Ванечка

Никита Королёв
Ванечка

Планшет долго лежал у нее под дном одного из ящиков, хоть она и знала о его возможной дороговизне. Просто надо было переждать. Как и любой другой обитатель темных и вонючих нор, делая что-то непорядочное, она сначала высовывает свой чуткий подрагивающий носик. И лишь убедившись, что ей ничто не угрожает, она ступает своей маленькой толстой лапкой в этот большой и опасный мир.

Выждав сорок дней (обитатели беспросветных пучин очень суеверны), горничная сделала первый шаг – проверила, работает ли планшет. Она снимала блокировку, и на экране появилось последнее открытое приложение – «Заметки», а в «Заметках» – текст.

«Наш дом стоит прямо на кладбище. Сначала мы жили просто рядом, но потом папа вытащил из земли несколько крестов, перетащил их в сарай и обнес забором освободившийся кусочек кладбища. Мне так рассказывала мама, потому что это было еще до моего рождения. Мой папа – добрый человек, но иногда (в последнее время – все чаще) он возвращается домой каким-то странным. Походка, как будто он долго крутился на одном месте, а теперь пытался идти прямо. И взгляд какой-то мутный, словно его вот-вот стошнит. Порой так и случалось. Придя домой, он брел на кухню и сидел там всю ночь: молча курил или бормотал что-то себе под нос. И время от времени на свое бормотание он мог ответить уже криком. Часто к нему еще приходил друг, и тогда они громко смеялись, а с кухни то и дело доносился стеклянный звон, но это ничего – можно было просто укрыться подушкой и заснуть. Но после того, как друг этот одолжил у нас виллы, больше он к нам не приходил – видать в поле завал. У нас и у самих дел по хозяйству было невпроворот, но папа все сидел и сидел – думал, видимо, о чем-то. На кухоньке нашей не протолкнуться, и туда никто не шел, пока он там сидел. Но если мама вдруг выходила к нему, случалось нехорошо, очень нехорошо.

Спустя всего минуту она начинала громко кричать, а еще слышались какие-то хлопки и грохот. Мама вбегала к нам с братом в комнату и пряталась за нашими кроватями, а папа рычал, страшно рычал, произнося какие-то нехорошие слова, которые мама нам запрещает говорить, и как-то неуклюже размахивал руками, как будто пытался прибить муху с завязанными глазами. Мне было очень страшно, и я натягивала одеяло повыше, чтобы ничего не видеть. Но входя к нам в комнату, папа постепенно успокаивался, руки махали все слабее, а потом совсем опускались. Он останавливался посреди комнаты, делался каким-то озадаченным и сонным, словно забыл, зачем сюда пришел, и брел обратно на кухню, снова бормоча себе что-то под нос. Но каждый раз расстояние до наших кроватей уменьшалось. И вот однажды он все-таки дошел до мамы, схватил ее за волосы и стал трясти. Она звала на помощь, а он тряс, она кричала, а он тряс, она плакала, а он все тряс. Алешенька, братик мой, был ближе к ним. Он кричал: «Отпусти маму! Отпусти маму!», ревел, корчился и метался по кровати, как зверь в клетке, но не мог слезть, словно мы играли в «Пол – это лава». А я укрывалась под одеялом и очень боялась, что со страху у меня сердце выскочит; я чувствовала его стуки в своих ногах и молилась, чтобы оно вернулось на место. А вскоре папа и на нас разозлился. Он подходил к кровати Алешеньки, когда тот в слезах елозил по ней, поднимал его за руку и тоже начинал трясти. Папа пинал Алешеньку коленями, держа в воздухе, как мальчишки иногда пинают футбольный мяч, бил свободной рукой, а Алешенька, бедный, весь извивался и уже надрывно визжал. Я не понимала, зачем папочка делает это, зачем тратит так много сил на наше воспитание, что на следующий день просыпает всю работу в поле и встает только к вечеру, весь уставший и вялый. Ведь как мы будем слушаться, если нам стало почти нечего есть?

Рейтинг@Mail.ru