Нам надо сходу подавить их численное преимущество, поэтому каждый возьмет по копью. Как только саксы подойдут достаточно близко те, кто стоят впереди швырнут в них копья, да так что есть духу. Хороший бросок копья, если не убьет, то попав в щит, напрочь расколет его. И как только дело будет сделано, они отойдут назад, их заменяют следующие, и так далее пока каждый не бросит свое копьё. Затем уже самый крайний ряд закроет всех щитами встречая неприятеля, с которого будет сбита вся спесь. Таким нехитрым действием, если все сложится удачно, мы лишим их передней линии – тех воинов, что будут бежать со щитами. Нам надо лишь заставить их помчаться на нас сломя голову. Для этого мы отведем пятьдесят наших самых опытных бойцов с луками в тот лес, что впереди, – сказал я, указывая на чащу. – Пусть они затаятся там и затем, оттуда в нужный момент обстреляют саксов со спины. Пускай перебьют их лучников, и тогда мы может, и разобьём их. Ну а дальше как ты и сказал «боги помогут нам». Я, и мой отряд можем отправиться в лес и сделать все как надо, мы окажем им достойный бой, как только перестреляем их лучников…

– Нуу, нет! Такая злобная сволочь как ты, брат мой, мне пригодится тут в авангарде, а в тот лес отправится Торки, – засмеявшись, произнес Мордрет.

Хоть Мордрет и был моим младшим братом, и он полагался в вопросах военного дела больше на богов, чем на тактику, тем не менее, дружиной руководил именно он. Я – толковый воин, но далеко не такой хороший лидер как он. В этой дисциплине он явно превосходил меня. Воины его уважают, в то время как меня они попросту боятся. Вообще в отличие от меня, нелюдимого, Мордрет был душой компании и общался со всеми за нас двоих, будь то ярл или кто еще. Он жил вместе со всеми в поселении, в то время как я поодаль ото всех в лесу.

Когда все было оговорено, Мордрет отозвал меня для разговора с ним наедине.

– До меня тут слухи дошли о том, как ты поступил с двумя лазутчиками саксов.

– Дай догадаюсь, Ольгерт и Скьёр?

– А чего ты хотел от них? Они рассказывали о содеянном тобою с горящими глазами, восхваляя тебя до небес, чему я не очень-то и рад, если по совести. Мне казалось, что мы это уже обсуждали с тобой – хочешь убить убей. К чему устраивать зверства?

– Не начинай, Мордрет! Они враги и все тут! Они должны бояться нас и того, что мы можем сделать с ними. Мы всегда с ними так поступали, и будем поступать…

– Мне плевать на остальных! Остальные мне не братья, я говорю сейчас о тебе и только! – повысил на меня голос Мордрет, но затем, выдохнув, и выждав немного, продолжил: – Как ты не поймешь, все это лишь навредит тебе куда больше, чем ты можешь себе представить, и ты станешь, быть может, даже хуже чем был наш отец. Ты этого хочешь!? Для себя, для Свальги, для Логи?! Этого ты хочешь?!

– Не смей! Слышишь!? НЕ СМЕЙ! Сравнивать меня с ним! – не сдержавшись, уже я повысил свой голос на него, а после развернулся и стал уходить, напоследок бросив ему: – Как будет что мне дельного сказать, а не этот бред – найдешь меня, а сейчас извиняй, воевода, у меня дел полно, – злобно проговорил я, уходя.

И вот когда, какой-никакой план боя был готов, все было обговорено, приказы отданы, мы начали то и дело изображать, что мы разбиваем лагерь – уныло и без особого желания. Будучи среди дружины, оглядываясь, я видел множество молодых и неопытных щенков вокруг себя вперемешку с настоящими волками. Хах, ведь когда-то я и сам был таким же. Все мы юнцами, когда перед нами встает нехитрый выбор между плугом и топором, выбираем без колебаний топор. Такой выбор в свое время сделал и я, сделали и они. Тогда я жаждал лишь славы и приключений. Что я мог знать о жизни, что я мог знать о ее правде? Но как бы то ни было, я бы не стал ничего менять, ведь именно только в эти моменты – в моменты битвы я живу.

«Что может быть лучше, чем возвыситься над горами трупов умерщвленных тобой врагов, грея себя сладкой мыслью о том, что ты лучший, ты победил, ты жив, а они нет?»

Больше половины этих щенков уже никогда не уйдут отсюда и это в лучшем случае, а те, кому посчастливится выжить сегодня, превратятся в злобных волков как остальные – свирепых и матерых. Бывалый воин знает, что пустить страх в свое сердце просто, а вот изгнать его оттуда – куда сложнее. Воину необходимо быть стойким, иметь твердую волю, обладать завидным спокойствием мертвеца.

Я как сейчас помню свою первую битву. Помню, как кричал от ярости, что еще кипела во мне. Помню, как закатился безумным смехом, когда битва была окончена, и я кое-как осознал что выжил. Помню, как рыдал, когда ярость все же покинула мое сердце, и я увидел что вокруг меня. Как просто молча стоял среди поляны, усеянной трупами, пытаясь понять, что вообще произошло и как мне жить со всем этим. Как хорошо, что все это давно позади. Сейчас я дышу спокойно, мое сердце не испытывает тревоги, хоть я прекрасно знаю, что в ближайшее время здесь начнется.

– Эй, воевода, – окликнул я Мордрета, указав ему взглядом на трясущихся юнцов. Их требовалось взбодрить, задать им нужный настрой. Мордрет сразу же понял это и потому начал произносить речь:

– Все мы хотим впечатлить Великих, все хотим отправиться в золотые чертоги Всеотца! – громко закричал Мордрет. – И мы обязательно это сделаем, вне всяких сомнений, потому что лишь для этого и живем! Один встретит тех, кто сердцем воин, тех, кто презирает страх, презирает смерть, и вот, что я скажу вам, братья и сестры: я лично такой человек, как и мой славный брат Мордрем, которого вы все знаете не понаслышке. Но что насчет вас? Спросите себя: кто вы? Вы доблестные воины или жалкие трусы?!

– Воины! – закричала дружина.

– Кто? Я не услышал, потому что мне показалось, что не все тут так считают.

– Мы воины! – закричала дружина, донося свой возглас до небес.

– Кто?! Не слышу!

– ВОИНЫ! – яростно закричала дружина, смеясь при этом.

– Вот это мои люди, мои воины! Эй, Мордрем, скольких ты сегодня планируешь отправить в Хельхейм или куда там попадают эти христиане? – прокричал Мордрет, лишь только толпа утихла.

– Столько, сколько осилю, лишь бы мой топор насытился плотью их, напился крови их, а он у меня довольно прожорливый! – прокричал я, подняв отцовский могучий топор над головой.

– А вот и саксы, наконец, пожаловали. Смотрите люди, – закричал Саги, плюнув себе в ладони, а затем растирая их.

Саги не ошибся, ведь из чащи леса, что был впереди, и вправду показался неприятель.

– Давайте, други, начинаем бродить неуверенно, метаемся до тех пор, пока они не подойдут достаточно близко. Все знают, что нужно делать. Настал тот день, пришел тот час, когда Валькирии встретят каждого из нас! – прокричал Мордрет напоследок, и стоило ему это прокричать, как эта фраза тут же начала разноситься средь дружины.

– Ну, наконец-то, а то ты стал утомлять меня своим трепом, – сказал я Мордрету, как только он подошел ближе. – Пока не поздно может, отправил бы сыновей, куда подальше? Молодые они еще, несмышленые для всего этого…

– Не ворчи, это тебе не к лицу. Пускай сражаются, от всего не уберегу, да и не надобно. Мы с тобой были примерно в том же возрасте, когда по первой бились, пускай проявят себя. Ты лучше скажи мне, сам-то готов, брат? – спросил Мордрет, встав передо мной.

– Видит Один, я всегда готов, – ответил я ему, плюнув на лезвие топорища. – А что ты, братишка, ты готов?

– Ты же знаешь, я рожден с мечом и щитом в руках. Ой, и досталось нашей матушке при родах, – закатившись смехом, сказал Мордрет. – Все, становись! Становись, сучье вымя! – закричал он. – Копья вперед. Тем, кто их сменит, приготовиться! Лучники, наизготовку, отпускай, как только они будут под ударом! – кричал он, раздавая приказы один за другим, а затем, похлопав меня по плечу, сказал: – Да будут боги милостивы к тебе, Мордрем. Пусть они присмотрят сегодня за тобой и защитят тебя от всяк опасностей, ведь в этот раз твой черед проставляться по возвращению домой, – довольно удачно пошутил он, чем заставил меня засмеяться.

– Сученок мелкий, шел бы ты на хрен, нечего меня тут по плечу хлопать, я тут старший брат! – все еще смеясь, ответил я ему, пытаясь быть серьезным.

– Как скажешь, брат. Ладно, давай, командуй тут, этот фланг за тобой. Хафнар, давай на правый фланг, я по центру, – закричал Мордрет, уходя, теряясь средь остальной дружины.

Заняв свое место, я чувствовал как мое спокойствие, что царило все это время во мне, стремительно истончалось, а на смену ему приходит волнение.

– Я там, где и должен быть. Делай, что должно и будь, что будет, – произнес я, слова отца, что он однажды сказал мне, при этом глубоко вдыхая заряженный воздух в попытке удержать покидающее меня спокойствие. Враг был близко, он словно обезумев, стал мчаться на нас, желая смести нас со своего пути.