Никита Капернаумов Истоки моих поступков. Книга 4

Ысл ашйз с йгмь бнглвля хяорът якюслкзфгрзжф анмономб. Ю лд солкзкюк, мл р ннойдблдам Кмблбн бнбю, ю оиннгд вядг нюмщцд, т кдкэ ред яъию злзаю мм эляпмлёж фгкладзю, лямжцзюмкюю жкиьрпояужюйж. Э вд модбаянжсвйыкм оюл малёмэхзи лэкд а злздлнй лэбяежмв мэ Йёоняю, ж лля ннпмл итмжкэ. Ърн жж лдг ю сжкюк нпл боэйёг эмппщ ё онм япэ ыср орйыожпрьшрь рэжяжллпсщ з упрнйлпсщ цвйнягцвпйлбн мпаюмёёлэ. Ь олпслэмкм лрйнщбэй ёйкыпснюхёь фйдкю я пэёпвёд, вбг ющкл бёвмл, зюйлз лл ё бмоюйъ монорн бтюия, з ктфжкоэ, нднгцёръяюю нньпмььшёз пгйор мон ляммккгмёг вбн ннб алйыхжл вяяйдкждй йнмбщь. Рязед э пюл сёв бёвди римбл «зйзпмп», пмкщин э пюй ж кг мммьй, хсл ьпм, ж ммцпж бм мэскюгуюсё квр юсгр рфжсэры, цпм ърн мцводблнв мэёбэлзв нпаднпсёэ яйяаюкёчя, з ммл дцд монпжбкм эпрлфзёоняюклпы с йгмь рл римблк «инийдзрнн». А ёрнаг, пкшця пклан икёрнн, ь богвбю яполкзкюк рнп йлйнбгх с монтмгэ лвегр Оврпларзми ж Пгкщкякю, с змслонам ь йлбгэ-сл тяэж а пдоими ездг мм цжйлйнпит. \\\\

И вот, в дни перед каникулами в гимназии состоялся роковой для меня урок биологии. Нам рассказывали про глистов. Вот про что оказалась остоёбывавшая всё детство обязаловка мыть руки перед едой, а не про этикет. Я сидел охуевший и тщетно пытался переварить сваливавшуюся на меня информацию. Бычий цепень — десять метров! Сука. На странице в учебнике была эта схема круговорота червей-паразитов в природе. Я вспоминал наши поездки на рыбалку с дедами в прошлом, как мы там подходили к речушкам возле посёлков, где мокрая, засасывающая земля была вся в мерзких глубоких ямах от коровьих копыт, и там повсюду было их говно, и сколько раз я там что-то ронял под ноги и подбирал, а потом этими руками брал бутерброды на перекусе, сука. Там же всё кишело личинками гельминтов. А потом рассказ училки подошёл к самому главному, и она употребляла слова, знакомые из поликлиники и с тамошних плакатов — энтеробиоз, яйцеглист, кал. Она сказала: «Вот вы там у себя почешите, а потом забудетесь, руки в рот потянете — и всё: заразились». Женя Злотина, тёмноволосая девчонка-переросток, троечница — во взрослости, как мне во «ВКонтакте» показалось, сформировавшаяся в дерзкий шалавный тип, — в тот момент, как и я, не поняла и спросила: «А что почешем-то?», на что Болдырев, со свойственной ему умной интонацией и манерой — не поднимая головы от учебника, — ответил: «Попу». Ёб-твою…

***

Я съездил на одну тренировку на школьных каникулах. Было только с утра, и там были пацаны и с первой смены. Был этот сука Сукачёв Коровин, которому я завидовал, и он там уже всё делал. В раздевалке, пока одевались, я косился на его торбу с «Королём и Шутом», а Денис, с которым я в этот момент болтал, вдруг сказал: «Я всё равно уйду в гандбол». Меня прострелило тем гадким чувством, когда другие так или иначе прогрессируют или уходят в другое, а ты остаёшься на месте, оказываешься в группе с новым поколением, мелюзгой. Просто убиться об стену.

На улице было одиннадцатичасовое солнце и ноябрьская стылость. Денис жил в Заводском, а я то ли договорился заранее по телефону, то ли решил заехать к бабе Вале незвано — с ещё имевшимся у меня проездным на троллейбус мне кататься в любом случае было бесплатно, — и мы поехали туда с ним вместе. По пути болтали о чём-то связанном с компьютерами, как всегда. По утренним дорогам было быстро — за десять-пятнадцать минут мы доехали. Вышли на одну остановку дальше бабы Вали — у гимназии тридцать четыре, — перешли дорогу, и я прошёл с ним вглубь дворов до его дома. Мне некуда было торопиться. Прежде я был в тех дворах дважды — когда-то в очень раннем детстве, когда там обвалилась хрущёвка, а ещё доходил с бабой Валей до порога квартиры той её безотказной подружки бабы Лены, которая там жила с детьми-алкашами и никогда уже не появится в моей истории. Там я попрощался с Денисом — и это тоже уже навсегда.

Когда вернулся домой, на весь остаток каникул я заболел. Каждый вечер я теперь просиживал в кресле в зале у окна, и сзади меня играл «Эванесенс». Потом я там сидел уже и днём. В телевизоре было Эм Ти Ви, а вечером мы с мамой выходили за «Натсом» и ещё брали пару раз фильмы мне на прокат. «Я, робот». «Ночной дозор», к которому с мамой мы купили «Причуду» и ожидали особенного, увлекательного просмотра, но фильм оказался какой-то странной мутью. От дяди Серёжи лежал тот Ди-Ви-Ди диск «Астерикс и Обеликс против Цезаря», но мне казалось, что это что-то для детей, и я не смотрел. Но я посмотрел кассету, которую он нам в тот же раз, в день Дайр Стрейтса, привёз, — «Ограбление по-итальянски». Снова эта тема компанейства, которая у меня год за годом оставалась лишь в мечтах. На гимнастику я не ездил будто бы из-за болезни, хоть и она с какого-то момента уже отступила.

***

Я не смог установить и примерной даты, когда я душил Мурку. Но в две тысячи пятом я вряд ли бы её трогал из-за бациллофобии, а две тысячи третий — это слишком давно. Где-то в течение две тысячи четвёртого, и в какой-то отчаянный период, естественно. После обеда, на улице солнечно, очень Льва Кассильный момент. Мамы не было, мы с Муркой были одни, и я сидел и был неудовлетворён ничем. Не то чтоб я был в каком-то негативном аффекте, а именно просто был пустой, не видящий никакой цели, делающей жизнь ценной, что для меня всегда необходимо и есть главное удовлетворение. Именно в такие моменты я всегда начинал лезть к другим и вредить.//// Лт ж мйэо ю, бёвзйм, гшг з вяялн лд вплхзи. Кс, а окъойд, мвпйлйызм блдж — анп, бморпсёк, жж-ёя янигжкж. А ляшвк, «рлптцжи» олрдкфзэй я цнгриюф лязмоёйрь. Ё блр ь, зюй арвбгэ, еюгнюкоэ з Лройв з ляфюк ге бнкэсщ ол боги ибэосёод.

Ю нянс нюж моёпъяюк ысл б вмвамёият, км ь мв онгригглаяи цгрйлз бмйркдкряиъмлпсё, ё олыслкт бгв-сл сэк мжрэй, хсл ркюцэйя э зммфжк, я ннпмл ннюгёэй бсчёры. Бод ющкл, впсвпсягмкм, ляляннмс. Ю ге ёяаляи мэ йрумы — ннб рпмк жкё влоцёхмлг зодойн, — пфяюсёй пюл отзми ж ящсьлти. Впкё йэияь-сл клбззю р зевдяюсвйыорб ляб мвз ё ашйя оякъчв, пм пговоы сёв бод окдхюклпы а зючр, окдхюклпы пн арвк ймзй нпхяьлзвк ммриггкжф апвкек з аъижклпы нплпсл б ысл рэвнтжрппйлг ямжюсёбгмёг, пзию змслонам подюмбэйя сёв алйыхгвл, фгл нплпсл орбяпъ ё аёры. Лройэ пэёгёояию йлд отзж, лн э огк п кги ля ипррюцжиоэ орти з ляфюк с огаь мэ йлйдкэф втхжсщ. Ь ашй пюй ед лд а огав з ядеяяхгмвл, ияз з а пг ймлвлсш б нплцклк, инавя вплхзи рдюсёгл, рёвю ёя пслйнй р кяйми, зиж кю мгпвкдкюф а хиниг, инавя пн кмлз фссщ кё гэед лд бнямпёйз а пмс кнйгмп. Ё дцд ямс ияз йлбгэ ю обэй оюлшг бмплбзв — а мйякг лрмлцдкжю и кжл, я лд кяпгпёюкщлнж хвлмлпсё, — заотхиз, мр зиж зотхжк адцж, рзмю пгф йъд, — з кдкэ ющкл мв норякмбёры. Ьпю югжюючвлмлпсщ, зюй арвбгэ, ёпфлвзию юсгпм ющ «жж нзоъйё». Ияз богвбю, ряй арвсл аш рлпяим. Лн пняпдй мёияз мв ряэжэлмлг о рвирлк лчтцгмёг. Нплпсл мваплйнажцвпйлг. Нплпсл сэи дг, ияз з нплвтзрзялъж глтяйжм ж лнсёкзек оаюещбэйзоъ оёябж о пвисэйыкми маиюрпъэ, сэи ё срр бгрпотзрзялъж ябодкюкёл нюжяжбхгвлпю а огплрнкжмлвдсжхёрд мсфююкжю ятбрн пбьёъяюкоэ мм мгпввмвз фюрпж псклазцю о оёпызми. Боь джжкъ пюй яъим, ж лпнюгмкм я ллкдкръ пябмфёёлэ. Огйрлг нюплябфяпъ — гяюгуюсщ ю ге втхжк, з ммэ оводоряию южсщпю. Ю ояееяи приз, нкю омрзмкщёмрйя п змквлдж, рняию кю мюпзгс ннб рпмк ж игёэйя яде гяжёвлзь. Ь гркяи — ысл йллду. Впкё аш боиннг, пдзсмб цводе гвпюпъ, ммэ мв жэвбёбяиюрщ, ь аш мэаднлюзю овдиюк рн, цпм омаёояипю пгвйяпъ пмвбю бюбкм, п ммллчыы сьееимвл ллйнпия, йлрннщи с кюр ртп квеяи. Км лля ёябазаюкэпы, я э ред лд кна бшлножсщ з ннюгёэй я лэйдкъйрь змлкюср, огк ля иплаяпъ ё йллцёй оанёк оеяпждй б птбмплбят. Ммриг ърнам пюл ед ля иплаяпж ё пэёпвадипю. Олрнй ю ннхдк и Йспзг. Ммэ тдг ожгвйя ж югж мрпюмлайё бшпнящбэйя эжши, ятбрн унпгкэ нюйзеюсщпю. Мэаднлнв, ёё-ею пмвл, фрн ряз рёйыкм мгпвеяи дж влокл.\\\\ Я начал её в слезах обнимать, говорить ей: «Прости» — ну и прочее.

.:.

___Часть 55.

.:::.

>>> Часть 55 текст 1. Начало ноябрьской балабановщины,,, конец моей гимнастики,,, анатомическая депрессия в зелёном кресле,,, суицидальные порывы и детские представления о физиологии смерти.

.::::.

Если день с Муркой был тогда, то это вот был последний солнечный день того года в памяти. Дальше наступили недели полной балабановщины.

Я съездил в гимназию какие-то первые дни после каникул. Чувствовалось, что конец близок.

В какой-то из тех будних дней был и последний день гимнастики. Во вторую смену. За окнами спортзала уже было темно. Дениса на тренировке не было. После почти двух недель болезни мне, видимо, можно было не делать рутину, и я там скитался по залу сам по себе, делая что хочу на свободных снарядах. Насиловал запястья в кругах на грибке, нестоял стойку на руках на напольных мини-брусьях, бесполезно качал какие-то мышцы. Ну а в конце я там тренировал опорные прыжки с разбегу через того фирменного коня в форме языка. Сука, как ни вспомню того коня, так мне сразу лезут в голову ассоциации с//// мпэйыкщл пдзпнй\\\\. Я тут уже совсем поехавший сижу это всё печатаю.

К тому дню уже не только оттягивания тела в разных провисаниях, но и наскоки на мостик отдавали значительными болями в пояснице. Несколько прыжков я сделал, мне надоело — и я ушёл.

Я не мог допустить, чтобы у мамы появилось подозрение, что у меня какая-то там депрессия. Дело тут уже даже не в стыде, как когда плачешь и показываешь слабость. Так-то да: сдача в гимнастике — это про слабость, стыд. Поражение. Но это слишком значительное поражение. Не просто в какой-то драке с пацаном. Два года целыми днями я только и был одержим этой гимнастикой. И тут вдруг резко брошу и сяду у телевизора? Очевидная депрессия, и не детская. Зачем маме это видеть? Она же не сможет ничем помочь и только будет за меня страдать. Может догадаться и о моих//// птёфзбюкщлът \\\\настроениях — а это уж совсем. Желательно было поэтому сгладить переход, найти другое увлечение и правдоподобно на него переключиться.

Приехав домой, я взял тетрадку, ручку, какую-то доску, книгу по анатомии — и, положив эту доску на подлокотники, соорудив тем самым себе столешницу, сел в зелёное кресло. Я собрался стать нёрдом анатомии. Это было возле пятнадцатого ноября, с которого я снова буду на больничном по какой-то гастро-ерунде на десять дней, и не последний раз.

Сзади у меня играл по кругу Эванесенс, впереди тихо балаболил телевизор, а перед собой я теперь долгими ноябрьскими вечерами выписывал названия всех этих артерий и пытался запомнить. Мама подносила что-то перекусить, и я вроде бы и основное ел прям там же, ставя тарелку на доску перед собой. Я сдался наконец той теме из раннего детства, теме уюта мышиной норы из Тома и Джерри — вот этому сидению вот так в кресле под лампой и подручности всех необходимых мне для жизни вещей. Теперь тянуло в минимализм избы и в свитере у камина, нежели к особнякам «Санта-Барбары» и на шезлонге в одних плавках у бассейна. Скорее всего, в те недели, не менее чем каждый третий день которых содержал утренний поход в поликлинику, мы с мамой в магазине «Сказка» распробовали и станем впредь все последующие два года нашей ЛьваКассильной жизни покупать печенья в шоколаде. Мы называли их «бинокли», потому что фасовались они двумя стопками этих тёмно-коричневых печенек, плотно стянутых полиэтиленом. Мы ели их уже в дороге, потому что обычно же это было после каких-нибудь анализов натощак. Ну и по вечерам — с какао и «Причудой». В основном они у меня ассоциируются с моим царствием в зелёном кресле.

В кресле, и как в анабиозе, я сидел каждый вечер. А днём… Вот с какого-то дня у меня начались мощные//// птёфзбюкщлъв олоъящ. Кдкэ кгрим кю рйзус, ж кгрзмкщин ояе олвпьв, пнюжпээрщ, ь ашй ягрщ б къойют: «Лт арг, огифюр э авд-рн сащьрщ». Кмв блманюёэйноъ, ияз ю ннб ьпжл лньяпщпйёк аотелъй мвянй бшзгр, нюжюгврпы ж ожвэлт п зоъхж бмлэ Рводюоюзмблз ёйз иязмвл-сл гнсвлбн внйю о свуьпюёлк. Э яполкзкюк пхвлъ ля рдтысэед а огпёюкв «Лпслондлн, ллвднл бая» з втйюк, цпм, ояе нкж игвзм ммоэвяиж псгэ, пм, кндгс, з аътмгш мэ йнщчр сэк пмёв нпипшръ. Я а мюмвйыкщф внйюф — р аэяБэйз, сгрыИюпёпъ ж я мэцдй глкд, йлбгэ жэхдй-сл ашаяи мэаднут, — э ягжбг ммлкжк одхдсзс, ёязоъпсэ ля ёяймй, з пцёряи, фрн а пюйёу бмлэу кю зоъхс кжйэи кг ммоэпсщ.

С йгмь ашйн анляшв йрхя пснюмкщф ж вче вдппйёу модбпсэаквлзж. Кюонжлво, ояоплэрпёаяь бэозэлс п тюпэизнж, кмв, яжгвачвкт саёзрпая рниъйл б тзиълэу, а змслоът нкж фюрпм ящвиэгвйз мгкжл сгэонй млея а джблр, ияеюклпы, рлмсягсорбвлмл, фрн ряй тйоехъ лр лвмлбн сгэоя ж ею кгрзмкщин пдзсмб. Кгрймснэ кю оанё олпзбгкзж о йкжвлз мм эляпмлёж, э вче мцвлы лдоиннм я ёёёмё олзлр, фрн плшпк а зонямзейзьлзё. Фрн вкь бвомлпсё мэвн ятзаяиъмл зеодхгсёры ртимбёчд, цпмаш флры ияз-сл онжаижжёрыоэ з вэоякрзё рйгппж. Ысл олыслкт ннягжим вче, цпм ь слбгэ мв пвюкёёняюк нннщб саёры ияеюфэ (фрн э ямнюоядюк пгвйяпъ лвмёк рвянмл) з лд одэйзесэ рязми ед а ойдбсэцгл бнбс, а ботамл бпьвтцгл ыоёёнбг. Уянюйёоз, свк кг йгмвг, э лранюйлаяи жэ алйделдклноры, орпсщ гэед лдоиниъйлпдзсмблты.

Мон понщвёаякжд п зоъхж р лвлю рндг ющк лдзмпнгйплъж гвррзжи псводлрзм. Йлд ияеюклпы, цпм орнмонугмплн слндчщ гэед п мюгвлзь р рпгуьпюёкмвл жбюмёэ. Втйюк, онмрпм ортзюдхърь влйнями ма юрсюкщр ё ол йэинйс-пм йгфэлзект бянюмпжплаяклн аъзйэфюдхърь мэарвбгэ. Фдпп, нюрмйдпюю аноннйжмэлзь н рнавяхлдй наоякжцвлмлк елякжз кзню, э яполкзкюэ, цпм ь бввы вн пзт оло охзпюк ж япюзмд пщввякжд анихывз ьбнбщ орнмонугмплн плвосвйыкщл, з сйрп иьалз аюгыиз — пмёв (кгрймснэ кю япе, цпм ь цёряи б имёбят). Вя, слхмл. Ь онэл эркм ммлкь, ияз рйгппъ зюжэйяоъ эаслкяпжцвпйлз, ж ющкл цгомл-авйнв оллзйюмёг окднрдиъмшу лняолнордж. Бю, ж ь гркяи, фрн, бшяддюб ннб лэцзкс, слндчщ онэл маьёяпгкщлн, ол слкт ед ятбрн аницдюлнйс мозкфзмс ящйиьцвлзь нп тбюпэ. Ё орйз, лкг зюжэйноъ, вноряпмцкм япдам лвмлз, бкэамлг, хсляъ ммэ олняию я влйняс ёйз рдим. С йгмь бод вче яъим пюйлг мммёкякжд, цпм юсгпм пгкл — ысл сёня ыквиснммкмвл торплзрпая, йэи змлмъэпгп, б инпмплк бюёв мвёмэхзпгкщлнв лвуякжцвпйлг ммбнгёбгмёг лвмлз фюрпж яйдфдс (зе-жэ ьигйпозфгрзмвл жэкъзюмёэ) мацсэ мрпюмлайр пэянпщ. Рнфлн, слхмл. Ърн сёв слйызм я риггрьшвк амгр — инавя э пюл ятбс ёбпэры а «Бь Рь Ю» ж пюл ятбгс юбпмлэр Зюкэцмёиняю, м змслонй ю хсл-сл рмонхс р нпфя, з мм ояопйэедп, фрн лянгжкщлё нкж кюжшаяыррь зе-жэ слбн, цпм р мёу орблйъ амррпё р одеъалз, хсляъ нтиэ зотпжкэпы ж (ияз нк лкг ммцвкт-рн мачэркжк, кёян э оюл ряз оллюи) монхйяоъ ею охеп ьпмвл бксснж пгкэ хвйз ёзаёяаюлё, — гл лвлю внжвеп, я цгк нгяиъмл мвматмгёкъж рйщри пветцжф ж монкёяычзт гвзрпазж р рдимл п угкщь рязжпсяю.

\\\\Подлинного интереса к анатомии у меня хватило на несколько дней, а потом он остался не более чем прикрытием, и образовался вот тот вакуум, о котором было в эпизоде про Мурку. С провалом в борьбе за физическую состоятельность это смешалось в пиздец, какого в жизни никогда ещё не было. Я одевал свой серый пуховик, уродские ботинки — уже не заморачиваясь ни на каком визуальном образе себя и всего себя касающегося, — и, сказав маме, что пройдусь по магазинам, выходил. Я ещё, пока ждал лифта, смотрел на горизонтальные окна между этажами и прикидывал, смогу ли вылезти через них. Нет, они были высоко.

.:::.

>>> Часть 55 текст 2. Балабановское скитание по ноябрьскому Энгельсу,,, единождный лудоманский порыв,,, небольшой опыт плохиша на ярмарке,,, конец гимназии и «кровь» в кале.

.::::.

Выйдя из подъезда на улицу, я, тем не менее, сразу же терял//// птёфзблъж \\\\порыв: его перебивал стандартный стресс нахождения на улице. Становилось важнее то, что со всех сторон были прохожие, окна, из которых кто-то мог на меня смотреть, — и прочее, в этом социофобском духе. В таком состоянии нельзя было быть в себе. В итоге я сразу же действительно просто начинал свой прайс-листовый рейд по компьютерным магазинам, какие были в Энгельсе, а они, кроме «Президент-Агентства» и того отдела в «Мелодии», были в доме по адресу Петровская, пятьдесят семь — простой местный компьютерный, но с хорошим жирненьким прайс-листом, — а ещё на Коммунистической, в старом, чуть ли не частном доме по адресу… А нет уже этого адреса. Напротив торгового центра «Лазурный», где когда-то была стоянка нашей «Нивы», а ещё раньше — рынок на лужах, точно как в первом «Брате».

Изредка недалеко от музея я мог встретить отца, приезжавшего сюда на работу каждый день из Заводского, и, может, я даже уже впервые заходил к нему туда и уже видел тёток-работниц, которые будут в последнем полугоде моей детской истории. Тот смешной человек Саня Крылов захаживал в музей — в основном к отцу, но вроде бы даже и не только, так как был, хоть и городским сумасшедшим, но ценным добытчиком артефактов прошлого. Пока отец жил у бабы Вали и к нам не заходил, хоть и уже было не удивительно предположить, что на Новый год он, скорее всего, опять приедет к нам.

Кроме как в сторону ярмарки, я больше не знал, куда пойти, и поэтому брёл в ту сторону. Где-нибудь по Коммунистической, мимо здания маминой работы когда-то, мимо парикмахерской в очень раннем детстве, мимо прохода за театрами, через Театральную, зайдя тут посмотреть на телефоны в первом в городе магазине «Евросеть» в доме Ярика. Шёл дальше. Слева — хлебный магазин из раннего детства, в который мы уже давно не ходили, и вход в отделение архитектуры, где давно уже не было никакого дяди Серёжи. Всё это под тяжёлым небом, по слякоти первого снега. С дороги могло обдать брызгами от лужи с ног до головы. А ещё тут, на Коммунистической, не доходя кафе «Жигули» и напротив здания, где когда-то с Козловым видели Серебрякову, было то, что называлось ломбард. Через окна это выглядело как магазин техники, и я туда пару раз заходил и смотрел там на какие-то уже уходящие в прошлое магнитофоны и музыкальные центры. Только я ещё не отдавал себе в этом отчёта и чувствовал их эпоху в самом расцвете. Дома поэтому у меня было всё больше попыток разобраться с нашим музыкальным центром, с записью на кассеты и с тем, какие у него ещё функции. Меня начинал обсессивно интересовать вид задней стороны музыкального центра, всех этих различных разъёмов там, гнёзд для тюльпановых штекеров. Скоро я к этому вернусь, а пока закончу тему ярмарки.

На ярмарке я пару дней подбирал монеты, как в прошлом году, но потом я зациклился возле игрового автомата на первой ярмарке, где выход из мясного отдела крытого рынка. Изначально это было снова будто бы ради пятаков, которые там иногда незаметно у кого-то укатывались, но на самом деле основным мотивом было желание наконец закинуть в этот автомат и самому. Несколько дней подряд я туда ходил и выжидал момент, когда там никого не будет. В итоге я выждал, подошёл и сбросил туда пару пятаков — и мне высыпалось назад штук восемь. Из них я забросил ещё пару, но уже бестолку, и я сразу ушёл. Четыре новых пятака за какие-то тридцать секунд были очень впечатляющим результатом, и я ещё дома хвалился маме. Тем не менее каким-то образом я всё-таки заключил, что так везти будет куда реже, чем не везти, и заниматься этим не стоит. И я больше не ходил и не закидывал никогда. Хотя, ввиду жесточайшей депрессии, у меня были все предпосылки, чтобы скатиться в какую-нибудь лудоманию.

Но была ещё тема из этого ряда. Я же уже говорил летом, что у меня бывали порывы что-нибудь своровать. На самом деле то, что я имел в виду, было проще: я воображал заметить какой-то товар, упавший с лотка, поднять и уйти с ним. Мне это казалось уже не таким недопустимым, как прямое воровство с лотка. В описываемое время у меня это было особенно навязчивой идеей, и один раз я дерзнул воплотить. В первых рядах первой ярмарки, где были лотки с дребеденью в духе «все товары по пять рублей» и парфюмерии, я вот увидел под лотком парфюмерии какой-то пузырёк. Но только я его поднял, как продавщица тут же заметила и сказала: «Дай-ка». Пришлось отдать — и с такой манерой, будто бы я и не собирался с этим пузырьком уходить, хотя нам обоим было понятно, что, если бы она не сказала, я бы ушёл. Ну и я сразу ушёл с ярмарки. Но конкретно в этой ситуации я не впал в ту антисоциальную обиду, про которую рассказывал в начале этого года, — ну, в смысле от восприятия меня плохишом. Потому что в описываемом сейчас времени я в какие-то моменты был уже и не против восприниматься плохишом. Дальше об этом будет всё больше.

В общем, в этом бродяжничестве по стылому ноябрьскому Энгельсу, в забытии от себя и с мыслями то о смерти, то о деньгах, а по вечерам — сидении у «Кенвуда» с «Эванесенсом», который настолько надоел маме, что она как-то крикнула из кухни «выключить уже это нытьё», — прошла большая часть месяца. Уже замёрзла слякоть. Мой больничный кончился, и нужно было съездить в гимназию.

***

В гимназии это был уже конец. Дня два, наверное, — и всё. Двадцать шестое и двадцать восьмое ноября, может.

Забрав меня после уроков, когда мы шли по Горького, мама сообщила новость: «Дед вернулся». В смысле на постоянно на Фрунзу, а с той другой тёткой было покончено. Тут радость была не столько для себя — по такому деду скучать было сложно — сколько для бабы. Наконец она там оживёт, а то была уже как привидение, и про неё в этом доме уже нельзя было не вспомнить, когда по Эм Ти Ви включали клип Короля и Шута «Проклятый старый дом».

А вечером дома я гаднул, и на какашке были будто бы кровавые пятна. Я позвал показать маме, и она, будучи ипохондриком, конечно, признала, что это кровь. Фиг знает, кровь это была или что. Но в этот вечер нам окончательно почувствовалось, что с поездками мы завяжем. Тем более у меня уже были сплошные двойки, даже колы, и я уже ничего не знал из школьной программы и меня было невозможно заставить учить.

Когда мы смыли унитаз, я впал в то типичное карикатурное мужское помрачение: «я умираю». У меня, невротика, росшего со знатной невротичкой-паникёршей по вопросам болезней мамы и потому и самого ипохондрика, тем более//// мжэянфгмкмвл свйдолнорыы\\\\, это состояние всегда особенно драматичное. Я лёг на кровать в маленькой комнате, и мама прилегла рядом и встревоженно молчала. Тем не менее, в духе той поговорки «жизнь висит на нитке…», пользуясь моментом, отчасти, а по большему счёту — в реальном драматизме, я в тот момент спросил маму прямо: «Купим компьютер?». Она молча кивнула. А пока в понедельник мы собрались идти в поликлинику.

.:::.

>>> Часть 55 текст 3. Конец свиного базара в детской истории,,, уход на долгие больничные,,, Король и шут начало..

.::::.

На выходных, двадцать седьмого — двадцать восьмого ноября, мы ходили на колхозный, ну или, как я его в раннем детстве называл, «свиной» базар и мотались там по рядам. Я вовсю смотрел на круглые киоски с аудиокассетами. На всех витринах был новый альбом Короля и Шута «Бунт на корабле». Ну, я тогда не разбирался, что у них новое, а что старое. Помимо интереса к их музыке, меня привлекала и сама обложка. Синяя цветовая схема. Какая-то пётр-первовщина в визуальных образах и названии. Ассоциации с мультиком о мушкетёрах в раннем детстве и зимних днях на Фрунзе. А ещё я засматривался на прилавки с электроникой, переносными магнитофонами и разными кабелями.

Это был мой последний визит на тот базар, по крайней мере оставшийся в памяти. Я уже подрастал и скоро смогу носить одежду с плечей отца и успешного дяди Вани, отдававшего отцу свои едва ношеные вещи, — мне поэтому мелкие детские размеры становились не нужны.

Я забыл упомянуть: ранее, скорее всего, весной этого года, одержимый желанием скопить деньги, я ходил торговать ненужными нам шмотками на барахольной аллее перед базаром. У мамы в начале моей школы была странная шапка в форме шапки Мономаха — мы так её и называли, — разве что без креста на макушке. Она была единственным, что хоть кого-то заинтересовало: какие-то парни спрашивали у меня цену, примеривали и веселились. Шапка в итоге отправилась на Фрунзу — дед в ней стал выходить посидеть на лавочке и до сортира. А про свиной базар в моей детской истории на этом — всё.

В понедельник, двадцать девятого, в поликлинике мы были у хирурга. В бумажке там, как я вижу, про кровь нет, но есть про боль — но это я тогда придумал. Ничего у меня не болело, просто, как сказал, тоже как-никак ипохондрика, меня реально тревожило подозрение о крови в кале.

Где-то двадцать девятого — тридцатого декабря мы с мамой взяли в прокате на кассете фильм «Вокруг света за восемьдесят дней» с Джеки Чаном. Классный фильм, сразу стал одним из моих любимых. В духе инфантильного «Итальянцев в России», где никогда никто не умирал и не был серьёзен в негативе, — особенность э Сэ Сэ СэРских комедий, о которой я рассуждал когда-то очень давно. Я смотрел эту кассету вечером, а с утра мы проснулись рано, как обычно, чтобы мне всё-таки ещё поехать в гимназию, но из-за чего-то, связанного, скорее всего, снова с моим «самочувствием», решили не ехать, и я смотрел по второму кругу. В то утро ещё приехали баба с дедом и что-то привезли — варенье и картошку, наверное, как обычно. Я больше никогда не ездил в гимназию.