Никита Капернаумов Истоки моих поступков. Книга 4

>>> Часть 75 текст 4. На Горбушку за «Эмперор» и «Ин флэймз»,,, написал Неанте и нарциссический//// жмугкщпйёз\\\\ ад.

>>> Часть 75 текст 5. Еду один в центр и покупаю Тристанию и ещё Васп в понуром чмошничестве,,, про отцовский розовый мир,,, покупаем ди-ви-ди ром,,, Мунсорроу и Финляндия,,, конец ноября две тысячи шесть.

___Часть 76.

>>> Часть 76 текст 1. Восстановление причин истерики двадцать седьмого ноября,,, увозят в смирительной рубашке,,, привозят на Алтынку.

>>> Часть 76 текст 2. Фоновая ненависть к психиатрии,,, мама не узнала,,, свидания с девятиэтажными.

>>> Часть 76 текст 3. Немного про детей и Мамьяка,,, вызовы ко врачу по утрам,,, воспоминания о препаратах.

>>> Часть 76 текст 4. Непрекращающаяся боль в груди целый день,,, про разную боль разных часов,,, радио и сон в безагентной позе,,, освобождение после двух недель.

>>> Часть 76 текст 5. На гражданке,,, второе освобождение,,, об овощном состоянии,,, незнание о чём делать тексты и позорная псевдофилософщина.

>>> Часть 76 текст 6. Купили акустическую гитару,,, мелкие эпизоды дома,,, музыка этих дней,,,//// нннлттю\\\\.

>>> Часть 76 текст 7. Саратовский форум и форум Саррок,,, ненавистные воспоминания о форумной жизни,,, несостоявшийся поход с отцом на концерт,,, походы на уколы к тёте Марине.

>>> Часть 76 текст 8. Первые три месяца две тысячи седьмого.

— — — — — — — — — — — — —

— — — — — — — — — — — — —

*

*

*

*

*

*

*

*

*

.:.

___Часть 54.

.::.

________________ Осень 2004. Пошёл в седьмой класс.

.:::.

>>> Часть 54 текст 1. Начало учебного года и ремонта на Радищева,,, проблемы с печкой и отмычка,,, компаньонство с Денисом на гимнастике,,, компьютерная выставка.

.::::.

Как же меня задолбало писать эту детскую автобиографию, в которой из-за ежегодной однообразности я не могу гарантировать хронологической точности некоторых событий. Вот, например, эта школьная ярмарка в начале года. Она вполне могла быть в прошлом году. Вставляю её в этот лишь потому что в памяти тем моментам сопутствует ощущение себя уже местным.

В первый же учебный день, может, вместо первых уроков, на территории малого заднего двора, где когда-то я поимел пару минут счастья неформального контакта с моей тогда возлюбленной Машей Ермаковой, была организована барахольного типа суета, и школьники с родителями разложили на земле учебники за прошлые годы, которые могли купить ученики младших классов. По какой-то причине к моему ассортименту подходила Катя Ильина с её родителями, и они зачем-то размышляли над лежавшими у меня учебниками. Может, у неё был младший брат или сестра. Мне с ней друг до друга было уже совсем всё равно.

Какие изменения в предметах были в этом классе — почти совсем не запомнилось. По-моему, разделилась на геометрию и алгебру математика. Может даже добавилась физика и химия. Меня это всё не интересовало, и я не учил все эти новые предметы, а контроль со стороны мамы в них почти отсутствовал. Помню, что появилось какое-то О Бэ Жэ, и мои родители предупреждали, что рано или поздно мы посидим за партами в противогазах. Отец, в тему этих тяготеющих к военщине вещей, продолжал рассказывать истории из армии: как их гоняли на марш-броски и всё такое. Верхом проверки на крепкость, отец рассказывал, было залечь в траншею, не пересрать от проедущего над тобой танка, а потом сдёрнуть чеку с гранаты и кинуть в этот танк. Он говорил, что он это делал.

Траншеи, да и противогазы тоже, отец в то время не мог не вспоминать ещё и по другой причине. Он взялся налаживать коммуникации в нашей конуре на Радищева, куда мы с мамой в первый же учебный день и пошли. Некогда, как я рассказывал, о том, чтобы чинить купленное мамой гнильё, он не хотел даже и думать. Но сейчас на него будто нашло такое же воодушевление, как и на меня в те дни, чувство перезагрузки. Либо же дело было в том, что, в отличие от прошлых вариантов, которые мы рассматривали и которые отец особенно ненавидел, мы купили именно отдельную квартиру, да ещё и с отдельным входом. Вода и газ, как ни странно, там были, но была проблема с канализацией. Из-за этого, о том, чтобы там жить, не было и речи.

Если спросить маму, причину, почему это так отец загорелся нам там помочь, она видела ещё в другом. Квартира хоть и была оформлена на маму, и отец к ней никакого отношения не имел, но тем не менее это была отдельная квартира, и вроде бы я мог быть там прописан — ну, а иначе зачем мама её купила, руководству гимназии же нужна была прописка, а не бумажка о собственности и рассказ, что мы тут живём, — а это, в свою очередь, могло когда-нибудь открыть возможность каких-то прав на неё и второму родителю — то есть ему. Когда началась эта квартира, бабВаля была тут как тут. И то есть мама бы сказала, что такой запал помощи был создан не столько отцом, которому самому по себе ничего никогда было не надо, а хлопочущей ради него бабВалей. В эти же первые дни сентября бабВаля там ещё обрызгивала стены водой — освящала.

В общем, отец начал возиться в этой квартире по вечерам после работы — я ещё к этому вернусь.

На второй или третий учебный день я пришёл на квартиру после уроков, поел бутербродов от мамы, и мы там сидели: мне в Энгельс возвращаться смысла не было всё равно, и скоро надо было ехать на тренировку. Между тем мама заводилась по теме, с которой она была паникёршей всю жизнь, сколько её помню: тепло ли в квартире, топит ли печка. Мы сидели на той маленькой кухоньке, и она раз за разом прислоняла ладонь к разным местам полукруглого корпуса этой твари. Она нихера не грелась. Огонь горел, и всё как надо, и было совершенно непонятно, почему печка не нагревалась.

Прислонившись к ней рукой, мама стояла в молчаливом отчаянии. Ну понятно: тут даже не столько деньги, сколько просто значит облом всей авантюры и смысла этой квартиры. Всё-таки если тут нельзя обосноваться для жизни, то мои двухразовые поездки в Саратов из Энгельса мы всё равно не осилим. Я понимал ситуацию и настроения, но не мог ничего поделать и коротал время на крыльце и во дворе перед квартирой.

Я в начале прошедшего лета упомянул о том, что имел желания что-то своровать. Вот сейчас, когда в бутылочничестве и подларёчничестве я разочаровался, а деньги продолжали быть нужны, несколько следующих месяцев во мне будет развиваться тема выгодоискательного преступничества. Конкретно в эти дни я увлёкся темой отмычек. Сидя на крыльце, я крутил в пальцах канцелярскую скрепку, и я её разогнул и распрямил, согнув только самый кончик, и, пока мама там стояла у печки, задумал залезть этой скрепкой в замок открытой двери и каким-то образом повернуть цилиндр. Она тут же застряла в замке. Мама там была и так на нервах, и тут я её позвал и показал, что ещё и эта херня. Мы там начали тянуть. А нам надо было уходить по своим делам. Мама там была в сильной панике. Сразу создалась очень близкая к львакассильщине атмосфера — и впервые так далеко от самой Львы Кассиля, непривычно.

Мама ждала дядю Серёжу — им надо было по делам. Он, когда приехал, прошёл во двор и дёрнул за ёбаную скрепку. Она ему рассекла палец до крови, но вышла. Так я побыл и взломщиком замков.

***

На тренировках стало происходить то, что я начал включаться в разговоры пацанов. Я срабатывал на Гэ Тэ А и тему компьютерного железа, хотя вторая обсуждалась редко: у всех компьютеры уже давно были собраны и использовались. Эти разговоры происходили в течение батутного начала тренировки, когда мы сидели на скамейке, пока кто-то прыгает. Постепенно тот пацан Денис стал всё больше поворачиваться в мою сторону. Ему было как мне, он был толстокостный, тёмноволосый бычок, давно делал всякие фляки и сальто назад с места, понемногу круги на грибке и, кажется, обороты в накладках без тренчиков с тренером. Всегда в каких-то баскетбольных майке и шортах. Он был экстравертный, беззлобный и приколистый. Как-то тренер рассказал об американской правовой строгости и что там могут запретить одному человеку приближаться к другому. Денис прицепился к этому и шутил с рядомстоящими: «Я тебя засужу». Он манерами тяготел к тому Саше Емельянову, с кем у меня было компаньонство в конце моего детсада. Был эпизод, похожий на эпизод с Емельяновым и нерусским пацаном в Анапе. Мы с Денисом ошивались в районе тренировочных колец недалеко от выхода из зала, и на этих кольцах занимался Мефистофель. Последний, как к тому моменту выяснилось, был сильным матершинником и средней злобности мстительным. Денис начал дразнить его какой-то то ли шуткой, то ли загадкой: «Летит птица и матерится…». Мефистофель бесился и то и дело слезал с колец, чтобы пнуть Дениса ногой, который был крупнее его. На перекладине, в тренчиках, Денис крутил обороты сам. Всё правильно, назад, с прямыми ногами. Я же так и не мог сделать сам ничего, кроме ненужных оборотов вперёд, с кривыми ногами, и у меня ещё всё чаще побаливала поясница — будто простреливала. Пока Денис крутил обороты, я как-то стоял и общался с пацаном Максимом, который был старше меня года на два, — это вот единожды. Он обороты тоже крутил, причём, вроде бы, и в накладках уже. Ну и фляки он, естественно, делал, и двойные сальто с батута. Он рассказал, что он занимался всего два года и вот, мол, чего уже успел достичь. Это на мгновение вернуло меня на землю из компьютерного забытия. А так, мы обсуждали с Денисом Гэ Тэ А и уже и другие игры всё время, и мне это стало важнее тренировок. Мой собеседник, как всегда, был гидом.

Тема компьютеров, казалось, наседала повсюду. В самом Дворце спорта, в большом зале — зале лёгкой атлетики — периодически проходили выставки. Казалось, чаще всего они были связаны с аграрной техникой: стоящие на площадке перед Дворцом спорта комбайнеры были регулярным делом, а в зале атлетики, соответственно, в такие дни были всякие стенды и куча людей в пиджаках с бейджами. Но в эти дни, в сентябре, всё ещё по-летнему тёплые и сухие, там была выставка по компьютерной теме. Я сначала не решался туда зайти, но на одной тренировке мы с Денисом спускались в медпункт перевязать мозоли, и мы с ним заглянули туда, и это морально проторило для меня путь туда и в одиночку. Я специально запланировал и пошёл после тренировки в тот зал. Там были компьютеры с Нвидиа Джифорс, в которых я разбирался всё лучше. Куча мониторов с три дэ графикой. Игровые компьютеры с джойстиками, где можно было попробовать, и пацаны, в духе того, что был у Шмыркевичей, там играли. Я набрал каких-то рекламных бумажек и вскоре вышел.

Вечерний Саратов, суета на остановках, повсюду ларьки с дисками и компьютерные магазины через квартал. Всё больше людей с мобильниками, наиболее крутые из которых как-то можно было подключать к компьютеру. Компьютеры были, конечно же, не только про Гэ Тэ А, эскапизм и отделение от социума, но и наоборот — тем, с чем быть частью социума, объединяющей темой, с которой люди двигались в будущее. И я тоже, пока ещё, хотел в будущее.

***

.:::.

>>> Часть 54 текст 2. Дайр Стрейтс начало,,, компьютерные загоны,,, паркурский загон,,, сальто с лестницы на землю,,, про позорные проёбы и уход надежды на физическое самообладание.

.::::.

В один из тех дней дома произошло другое важное в моей жизни событие. Это было днём, я был один, и мама пришла с дядей Серёжей. Они привезли Ди-Ви-Ди плеер. Я уже и сам разбирался в проводах, поэтому не пришлось ждать полтора года, как когда-то с видиком и камерой, и у нас всё заработало сразу. Ди-Ви-Ди дисков у нас никаких не было, поэтому вместе с плеером они привезли и первый диск. Это было нечто известное и маме, и дяде Серёже. Концерт Дайр Стрейтс — «Он зе найт». Дядя Серёжа его уже смотрел. Поскольку это была музыка, мы перенесли к телевизору и Кенвуд, и я уже знал, как подключить через тюльпановый шнур.

Они включили. Там было то долгое вступление перед первой песней. Судя по виду концертного комплекса, мы заключили, что концерт — в Колизее. Фронтмен группы — Марк Кнофлер (так мы его произносили всегда, но я буду всё-таки писать правильно) — был немного похож на дядю Серёжу, и позже, когда мама часто включала смотреть, как казалось, не только ради музыки, но и чтобы посмотреть на МаркНопфлера, я удивлялся, как ревнивец дядя Серёжа мог ей такое подарить.

Ну а дальше, когда группа заиграла, это была впервые «настоящая» музыка у нас дома. Нечто, что, в отличие даже от Террариума Гребенщикова и радио в моём Гэ Тэ А, которые были песнями, было именно про музыку и музыкальное мастерство.

Только тогда меня не сильно впечатляло. Как гитарист — да: с тем его быстрым соло в первой песне я МаркНопфлера сразу посчитал в высшей степени виртуозом. А насчёт музыки… Она, конечно, была вся идеальная, и уже вскоре я подцепил и стал напевать все мелодии. Но мне казалось, что такая группа — одна из множества. Тем более какая-то неизвестная. Мне она никогда не попадалась на глаза, когда я смотрел на корешки музыкальных кассет и дисков. Везде были какие-то Лед Зеппелин, Пинк Флойд, про которых я уже подозревал, что это какой-то рок, и вот они-то, я думал, ещё лучше, чем какой-то Дайр Стрейтс с этим скромным полу-поющим-полу-говорящим МаркНопфлером. Я просто ещё не слушал всех тех Лед Зеппелинов и Пинк Флойдов.

Дядя Серёжа, оставив ещё пару кассет и какой-то незаинтересовавший меня Ди-Ви-Ди диск, уехал. Дайр Стрейтс так и продолжил играть.

Вечером пришёл отец, и он был рад появлению Ди-Ви-Ди и Дайр Стрейтса не меньше мамы. Оказалось, одна из их песен играла на их свадьбе. Это сделало Дайр Стрейтс вообще нашей главной «семейной» группой. Ужинали вечером мы за журнальным столиком, как на Новый год, и в телевизоре всё так и играл концерт. Отец говорил: «Ты посмотри, сколько людей пришли на их концерт. И где выступают! В Колизее! Ты вдумайся». На самом деле тот концерт — на какой-то другой арене, просто фасад как у Колизея.

Ввиду всех вот таких объединяющих элементов — этого диска, происходящего ремонта в конуре на Радищева — это были снова дни «четверной» (включая Мурку) львакассильной идиллии, внутрисемейной атмосферы в духе времён походов на пляж в раннем детстве, поездок на «Ниве» в грибной лес.

На выходных, к вечеру, когда в Энгельсе уже фиг чего будет открыто, у нас была вспышка надежды реанимировать старый системный блок, и мы прошлись с отцом по компьютерным магазинам. Работал только маленький компьютерный отдел в магазине «Мелодия» на Льва Кассиля и Горького. Мы принесли туда системник на диагностику. Надо было оставить на один день.

Я уже частенько заходил в этот отдел, брал прайс-листы и рассматривал диски на крутящемся стенде. Из программ меня интересовал Три Дэ Макс. Дядя Серёжа рассказывал, что это очень серьёзная программа, для профессионалов. Всякие мультики типа «В поисках Немо» делали в ней, как я понимал, ну а также все игры.

А из игр меня привлекала какая-то странная игра Фар край. Я смотрел на этот диск и перечитывал описание и системные требования каждый раз, когда туда заходил. На обложке был брутальный мужик с автоматом в тропической солнечной голубой лагуне. Это было, собственно, как одноимённый фильм, а ещё как в детстве на дезодорантах у бабы Вали в ванной, где были тропические острова. Как в рекламе «Баунти». А также как в «Последнем герое». Это было прям моё: зелёный, синий и цвет песка. Я ненавидел темноту и тусклость, если только не с неоновыми огнями Вайс-Сити. Но я пока не представлял, что это за Фар край на деле, и меня останавливало упоминание каких-то там монстров.

Мы пришли за системным блоком на следующий день. Мастер сказал, что это Первый пентиум — даже хуже, чем издыхающий Второй пентиум у отца — и нет смысла его чинить.

***

Несколько раз в начале осени я встречался то ли с Артёмом, то ли с Козловым, то ли с обоими попеременно, и мы ходили по уже тихому парку. Заходили в тир, подбирали там пульки и стреляли. Прямо перед тиром были кирпично-бетонные альковы-скамейки, на которых никто никогда не сидел, потому что на них почему-то не положили деревянных сидушек. Я, весь пока ещё на дофамине приближающегося подросткового возраста, в котором я видел себя физически уверенным любимцем женщин, во всю увлекался паркуром. Я так и не узнаю в то время, что это так называлось. Пока мои компаньоны бродили где-то рядом, я всё никак не мог уняться с прыжками по спинкам этих кирпичных скамеек. Я там прыгал и так и сяк, но я ничего там вообще не делал, чего не сделал бы любой пацан, у кого пятёрка по физкультуре. Любой самый простой именно паркурский прыжок, не говоря о сальто, на тамошних поверхностях грозил параличом и сраньём в утку всю жизнь.

В какой-то день я ходил к Козлову и, после игры в его «Мафию», а также теперь ещё какую-то военную стрелялку, где надо было стрелять в фашистов в каком-то тёмном замке — что меня совсем не интересовало, — мы выходили в его двор и лазили по гаражам. В энгельсских дворах до сих пор была атмосфера девяностых.

А потом мы слонялись по городу с Артёмом, и мы дошли до тридцать третьей школы. Там я снова делал ерунду на брусьях, но ещё там была эта лесенка в форме волны, и её нижняя часть была на уровне пояса, и я решил сделать с неё сальто вперёд, как летом на пляже с той лесенки. Тут внизу была просто жёсткая земля и трава. Артём бродил где-то рядом, а я всё стоял и долго не мог решиться. Если не докрутишь — грохнешься на спину с полутора метров и все оставшиеся восемьдесят девять лет пролежишь. А если перекрутишь, то прилетишь на голову и шею, и тогда, наверное, просто всё. Но я ебанулся и прыгнул. Я приземлился, как помню, идеально, в полный рост. Я сразу залез и сделал ещё раз, а потом ещё. Но вот, наверное, на третий раз произошло именно то, чего я и боялся: как-то соскользнул в момент толчка подошвами, вращения почти не было — и я приземлился прямо на жопу с полутора метров. К моему удивлению, ноги у меня не отнялись, но я понимал, что мне просто повезло, что не на копчик и не на спину.

А в другой день, как и год назад, мы с мамой пошли сюда вечером к тёте Лене, которая, как обычно, была тут ночным сторожем. Но не слишком поздно, а где-то часов семь. И пока мама осталась с ней, я снова вышел во двор. Они вдвоём прошли по коридору пустой школы к окну, ближнему к этой спортивной площадке, чтобы, пока болтают, смотреть, как я тут прыгаю. Я снова делал эти сальто. Обходилось без падений, но не мог же я тогда как-то иначе не опозориться. И вот, когда в очередной раз мне нужно было пролезть под этой лесенкой на другую сторону, я попытался сделать это ловким джеки-чанским путём, с небольшим прыжком, и вот на этом прыжке я нехило долбанулся об лесенку лбом. Кое-как я повёл себя, будто ничего не было, чтобы избежать позора перед стоящими у окна мамами. Удар был такой же нелепый, как когда двухлетние дети ударяются лбом обо что-то прямо перед ними. Меня уже чуть ли не до слёз бесило, что я так стараюсь, два года ебался с этой гимнастикой, но ебучий позор, все эти нелепые проёбы уровня двухлетних детей ходят за мной как по пятам. Я никогда не видел у объектов моей зависти — тех солидных пацанов, типа треугольного армянина и прочих — таких нелепых проёбов. Блять, как же я себя бесил.

Мамы позже ушли, а я продолжал страдать хернёй на той площадке. Уже темнело, да и вообще было пасмурно, поэтому людей на территории школы почти не было. Но, тем не менее, территория была проходная, и иногда вдоль беговой дорожки вокруг футбольного поля кто-то шёл. Я снова продолжал делать сальто, и особенно старался делать их тогда, когда кто-то проходил наиболее близко. Якобы я не специально, якобы просто так совпадает. И вот был совсем придурошный момент: издалека шла пара, а я уже задолбался делать сальто, но надо было сделать и для них, и пока они шли — а они шли медленно — я минуты полторы—две стоял на краю этой лестницы с поднятыми руками в подготовке к прыжку. Я ещё оборачивался на них несколько раз, и они видели. Когда они дошли, я наконец сделал это сальто. Парень, видимо, понял, что я ждал их, чтобы похвастаться, и он, чтоб хоть как-то отреагировать, будто бы он тоже спортсмен и ценитель корректных манер, сказал: «Ну вот, приземлился, и зафиксируй приземление», — и показал прилежную ровную стойку приземлившегося из прыжка гимнаста.

Всё это была уже агония. Никакого чувства «мастера себя» мне эти позорные достижения не давали, и никаким призом тут и не пахло. Приз через физическую состоятельность требовал совсем другого уровня. Я, будучи Кузикяном-Джекичаном, пришёл бы сюда летом, когда тут ошивались компании подростков, и начал бы скромно тренироваться, без всяких сальто. Ублюдки подошли бы ко мне, доебались, и я, делая теперь уже все сальто, какие надо, раскидал бы их на виду у их компаньонш. Поджав хвост, они бы съебались, а девочки подошли бы ко мне, мы бы разговорились и стали знакомыми. Я бы, как всегда, моментально влюбился в какую-то из них и стал приходить сюда каждый вечер, и мы бы контактировали. Может, она бы тоже захотела освоить какие-то трюки, и я бы страховал. Первый телесный контакт. А месяца через два она бы не хотела идти домой, а моя мама как раз была бы с ночёвкой на какой-то турбазе, и мы пошли бы ко мне, и было бы всё как во второй части клипа «Всё, что тебя касается» группы «Звери». Так должно было быть, и было ясно, что не будет.

***

.:::.

>>> Часть 54 текст 3. Аутсайдерство в гимназии,,, агония с сальто и проигрыш Ерокину,,, в лес с классом и странное внимание от Юдиной,,, дёрганный Евстифеев-компьютерщик.

.::::.

Ничего не рассказываю про школу. Там ничего и не было. Я больше не общался с Гужиком. Ни с кем я уже не общался. Мелочные диалоги только. Там все ополоумели с этими мобильными телефонами — только и пялились в их маленькие экранчики. Наверное, там были игры. Я даже не смотрел и не знаю точно. Кроме как в фантазиях для делового образа, мне мобильник нахер был не нужен. Ни у кого из моих взрослых его тоже пока не было, ну кроме дяди Серёжи. И ни у Козлова, ни у Артёма, тем более.

Я бесконечно рисовал логотип радиостанции Врок из Вайс-Сити. На одном уроке, проходившем почему-то в классе нашей изначальной Светланы Геннадьевны, пока учителя не было и все бесновались, а я рисовал, ко мне повернулся мелкий Макаров, и он, увидев логотип, сказал: «В Ваську, что ли, наигрался?». Да уж, наигрался.

Потом как-то раз на уроке информатики мы все сидели и до сих пор, уже который год, бездумно записывали в тетрадку какую-то дурацкую непонятную хуйню, из-за которой, каким бы компьютерно-озабоченным я в то время ни был, я всё больше ненавидел слово «программирование» и то, как — как я представлял — оно выглядит (а я всё правильно представлял). Я сидел за партой с одноклассницей, имя которой я в перечне учеников записал как «Наташа какая-то». Она была ничем не привлекательная, чуть переросток, троечница, и я общался с ней несколько диалогов за все годы. Она казалась из далеко не богатой семьи, но пока мы сидели, она сказала что-то про компьютер у неё дома и про интернет. И я уточнил — у неё что, интернет даже есть? Она сказала: «Конечно». Нихера себе. Я жёстко зазавидовал. Даже у неё есть интернет. А уж у всяких Ерокиных и Королёвых тем более. Я-то завидовал всем даже за то, что у них компьютеры были в принципе. И современные, а не первые пентиумы, на которых ничего не шло. Когда-то я был человеком, у кого был компьютер дома первее всех, а теперь я был вместе с самыми отсталыми.

Тем сильнее я агонизировал спортом. Было ещё тепло, и был урок физкультуры в том малом дворе. Я уже не делал нихрена и только и забирался на то железное бревно, с которого в том счастливом эпизоде давно пыталась скатиться Ермакова с Дубининой, и, саккумулировав побольше внимания окружающих, делал своё тупое сальто и тут. Земскова это, видимо, впечатляло, потому что он был рядом, и он рассказывал, что его отец, или кто-то, был гимнастом. Не без внимания это моё сальто оставил и ещё один одноклассник — Ерокин. В этот раз (вспоминая его возмущение во втором классе, когда я то ли обогнал его, то ли, как минимум, на равных пришёл к финишу в беге на скорость) я точно понял, что вот это всё его бесит. Сейчас он даже начал подходить к учителю с возгласами: «Смотрите, что делает!», мол, меня надо остановить, а то вдруг травмируюсь, а учителю отвечать. Учитель уже начал обращаться ко мне, но его отвлекали другие дети. Видя, что не сработало, Ерокин побежал на бетонную стену в тупике двора. Но нет, не чтобы убиться. Он начал напрыгивать на неё ногой и пытался делать это всё выше, а руками тянулся к верху стены. Вздумал покорить её. Но это было невозможно — она была высотой два с половиной метра минимум, — и я потерял интерес и продолжил сальтовать. А потом Ерокин крикнул всем. Он стоял наверху той стены. Охереть.