Николай А. Андреев Жизнь Горбачева

Не лежала душа к прокурорской работе

М. С. – выпускник юридического факультета. А что, собственно, значило в советских условиях – выпускник юрфака? Это человек, который призван утверждать право государства на насилие, а уж в насилии советское государство знало толк. И где юристу Горбачёву внести свой вклад в насилие?

Перед М. С. несколько путей – прокуратура, суд, органы правопорядка, КГБ, наука, партийно-комсомольская карьера. Его сокурсники в основном пошли в науку. И он имел такую возможность – профессор Истомин предложил поступить в аспирантуру на кафедру сельскохозяйственного права. Но бурная, бодрая натура М. С. не сочеталась с кабинетными исследованиями. Да к тому же он был уверен: «С так называемым колхозным правом мои отношения были выяснены до конца. Я считал эту дисциплину абсолютно ненаучной». Ну, так если ненаучная, вот он шанс – проявить себя первопроходцем, внести науку в важную сферу.

Не воспользовался шансом.

Видимо, причина в другом: он природой создан для общественной деятельности, потому ему скучна научная карьера – ассистент, доцент. Ну, стал бы, как Собчак, профессором. Язык у М. С. подвешен – лекции бы из него лились вольно. Не привлекла М. С. аспирантура.

Пойти в органы? В те годы – после низвержения Берии – в министерстве госбезопасности была проведена основательная чистка кадров, вакансий объявилось предостаточно. Но и чекистская романтика не увлекала его. Да к тому же в годы войны М. С. находился на территории, занятой врагом, что рассматривалось как компрометирующее пятно в биографии, даже если и очутился в оккупации несовершеннолетним и не по своей воле.

Оснований беспокоиться за своё будущее у М. С. не было. Московский университет дал ему больше, чем юридические знания, – он опробовал себя как комсомольский деятель, и эта сладкая возможность быть лидером среди студентов удовлетворяла его тщеславие и амбиции, которые у него были весьма сильны. Активность в комсомоле и позволяла ему строить прочные планы своей судьбы. М. С. как комсомольский активист входил в комиссию по распределению и знал, что он в числе 12 выпускников, которых направляли на работу в Прокуратуру СССР.

А Р. М. ждала аспирантура, она сдала кандидатские экзамены, подступалась к диссертации.

30 июня 1955 года М. С. получает письмо из Прокуратуры СССР: просим приехать для обсуждения условий работы. В хорошем настроении отправляется он на Пушкинскую 15 – по этому адресу располагается Генпрокуратура. И что же он слышит в желанном здании: «Использовать вас для работы в органах Прокуратуры СССР не предоставляется возможным».

Поворот!

Неожиданный, неприятный.

Почему не предоставляется возможным? Неожиданная причина выясняется. Оказывается, правительство постановило: выпускников юридических вузов в органы прокурорского надзора не брать! Почему? А как раз начала разворачиваться реабилитация жертв сталинских репрессий, и в ЦК КПСС пришли к выводу: потому и случились репрессии, что проводили их молодые, не имевшие профессионального опыта люди. И чтобы этого не повторилось, молодых не подпускать к прокуратуре Союза.

Естественно, в эти тонкости кадровой осторожности М. С. не посвящают, об этом ему станет известно, когда он уже станет Генеральным секретарём. Комиссия по распределению предложила М. С. на выбор: областная прокуратура Томска или Благовещенска, республиканская прокуратура Таджикистана, должность помощника прокурора в подмосковном Ступино.

Что выбрать?

Были у М. С. и варианты зацепиться за Москву. Но пугала проблема жилья – острейшая тогда и на долгие годы. И решили они с Р. М.: поедут в Ставрополь. Всё ближе к его родительскому дому. Если что – отец, мать помогут. «Размышляли мы с Раисой Максимовной над этими предложениями недолго, – вспоминает М. С. – Зачем ехать в незнакомые места, искать счастья в чужих краях? Ведь и сибирские морозы, и летний зной Средней Азии – всё это в избытке на Ставрополье».

Логично.

В направлении М. С. на место работы значилось: «в распоряжение Прокуратуры СССР», зачеркнули «СССР» и поверх строки дописали – «Ставропольского края».

Круг жизненный замкнулся: домой, в Ставрополь.

Горбачёвы съездили к родителям Р. М. – представить М.С как мужа. Молодые и здесь натолкнулись на обиду. У отца и матери претензия: не пригласили их на свадьбу. Да к тому же разочарование: талантливая дочка вместо сияющей Москвы окажется в захолустье, каким тогда смотрелся Ставрополь. И ситуация один к одному как в Привольном: отец благосклонно принял избранника дочери, а вот с матерью, Александрой Петровной, разговор у М. С. не клеился.

Да что там не клеился! Не было разговора. Как утверждает М. С. его поначалу приняли за еврея – обликом смахивал на Рабиновича.

Ставрополь тогда действительно смотрелся если не захолустьем, то глубоко провинциальным. Старый, уютный губернский город. В основном двух – и трехэтажные дома, зелёные улицы.

Нравы – простые, патриархальные. Население – чуть больше ста тысяч.

Запомнилась М. С. огромная лужа перед педагогическим институтом – она сохранялась в любое время года. Избавиться от неё удастся, когда М. С. станет секретарём горкома партии. Промышленность в городе, как тогда говорили, местная – мясоперерабатывающий завод, мукомольный, маслобойный, мыловаренный, кожевенный. Не сказать, что дыра, но у человека честолюбивого вдохновения город не вызывал.

Но выхода у Горбачёвых не было.

М. С. принимают стажёром в краевую прокуратура. После работы у него одна забота – найти жильё. Процесс поиска строился так – идёшь по улице и спрашиваешь у сидящих на лавочках старушек: не сдаётся ли у кого комната? Обошёл М. С. почти все улицы – не нашёл. Коллеги посоветовали: обратись к маклерам. Дали заветный адрес владельца, как сегодня бы сказали, базы данных. Цена услуги 50 рублей, М. С. вручил деньги и получил адреса трёх домов. Один из них – на улице Казанской – и стал домом для Горбачёвых на четыре года.

Жильё – комната одиннадцать квадратных метров, печь. Удобства во дворе, вода из колодца. Из окон – вид на прекрасный старый сад. Из обстановки узкая железная кровать с сеткой, провисавшей чуть ли не до пола. Спать на ней – мучение, а уж если вдвоём, то мучение двойное. Стола не было – под него М. С. приспособил фанерный ящик, в котором отравил багаж из Москвы. Купил два стула. Одежда – на вешалке. Плата – 250 рублей в месяц, это четверть зарплаты М. С. Уголь, дрова, керосин – забота постояльцев.

С хозяевами повезло – интеллигентные пенсионеры. Учителя.

Подробно описываю быт, чтобы было ясно: М. С. и Р. М. знали, что такое скудное существование. Не потому ли, когда они вошли в верховную власть и перед ними открылись возможности, проявилась страсть к роскошным дворцам и апартаментам. Настрадались в молодые годы, вот и прорвалась жажда пожить как белые люди.

Проработал М. С. в прокуратуре ровно 10 дней. Успел ознакомиться с документом, поступившим из обкома партии: «ЦК КПСС с особой силой подчёркивает, что в отношении вражеского охвостья у нас не может быть двух мнений по поводу того, как с ним бороться. Диктатуру пролетариата по отношению к антисоветским элементам должна быть беспощадной. Коммунисты, работающие в органах прокуратуры, суда и государственной безопасности… должны быть бдительными к проискам враждебных элементов…».

Заскучал.

Не лежала душа к прокурорской работе. В университете он был боевым комсомольским деятелем. Ему это нравилось – быть в гуще народа, творить, придумывать, поднимать массы на великие дела. А перекладывать бумаги – и что ещё могли поручить стажёру? – это не для него.

Решил М. С. разведать возможности работы в комсомоле. Пришёл к заведующему организационным отделом крайкома КПСС Николаю Тимофеевичу Поротову. Устно представил, как сегодня бы выразились, резюме: местный, из деревни, выпускник МГУ, с комсомольской работой не просто знаком, а был секретарём комитета комсомола университета – фигура немалая. Поротов выслушал его с интересом. Глянулся М. С. партийному товарищу. Он направил его к первому секретарю крайкома комсомола Виктору Мироненко. И ему М. С. понравился энергией, открытым взглядом, знанием марксистско-ленинской теории, да и диплом знаменитого МГУ – весомый аргумент в пользу кандидата.

Берём!

Было в М. С. обаяние, с первой встречи умел он понравиться кому нужно.

Должность определили – заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации. Для сравнения: приблизительно в это же время Александр Николаевич Яковлев, будущий соратник М. С. по перестроечной истерии, уже надёжно освоился в аппарате ЦК КПСС.

Но встала проблема: М. С., как выпускник вуза, обязан отработать три года по месту распределения. Конфликт интересов. Прокурор края Василий Николаевич Петухов был крайне раздражён. Но и первый секретарь крайкома комсомола фигура весомая, Мироненко через крайком КПСС согласовал переход молодого специалиста на комсомольскую работу.

М. С. сообщит в письме Р. М.: «Со мной побеседовали и, обругав кто как хотел, согласились на мой уход в крайком комсомола». Когда М. С. изберут генеральным секретарём, Петухов, тот самый прокурор, напишет ему: «Сегодня я с огромным удовлетворением думаю о том, что поступил тогда правильно, не встав на Вашем жизненном пути».

Комсомольская работа – сегодня ни понять, ни объяснить молодым, что это было за занятие. Главная функция – проводить линию партию. Был даже такой замечательный слоган – «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“». В нём, в лозунге, немного смысла. Но, как выразился современный деятель, «ты распространяй, а не рефлексируй». Ну, тогда до такой тонкой штучки, как рефлексия, тогда не додумывались. Да и вообще сомнений никаких не возникало.

ВЛКСМ реальной властью, казалось бы, не обладал. То, чем занимались комсомольские работники, можно условно назвать ролевой игрой в управление. Они руководили первичными комсомольскими организациями, проводили пленумы, составляли отчёты, и при этом получали вполне реальный управленческий опыт. К тому же они находились в постоянном контакте с соответствующими структурами КПСС, то есть с настоящими управленцами. Они учились, они готовились взять управление в свои руки.

Была хорошо поставлена система кадровой работы. Сначала присматривались ко всем – часть переводили на ступеньку выше. Потом – на освобождённую работу в комсомольские органы. Там себя проявил – в партийные органы. А дальше – хоть до Кремля. Вот этот путь и прошёл М. С.

Кстати, ничем эта система не отличается от подготовки политиков на Западе. Там тоже у каждой серьёзной партии есть своя молодёжная организация. Через них прошли и Миттеран, и Камерон, и Тэтчер, и Клинтон…

Начинал М. С. с самой первой ступени комсомольской карьеры – был, как помним, секретарём комсомольской организации школы, а в МГУ – факультета. Член комитета комсомола университета. А это – больше чем райком комсомола.

В крайкоме комсомола М. С. приняли, как своего. Тогда в комсомольских комитетах всех уровней было полно славных простых ребят и девчат. Они были наивны и непритязательны. К комсомольской деятельности относились ответственно. Это позже, во второй половине 60-х годов начал выкристаллизовываться особый тип комсомольского бюрократа, функционера, которые сочинили выражение сидеть на комсомоле. У Бовина такие наблюдения над комсомольским активом того времени: «Любопытный народ были эти комсомолята. Ловкие, оборотистые, зубастые. Настоящие доктора бюрократических наук, академики интриг. Беспринципные, циничные. Готовые служить любой власти, если эта власть готова оставлять кусочек властного пирога младшим братьям по аппаратному разуму».

К М. С. это относится в значительной мере.

М. С. на первых порах строил из себя столичную штучку. Крайкомовские ласково посоветовали ему: «Знаешь, Миша, мы тебя уважаем и за знания, и за человеческие качества, но ребята в аппарате обижаются, когда в разговорах с тобой выглядят как бы неучами или хуже того – дураками. Разве их вина, что кончали они лишь вечернюю десятилетку?» Понял М. С., что не нужно чересчур демонстрировать свою учёность и козырять знанием Римского права.

Комсомольская работа – это встречи с людьми, новые знакомства. Разговаривать М. С. умел, любил. Болдин, его помощник уже в генсековские времена, свидетельствует: «Та пора оставила в его душе много добрых воспоминаний. Нередко вечерами он вспоминал те годы, рассказывал, как мотался по станицам, проводил собрания, организовывал диспуты и ответы на вопросы».

Первая командировка М. С. – на село. Поручено проверить, как выполняется постановление крайкома о подъёме животноводства.

Жизнь ужаснула М. С.

Уж, казалось бы, его, который знает крестьянский быт, крестьянский труд, невозможно чем-то поразить. А вот поразила неприглядная действительность. Он так описывает впечатления от командировки: «Внизу, в долине, по обе стороны речушки Горькая Балка, раскинувшись километров на двадцать лежало село. Насколько хватало глаз виднелись хаотично разбросанные низкие мазанки, курившиеся дымком, чёрные корявые плетни… Где-то там, внутри этих убогих жилищ, шла своя жизнь. На улочках ни души. Будто мор прошёл по селу… И я подумал: вот почему бежит из этого Богом забытого села молодёжь. Бежит от заброшенности, от этой жути, от страха быть похороненным заживо. Я стоял на пригорке и думал: что же это такое? Разве можно так жить?»

Вопрос разве можно так жить? – подразумевает ответ: нет, не можно! Надо что-то делать! А что делать? Кажется, что даже став генсеком, чьё могущество простиралось на одну шестую часть планеты, М. С. так и не нашёл вразумительного ответа на этот вопрос. Только и сформулирует примитивное: больше социализма! А как понимать социализм, и что такое больше – неизвестно. Но мы забегаем далеко вперёд.

Он был одинок в Ставрополе.

С другими комсомольскими деятелями отношения чисто служебные. Впечатления о работе, о командировках переполняли его, а обсудить – не с кем. Самый близкий, родной человек – в Москве. Потому раза два-три в неделю писал письма Р. М. Она хранила их. В книге «Я надеюсь…» опубликовала отрывки из некоторых. Вот один из них: «Сколько раз я, бывало, приеду в Привольное, а там разговор о 20 рублях: где их взять, при том что отец работает круглый год. Меня просто захлёстывает обида. И я не могу (честное слово) удержать слёз. В то же время думаешь: а ведь они живут ещё неплохо. А как же другие? Очень много надо ещё сделать. Как наши родители, так и тысячи таких же заслуживают лучшей жизни».

Люди заслуживают лучшей жизни… Заслуживают – это да, но почему эта лучшая жизнь не наступает? Война, бесспорно, обрушила многое. Но всё равно пусть медленно, пусть по сантиметру, но жизнь должна улучшаться… М.С не заметил, что улучшается: Привольное осталось таким же, каким было, когда он уехал на учёбу в Москву. И люди всё так же тяжело трудились, а жизнь, как и до войны, оскорбительно нищенская.

И ощущение: никакого просвета впереди. А он должен воодушевлять юных на великие дела. А как? Что говорить людям? Рисовать картины светлого будущего? Верил ли он сам в светлое завтра? Он же видел, как его родители трудятся от зари до зари – и нищие. А ведь не бездельники, не лентяи. Да тут ещё Никита Сергеевич выдвинул лозунг: «Догнать и перегнать Америку!» Перегнать по всем показателям – по выплавке металла, по надоям молока, по косовице валков. М. С. искренне верил, что можно что-то сделать на родной земле.

Поездки по краю совсем не бесполезны – и для М. С., и для тех, к кому он приезжал. Комсомольцы – и не только они – собирались послушать приезжего. Тогда, говоря современным языком, на селе был информационный вакуум. Радиоприёмники – предмет роскоши, газеты доставлялись с большим опозданием, телевизор – вообще из области фантастики. Потому живой человек из столицы, – а Ставрополь для сельских всё равно что Москва, – оказывался в центре внимания. М. С. по приезде зазывали в клуб, который представлял обыкновенную избу, разве что размерами побольше. Народ устраивался с семечками по лавкам. А что приезжий мог рассказать? Да всё то же, что прочитает в «Правде» или «Комсомольской правде», «Блокноте агитатора», но и этого было достаточно, чтобы сойти за умного, знающего.

Комсомольская работа – это не только разговоры и политинформация. Это и организационная деятельность. То и дело вспыхивал то всесоюзный почин, то ударное начинание, то пропагандистская кампания. И нужно было, как тогда выражались, поднять комсомол на… На что поднять – тут уж заботились партийные органы. Тогда правил Хрущёв, а он был большой затейник. То одно придумает, то другое. Одна пропагандистская кампания за другой: кончается неделя ухода за утятами, начинается месячник прополки кукурузы, потом все на вахту в честь революционной даты… И всё согласно тому же железному лозунгу «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“».

Отсебятина не приветствовалась. М. С. почувствовал это на себе.

Человек он был чувствительный. Увидел страшную картину в селе Горькая Балка. А сколько жалоб посыпалось на него, когда начал разговаривать с людьми. Для народа он не инструктор крайкома комсомола, а важное государственное лицо. И возникла у М. С. идея: организовать кружок культурного и политического просвещения молодёжи. С этой идеей он пришёл в райком партии – к секретарю. Казалось бы, дело благое. Секретарь выслушал – ничего не сказал. А возвращается М. С. в Ставрополь – его тут же вызывают в крайком партии. Говорят: «Поступил сигнал от секретаря райкома, что приезжал какой-то Горбачёв из крайкома комсомола и, вместо того чтобы наводить порядок, укреплять дисциплину и пропагандировать передовой производственный опыт, стал создавать показательные кружки». М. С. был ошарашен: он же из самых лучших побуждений собирался заниматься просветительской работой, а ему предъявляют обвинение.