Поколение XXX, или Порнодиссея

Никита Королёв
Поколение XXX, или Порнодиссея

I. my strange addiction

Мастурбировать я начал, кажется, лет с четырнадцати. Передёргивать затвор, гонять лысого, душить змея, рукоблудничать, дрочить. Все эти глаголы и эвфемизмы уже одним своим звучанием предупреждают нас об опасности. Но, как бы то ни было, для меня всё началось на школьном дворе, когда один мой одноклассник делился с остальными новоприобретённым опытом: «Так хорошо, а дальше уже совсем не хочется». Это «а дальше уже совсем не хочется», когда чарующая, страстная нега превращается в нелепое трение двух кусков мяса, – до сих пор для меня остаётся замочной скважиной, за которой смутно виднеется ужасающая разгадка человеческой природы.

Разговор этот я подслушал, стоя за деревом, тогда как ребята маялись у турников. С ними, с ребятами, меня объединяла только любовь или, скорее, тяга к порнографии; но если они предпочитали «Порнозвезду» Фараона и ЛСП, то мне больше по душе были «Певец и актриса» Нойза МС. С девочками у меня также не заладилось – кажется, я был не очень красив: покатые плечи, курчавые секущиеся волосы, которые я постоянно высветлял, чтобы прикрыть намечающуюся рыжину, крысиное лицо и крысиный же голос. Если бы крысы, конечно, умели разговаривать.

Поделившийся же был самым сильным из нас, о чем регулярно и весьма больно всем напоминал. Всем, кроме меня – видимо, боялся подцепить аутсайдерство.

И можно подумать, что при таком положении в классе я хотя бы учился на отлично. Но и это было не так. Случались, конечно, моменты, когда я вырывался вперёд под учительское «Ведь можешь, когда хочешь!», но чаще всего я просто не понимал смысл творимых под жужжание потолочных ламп штудий, и это непонимание, никогда не покидавшее меня, временами даже обострялось, превращаясь в тихий апатичный бунт – в бунт даже против самого бунта, зачинщики которого рисуют на стенах, сочиняют матные стишки о школе и грезят о том, чтобы она как-нибудь, волею судеб, сгорела. Меня же порой не хватало даже на то, чтобы прогулять уроки, так что изо дня в день я сидел в классе, сливаясь с персикового цвета стенами.

Но вернёмся к тому разговору. Казалось бы, и что тут такого? О чём только не треплются на школьном дворе. Но именно этот разговор был неким напутствием в страшный и неизведанный мир рукоблудия.

И вот, лёжа на диване и играя в «Наруто» на третьей «соньке», я загляделся на Сакуру (не дерево, конечно, но ту ещё доску) и почувствовал желание. Руки сделали всё сами собой, и от неожиданно привалившего счастья я упал с дивана.

Свой зрительский путь я начал с классики, с Саши Грэй и заблюренных окошек Яндекс. Видео, при нажатии на которые открывался маленький портал в подворотню Интернета. И в этом смысле я был вполне себе моногамен. До тех пор, пока мой единственный друг, когда я был у него в гостях, не рассказал мне про один порносайт. Залез я на него прямо у друга в туалете. До сих пор помню свой восторг перед открывшимся раздольем: сортировка по категориям, студиям, актрисам. Как выяснилось, прежде я был очень даже аскетичен в своих запросах.

С тех пор много воды со скомканными бумажками утекло в канализацию. И, взрослея, приобщаясь к думам великих мыслителей, постепенно я стал испытывать чувство вины за своё почти ежедневное грехопадение, а вместе с ним – какое-то подозрение и даже страх. Неужели вот так просто мне может быть хорошо? Не мараю ли я своё тело и свою душу? Может быть, я от этого раньше умру? Мне было хорошо известно, что самый короткий путь – путь на дно, и всякий раз я пытался разглядеть его черноту под своими подрагивающими ногами. Желая во всём разобраться, я полез в интернет. И на этот счёт он оказался крайне уклончив, чем только ещё больше укрепил меня в моих опасениях. Форумная медицина лишь грозила своим дряхлым пуританским пальцем, приговаривая: «Ослепнешь!», но ей тут же возражал закусывающий губу и уносящийся в рай Билли Джо из Green Day, мол, это просто миф.

Даосы бархатистым полушёпотом предупреждали, что не стоит так бездумно расплёскивать свою жизненную энергию, а критик Белинский едко заметил на смерть Гоголя: «Вот что с человеком делает онанизм».

В общем, чем ослепнуть от мастурбации, быстрее можно было оглохнуть от этого диссонирующего хора рецензентов. Единственное, что я понял наверняка, – это то, что, протянись мировой порнопровод на пару веков раньше, не было бы двух Мировых войн и всей классической литературы.

II. Мелисса

Это случилось со мной в марте моего одиннадцатого класса. Я, как всегда, ходил в школу, на допы, возвращался домой и после недолгого торга с самим собой рыскал среди чёрно-оранжевых окошек, ища то, за которым притаилось моё счастье. Если говорить откровенно, оно никогда не ждало меня лишь за каким-то одним. Уже выйдя на финишную прямую, я бегал между ними, как между клумбами, силясь нарвать как можно больше цветов, зная, впрочем, что после финиша они окажутся пожухшим бурьяном. Ведь, как известно, «а потом уже совсем не хочется». Но однажды, пребывая в тихой грусти после многомиллиардного геноцида и неспешно зачищая его следы, я вдруг обнаружил, что, закрывая глаза, на сомкнутых веках я вижу фантомные образы, словно бы фотовспышкой выхватываемые из темноты. «Всё в порядке, – подумал я, – такое со мной и раньше случалось». Только вот привычной откровенностью эти мелькающие кадры не отличались. Наоборот даже – им была присуща какая-то совсем новая целомудренность: её тонкие руки, старательно моющие посуду, чуть высунутый кончик языка и наивно-сосредоточенный взгляд. Я вгляделся в образ, стоящий, как живой, перед моим мысленным взором. Хрупкая девичья фигурка, никак не обозначенные хилые груди, которые мне всегда были безразличны, русые, завязанные в домашний пучок волосы и хрустальные глаза. Её звали Мелисса Ласт. Это был вполне типичный для индустрии, томно-шепчущий псевдоним, но для меня он приобрёл роковой, последний смысл.

Теперь она мерещилась мне везде: в той, которую Бог вывел из «пекловых глубин», когда мы читали на уроках Маяковского, в обезличенной женской фигуре из учебника по анатомии, среди прохожих… «Что ж, и такое со мной бывало, – утешал я себя, – просто нашёл фаворитку, к которой ещё пару деньков буду пробираться через дебри окаянных тел».

Кое-как дотянув до конца дня, я пришёл домой и без каких-либо торгов и фальшивых прелюдий направился курсором прямо к ней.

Однако внезапно для себя я обнаружил, что мне совсем её не хочется. Более того, один вид её обнажённого тела вызывал у меня лишь желание стыдливо опустить глаза. Я притронулся к себе и почувствовал в паху какую-то странную немощь. Я знал, что в любой момент могу открыть другое видео и снова почувствовать себя мужчиной. Но и этого мне совсем не хотелось. Я нажал на красный крестик в углу экрана, выключил монитор и застыл в оцепенении, слившись с комнатной темнотой.

Не знаю, сколько я провёл в этом болотистом забытьи, пока один из его обитателей не кольнул меня в сердце новой, будоражащей кровь идеей. Идеей найти её, найти Мелиссу. В ответ на этот наглый сердечный выпад в голове тут же затолкался рассудок. Это не просто смешно, стыдно и странно – это невозможно. Чтобы хотя бы приступить к поискам, я должен получить американскую визу и перелететь Атлантический океан, в конце концов, у мамы отпроситься… Тут я заметил, что все эти доводы рассудка понемногу становятся пунктами плана. Безумного, скорее всего, сиюминутного, но всё-таки плана. Главное сейчас было не совершать резких движений. Для начала можно найти что-нибудь про Мелиссу в интернете.

25 лет, живёт в Лос-Анджелесе, ездит на красном кабриолете «мазда», встречалась с неким Брендоном Бэкстером (гиперссылки нет), сейчас, кажется, одна – вот всё, что сказала Википедия, где Мелиссу, кажется, посещали нечасто. Все её профили закрыты. Наверное, от таких, как я.

Стараясь не унывать, я залез на какой-то англоязычный сайт наподобие нашего «Циана», чтобы полистать объявления об аренде калифорнийских коттеджей. Я знал, что даже крупные киностудии обычно арендуют для съёмок помещения, потому как тайно вожделенная всеми полигамия тяготеет к смене не столько партнёра, сколько обстановки. Наверное, поэтому умирающую любовь едут реанимировать на юга, а первое, что вылетает в форточку взятой в ипотеку однушки, – это секс. И ничто так не привлекает в творимом на экране половом акте, как его непринуждённость, какая-то мотельная мимолётность. А ведь самое главное, что она не мнимая: когда прозвучит заветное «Снято!», актёры встанут друг из-под друга, оботрутся, помоются и разъедутся кто куда на своих спорткарах, оставив за бампером очередной опороченный дом. Те же порностудии, которые приобрели оплот любви в собственность, выглядят наивными дурачками, снимающими семейную сагу.

Итак, я отфильтровал объявления по геолокации и стал искать знакомый интерьер. В другой вкладке у меня было открыто видео с участием Мелиссы, – и я не помню, чтобы хоть когда-нибудь эта червоточина в бездну наслаждения зияла на моём экране так буднично. Я даже забыл открыть её в режиме инкогнито – и без каких-либо томлений игнорируя передний план, разглядывал угловатые минималистичные декорации.

Параллельно тому я шерстил карту Лос-Анджелеса, и периодически, при взгляде на названия некоторых мест, у меня кружилась голова, словно бы в этот момент меня шарахало всей тяжестью связанных с ними культурных ассоциаций. Такое со мной бывало разве что в старых церквях, затерянных в русской глубинке, куда мы ездили с мамой на экскурсии.

Объявлений было около трёх тысяч, и к пяти утра я просмотрел только в районе двухсот. Глаза уже слипались, обжигаемые светом монитора, и я начал отсчёт последней десятки объявлений, после которой пойду спать. На восьмом я нашёл что искал. Этот коттедж на первый взгляд ничем не отличался от сотен других: та же ванная римского масштаба и немецкой технологичности, те же стеклянные лестницы и широкие, ханжески заправленные кровати. Только в гостиной, напротив камина, стоял здоровенный кожаный диван зелёного цвета, будто хромакей, дающий монтажерам бесконечный простор для фантазии. Да, сомнений быть не могло – это действительно тот самый коттедж, чуть севернее Беверли Хиллс, где дороги уже петляют, взбираясь на пригородные холмы, а роскошные дома брезгливо пятятся друг от друга.

 

Я понимал, что искать Мелиссу в этом доме – всё равно что искать рок-группу на одной из остановок их мирового турне. Но теперь на карте мира была булавка, которая скрепляла мои цифровые грезы с реальностью.

Уставший, но довольный я выключил компьютер и лёг в кровать. А засыпая, я нежился в мыслях о предначертанности происходящего, о которой громче всего говорила счастливая восьмёрка, пометившая собой то самое объявление. Но мою радость, почти до макушки уже укрытую сном, омрачила подлая непрошеная мысль: «Это был последний шаг перед точкой невозврата – дальше крестика в углу экрана уже не будет». Думая об этом, то соглашаясь, то противясь, я ещё минут двадцать ворочался, после чего, наконец, уснул.

III. Казахстан (с подъелдыком)

После школы я позвонил Антону, своему другу, живущему в Америке. Окончив нашу школу, имея благодаря родителям двойное гражданство, он полгода назад переехал в Лос-Анджелес, где у него живёт родня. Антон был самым чистоплотным и культурным заводилой из всех, кого я видел на школьном дворе, капитаном футбольной команды. И это не калька с второсортной американщины – он и правда ещё в московскую бытность зарегистрировал собственную футбольную команду, название которой я не могу здесь привести по юридическим соображениям.

Познакомились мы с Антоном, когда я, чем-то его сильно выбесив, бегал от него по всему школьному двору. Уйдя от погони, я наябедничал его бабушке, а она наябедничала моей маме, и в итоге наказали меня. Но как-то так получилось, что с того момента, пересекаясь в коридоре, мы с Антоном здоровались и даже перекидывались парой фраз. А в прощальный вечер перед его отлётом все были так растроганы, что мы, кажется, стали друзьями. Теперь он был Энтони и учился в двенадцатом классе лос-анджелесской школы, где у него даже обнаружились любимые предметы.

Так вот, мы созвонились, справились о делах друг друга, и я перешёл к делу – сказал, что хочу на каникулах перед четвёртой четвертью поехать в Америку, и стал расспрашивать, как мне получить визу.

В течение получаса Антон рассказал мне всё: и про анкету на сайте посольства, и про телеграм-ботов, которые за определённую сумму записывают тебя на собеседование, и про то, что проходить его лучше всего в Казахстане – мол, процент одобрений там больше. Помимо всех нужных ссылок он скинул свой американский адрес, на который я могу сослаться в разговоре с визовым офицером. Но он предупредил меня, что шанс получить визу у меня не велик и что мне всеми силами и бумажками нужно убедить работников посольства, что здесь, в России, мне тепло, вкусно и комфортно.

«Что ж, – решил я, – слона едят по кусочкам; начнём с анкеты».

Её я заполнял две ночи – благо, всё предусмотрено, и вписанные данные можно выгрузить с сайта архивом, чтобы потом, вернувшись, продолжить с того места, где закончил. И, пока заполнял, я узнал о себе много нового – как будто заглянул в резонатор гитары, где иногда клеят бумажку с названием модели и серийным номером. Сама анкета называлась DS-160, где 160 было размером консульского сбора в долларах. И, предвидя чугунно-мостовые затраты, я утешал себя тем, что 160 без остатка делится на счастливую восьмерку, давая число 20, магией которого была овеяна вся моя жизнь. Всё значимое в моей жизни и жизни моих кумиров происходило в двадцатых числах. Двадцатка же без примесей в частном означала чистую энергию, нерушимое намерение, с которым мне и океан под силу было переплыть. И тогда я действительно в это верил, двигаясь словно бы на шарнирах, преодолевая тысячи километров, невозмутимо кликая «Оплатить» и тратя всё то, что заработал созданием сайтов на Тильде для левых фирм, которым нужно было дёшево и сердито. Ах, если бы я только знал тогда, в чём настоящая причина этой моей решимости…

Итак, я распечатал подтверждение заполненной анкеты и заплатил пять тысяч телеграм-боту, чтобы он записал меня на собеседование в визовый центр. Ждать нужно было до четырёх недель. Но уже через две мне пришло уведомление об успешной записи. Нужно было ехать в Казахстан. Сказав маме, что у нас школьная экскурсия (хвала руссичке, которая и вправду, бывало, увозила нас за тридевять земель на целую неделю), я выцепил дешёвый авиабилет и полетел в Алма-Ату. Все дни и ночи, и в полёте, и перед ним я, как мантру, заучивал реплики на английском о себе и о целях моей поездки: «My name is Evgeny, I'm eighteen, I'm a student, I'm going to USA for touristic purposes, I'll stay in my friend's house in Los-Angeles, I want to stay there for one week»[1]. Дело в том, что у меня какое-то нервное расстройство, что-то вроде дислексии, из-за которого я почти не могу ни читать, ни говорить по-иностранному на публике, хоть бы и очень усердно учил язык. Когда меня, сидящего за первой партой, просят прочитать что-нибудь с электронной доски, буквы начинают расплываться перед глазами, а после я даже не могу вспомнить, о чём читал; если же нужно на ходу дать развёрнутый ответ, я путаюсь в элементарной грамматике, потея и чувствуя, как вокруг моей шеи словно обвивается удав. В школе это незначительное обстоятельство никто не учитывает, поэтому по английскому и испанскому у меня сплошные тройбаны, да и те нарисованные. Собственно, потому, не имея особого выбора, я и стал технарём.

Прилетев в Алма-Ату, я поселился в самом дешёвом хостеле – тараканы и выгнанные из дома мужья прилагаются. Благо, собеседование было уже на следующий день, а сразу после меня ждал обратный рейс. Хоть люди здесь и говорили по-русски, я как будто попал на обратную сторону пакета из-под сока.

Уже вечером, когда я сидел на кухне и ел свежезаваренный дошик, ко мне подвалил какой-то мужик средних лет, кажется, только вкусивший холостяцкой жизни и ещё неумело ей затягивающийся.

– Откуда, пацан? – спросил он, вероятно, чтобы хоть как-то отвлечься от тягот сухого закона, действующего в хостеле.

– Московский, – ответил я, пытаясь подражать его развязному тону.

– А чё сюда приехал?

– Визу получать. В Америку.

– В Америку? А зачем тебе в Америку? Баб цеплять?

– К подруге еду.

– А чё она там забыла, в Америке?

– Она порноактриса.

Некоторое время мужик молчал, как будто выбитый из седла.

– Ну… ты смотри, они там все… с подъелдыком, – с искренней опаской сказал наконец он. Я даже не стал спрашивать, что это такое, и мужик, налив себе в кружку кипятка, ушёл пить его в свою (то есть в нашу) комнату.

Утром мою только проснувшуюся, беззащитную голову осаждали мысли: «Что я делаю? Что я забыл в Казахстане посреди рабочей недели? Какая виза, какая Мелисса? – у меня экзамены на носу!..» Я быстро привёл себя в чувство, вернее, заглушил их плеском утренних процедур, после чего отправился по навигатору в визовый центр.

Я сидел перед маленьким окошком в мир большой свободы: американский флажок, рядом – ультрафиолетовая лампа для проверки документов, а за столом – седоватый дядя в костюме и с бейджиком, разумеется, улыбающийся, как будто только загнавший в гараж свой пшеничный комбайн.

Как выяснилось, реплики я заучивал понапрасну – собеседование проходило на русском языке. Меня спрашивали о целях поездки, о жизни в России, нормально ли я учусь, подрабатываю ли и, конечно, почему я поехал получать визу именно в Казахстан. На последнее ответил, что в Москве почти невозможно записаться на собеседование. Я улыбался, держал себя спокойно, старался не мямлить, но после этого вопроса повисла тишина, прерываемая лишь стуком клавиш. Наконец, я не выдержал и добавил, что у меня здесь живёт родственница. Визовый офицер тут же перестал печатать, и я понял, что это была проверка на «прочность», которую я не прошёл. Собеседование длилось от силы минуты две, после чего мне вернули документы и с большим сожалением сказали, что вынуждены отказать мне в визе.

И уже в самолёте, несмотря даже на потраченные деньги, я почувствовал величайшее облегчение. Ведь нет ничего прекраснее, чем найти предел своих возможностей и обессиленно выдохнуть. А вся эта авантюра давно, если быть честным, протухла. И я был рад тому, что я из неё выпутался, пускай и с незначительными потерями.

Я вернулся домой, окунулся с головой в учёбу, и цифровая романтика, со всеми её Дульс-xxx-синеями, как-то сама по себе задернулась тафтой сердечного безмолвия. Но в голове моей зрел план – настолько безумный, что узнал я о нём лишь тогда, когда покупал билет на самолёт в Мексику.

IV. Тихуана

Приближались каникулы перед четвёртой четвертью. Как-то, когда мама только вернулась с работы (она работала главным инженером в цеху, где на тюбики пасты ввинчивают крышечки), я объявил ей, что на каникулы еду за границу. Не поинтересовавшись, куда именно, разрешение она не дала, сказав, что скоро экзамены и мне надо готовиться. Все уверения в том, что пробники я пишу на высокий балл, конечно, не подействовали. Наконец, после долгих споров, был поставлен ультиматум: я смогу поехать, только если сдам все предметы в центре подготовки не ниже девяноста баллов.

Я согласился и, запершись в комнате, просидел над пробниками вплоть до конца четверти.

Репетиционные экзамены, как и полагалось, проходили в разные дни и в надлежащей безвоздушной обстановке. Через неделю пришли результаты. По физике у меня было 94, по профильной математике – 96, а по русскому – ровно 90. Придя домой с победой, я, однако, обнаружил там только запертый на замочек чемодан. Мама призналась, что никак не могла предположить, что я наберу столько баллов – родительское собрание она в последний раз, кажется, посетила, когда я учился в пятом классе и был, откровенно говоря, ретардом. Что ж, тем легче мне было в одну ночь покидать вещи в рюкзак и сесть на аэроэкспресс до Домодедово. Наутро, когда уже загорелись лампочки «пристегните ремни» и голос в динамиках попросил выключить мобильные устройства, позвонила мама и с тихой заспанной злобой сообщила, что по возвращении я могу ехать сразу к бабушке – мои вещи будут ждать меня там. Я поблагодарил маму за долгие годы сотрудничества и, повесив трубку, выставил авиарежим.

В девять часов вечера наш самолёт приземлился в Тихуане. Аэропорт находился в черте города, поэтому от него я пошёл пешком. У меня не было даже брони в отеле – всё это время я жил экзаменами и перед отъездом успел только снять в банкомате сто долларов. Так что моё путешествие всё больше походило на передачу «Орёл и решка», где я был самым что ни на есть Бедняковым, а моя Настя ждала меня за двумя высокими ржавыми стенами, между которыми – разровненный песок, запоминающий каждый нелегальный шаг.

К ночи я оказался на бурлящих толпами центральных улицах. Всюду мерцали неоновые вывески, между которыми зияли прорехи тёмных подворотен. Именно в них, а не на бестолково гремящих бульварах, наверное, делались все дела, но без проводника – говорил отсиженный двенадцатичасовым перелётом центр безопасности – туда лучше не соваться.

Наконец, отойдя чуть от центра, я набрёл на неприметный хостел, который своей умирающей вывеской как бы подмигивал моему почти пустому кошельку.

За стойкой сидела улыбчивая смуглянка в очках, я расспросил её по-испански: все здесь говорили на языке простом, рабочем, так что мои нервные загоны почти не давали о себе знать. За пятнадцать долларов в сутки мне предоставлялась койка, душ и даже снэки из шкафа на кухне. Я оплатил два дня проживания и пошёл в свою комнату. Стены, расписанные каким-то причудливым ленточным узором, свежевымытый линолеум и бордовые плюшевые покрывала на двухэтажных кроватях из светлого бруса. В этой идиллии я был один – видимо, туристы моего достатка ещё стоят в пробках по ту сторону океана. Поблагодарив местных богов (ну, и финансовый феодализм), я лёг спать.

На следующий день, не зная особо для чего, я отправился к стене. Она выглядела как самая настоящая декорация к какому-нибудь сай-фай боевику, которую обычно пририсовывают уже на компьютере. В бледном мареве город на мексиканской стороне льнул к стене, норовя, как кисель, через неё перелиться, чтобы течь и течь, кажется, до самого Вашингтона. По ту сторону же были лишь бескрайние равнины и поля, горбящиеся на взгорьях, порусевшие на солнце.

 

Чуть не дойдя до океана, куда ещё на десяток метров уходила опасливая стена, я увидел возле неё столпотворение. Здесь была калитка, а за ней, под надзором застывших истуканами пограничников, стоял простой народ. Люди общались через толстые металлические перегородки, кто-то плакал, кто-то молился. Тогда меня вдруг пронзило, почти до удушья, чувство тесноты. Увидев это тюремное свидание с присущими ему слезами и кроткими улыбками, я как никогда прежде ощутил – ощутил в стиснутом паникой горле, – что мир – одна большая зона под открытым небом. Насмотревшись на это, я пошёл прочь от стены, но, когда уже завернул в тесную тенистую улочку, меня кто-то окликнул. Рефлекторно положив руку на карман, я оглянулся. Это был один из тех, кто стоял в толпе, – паренёк, кажется, ненамного старше меня, но, как будто вынужденно повзрослевший: с чёрными, бережно выращенными усами и в красной бандане.

– ¿Quieres cruzar la frontera?[2] – спросил он, подойдя ближе.

– S-si,[3] – неуверенно протянул я, и в ту же секунду в моей руке оказался клочок бумажки. Паренька уже поблизости не было, словно он и обратился этим клочком. На нём был написал адрес: «Calle Diego Rivera, 8». И опять восьмёрка. Посланная судьбой команда «вперёд» прозвучала бы ещё яснее, только если бы кто-то сейчас крикнул мне её на ухо.

И всё-таки я решил не спешить. Ясное дело, что приглашали меня не в миграционный центр, а все остальные варианты явно страдали светобоязнью и нуждались в ночном покрове. Итак, я вернулся в хостел, взял со стенда бумажную карту и, чтобы приноровиться к ней, а заодно и скоротать время, пошёл к Арке Тысячелетия, расположенной в центре города.

Она была похожа на обод теннисной ракетки, наполовину врытый в землю. Поскольку своей Берлинской стены тихуанцы стеснялись, а денег на Эйфелеву башню у них не было и нет, пришлось установить это уродство.

До вечера я прятался от жары в маленькой кафешке поблизости, чашка за чашкой вливая в себя зелёный чай.

Наконец, когда зажглись первые вывески, я расплатился, вышел из кафе и побрёл по указанному адресу.

Восьмой дом на улице Диего Ривера был такой же ветхой лачужкой, как и стоявшие рядом. Я вошёл со двора и постучался в железную дверь. Из открывшегося горизонтального выреза на меня уставились два глаза. Кажется, они чего-то ждали. Я достал из кармана клочок бумажки с адресом и показал его им. После этого дверь защелкала множеством замков и открылась.

На шухере стоял всё тот же переулочный паренёк. Мы пошли вглубь дома. Обстановка была самая что ни на есть подпольная: комнаты без отделки с одними только матрасами на полу, грязная забычкованная кухня. Меня привели в гостиную, или, скорее приёмную. Здесь, в этом просторном помещении, было какое-то собрание: за железным столом сидел полноватый мужчина в полосатой поло и заполнял какие-то бумаги, слушая стоявшую перед ним молодую пару. Остальные люди, человек двадцать, рассеялись по комнате: кто-то расхаживал взад-вперёд, кто-то стоял неподвижно, прислонившись к стене. Посередине был диван, явно прибранный со свалки, но на нём никто не сидел. В воздухе стояло мрачное волнение, и все стояли вместе с ним.

«Espera tu turno»[4] – сказал усатый парень и пошёл обратно на свой пост.

Мужчина в полосатой поло спрашивал у каждого одно и то же: имя, возраст, гражданство, намерение, с которым человек едет в Америку, и имеются ли у него там родственники. Большинство ехало на заработки, остальные – к своим возлюбленным. Истории их жизней, ветвясь моими домыслами и фантазиями, вскружили мне голову, так что я даже не заметил, как подошла моя очередь. Вернее, когда никого, кроме меня и этого подпольного Хирона, уже не осталось. Мне задавали всё те же вопросы, ответы на которые я продумал заранее. Но в самом конце меня ждал неприятный сюрприз – нелегальное пересечение границы стоит пять тысяч долларов. «¿Porqué es tan caro?[5]» – уже заикаясь, спросил я. Полноватый мексиканец пояснил, что большая часть этих денег идёт на взятку пограничникам, чтобы они были в меру деликатны при осмотре фуры, в которой поедут беженцы. «Perdona me, no tengo tanto dinero»[6] – промямлил я и попятился к выходу. Мужчина тяжело вздохнул. «Наверное, раздражён из-за потраченного на меня времени» – подумал я и ускорил шаг. Но уже в проёме между комнатами он меня окликнул. «Tenemos un variante gratis, pero solo para los que tienen fuerza»[7] – сказал он, особенно пометив интонацией слово «сила». Я поинтересовался, как определить, есть ли у меня эта самая сила. «Arriba, subiendo las escaleras»[8] – только и сказал мужчина в поло, и я пошёл к лестнице в прихожей, которую приметил, ещё только войдя в дом.

Раздвинув нитяную занавеску, я оказался в темноте, едва разбавляемой светом свечей. На полу, окружённый ими, сидел длинноволосый мужчина в шерстяной накидке. Его лицо, ещё не старческое, но с щербинками, напоминало гранитный булыжник. Он сидел с закрытыми глазами, не обратив никакого внимания на щёлканье бусин потревоженной мной занавески. И я уже подумал, что этот некто спит, но тут он спросил по-русски, не размыкая век:

– Зачем ты пришёл?

– Вы говорите… как вы узнали, что я… – путался я, ещё не найдясь с родным языком.

– Да, говорю – жил одно время в Магадане; а как узнал – вашу силу ни с какой не спутать. Так зачем ты пришёл?

– Извините, я… я очень хочу пересечь границу, но у меня нет денег. Мне сказали, что вы можете помочь.

– Ах Пако, сын собаки!.. – вздохнул некто, всё же открыв глаза, – видать, мало ему первого этажа… Ну что ж, зачем тебе в Америку?

– Это личное.

– Ты считаешь себя слишком важным, чтобы рассказывать о личном какому-то мужику в пончо? – одними губами усмехнулся он.

– Дела сердечные, – выдавил я из себя.

– Дела сердечные… У всех у вас там дела сердечные; вы как щенята скребетесь под железной стеной, за которой лежит заветная косточка: девушка, хорошая работа, высокие дома, быстрые машины. Люди силы уезжают из Америки, потому что она развращает, делает ленивым капризным ребёнком. Но ты – не человек силы. Ты оправдываешься, извиняешься, идёшь на поводу у своих прихотей и даже в этом не можешь быть твёрдым. Ты слабый человек, я не…

– Так, послушай: я, конечно, мог бы умолять тебя взять меня в ученики, бегать с тобой по пустыне, жрать кактусы и написать об этом одиннадцать книг, чтобы втюхивать их другим искателем силы на свою жопу, – но у меня, увы, нет на это времени. Я еду в Америку, чтобы встретиться там с порноактрисой, в которую безбожно втюрился, так что теперь не вижу жизни без неё. Будь так любезен, ответь: можешь ты мне помочь или нет?

Мою эту реплику привожу здесь очень приблизительно, так как просто не помню дословно, что я тогда сказал, находясь, видимо, в том состоянии, в каком иные мамочки способны приподнять машину за бампер, если под неё угодило их чадо. Зато помню лицо длинноволосого господина – он как будто проглотил кость и теперь очень внимательно отслеживал её путь по ощущениям в пищеводе. А потом он достал из разных карманов своего пончо два каких-то гриба и протянул на ладонях.

– В три часа ночи, – заговорил он, – подойдешь к стене, где-нибудь за городом, чтобы никого не было поблизости. Вот этот, – он покачал ладонью с тонким вытянутым грибом на продолговатой ножке, – съешь первым делом. Второй, – он наоборот был более пухлый и сплюснутый, – уже после того, как окажешься за стеной. Ни в коем случае не мешай их с алкоголем и, что бы ты не увидел, помни, что это просто… объективация.

– А что, в реальности я останусь перед стеной?

– В реальности за стену перенесёт тебя сила.

1Меня зовут Евгений, мне 16, я студент (ученик), еду в Америку в туристических целях, остановлюсь в доме моего друга в Лос-Анджелесе, планирую провести там неделю.
2Хочешь пересечь границу?
3Д-да.
4Жди своей очереди.
5Почему так дорого?
6Извините, у меня нет таких денег.
7У нас есть бесплатный вариант, но только для тех, кто обладает силой.
8Вверх по лестнице.
1  2  3  4  5  6  7  8 
Рейтинг@Mail.ru