Нэд Николсон Легенда о Станимире

Глава 1. Обрывки воспоминаний, живая вода и три безделушки

Насквозь промерзшая подворотня. Отпечатки страшного преступления, надругательства. Кичка в крови. Густой шлейф смерти Меньших. Чужак прибыл издалека, верно, из Рощ. Он близко, скверный след не успел охладеть. Стремительная погоня, стылый пар из злой волчьей пасти. Надсадный гул скоростных рунных воздушной волочуги. Безумные виражи среди тесных нагромождений жилых мегалитов. Безудержный азарт охоты. Эмиссар в западне. Ликование. Страшные слова на языке, что старше звезд. Вспышка. Боль. Хохот. Бездна. Тьма. Вздох. Еще один.

Мужчина открыл глаза и судорожно вдохнул. В глаз набился мелкий песок, кашистый и колючий. На языке заплясала соленая вязкая масса. Мужчина перекатился на спину и припадочно закашлялся. Чуть было не подавился насмерть и с усилием сел. Глаза слезились, левый плохо открывался. Во рту липкая комковатая жижа с привкусом капища. Мужчина поднял к лицу иссеченные руки и замер. Вокруг грохотал странный ритмичный звук, будто дышал исполин. В воздухе клубился чуждый плотный запах. Как над кастрюлей с псевдо-репой в любимой закусочной, но гуще, соленее, свежее. Отряхнув лицо, мужчина прищурился вдаль и вскрикнул от неожиданности.

Он попытался встать, но тут же повалился навзничь и пополз прочь от пронзительного зрелища. Впереди и по бокам, насколько хватало взора, колыхалась бескрайняя вода. Она наползала на берег шипящими пенными волнами и впитывалась в пергаментный песок. Горизонта не осталось. Вдалеке сплошная серая завеса устремлялась в грозовые небеса. Перун не в духе. Мужчина застыл, исступленно царапая ногтями влажный песок неведомого берега. Вода. Вокруг была живая вода. Жидкая от природы. Бездонные толщи воды. Неправда! Вся вода замерзла столетие назад. Нигде в мире не осталось текучей воды, лишь лед, сковавший моря и океаны. Это определенно был морок, гадкое колдовство, насланное врагом. Каким врагом? Вспышка. Обрывки презренного наречия, смысла которого никто не знал. Вспышка. Предельный ужас, боль, тьма и смерть. Это Навь? Определенно. Этого следовало ожидать.

Мужчина поднялся, кривясь от боли. Все тело колотила мелкая заячья дрожь. Стало противно за самого себя. Трясусь, как косой, тьфу. Конечности едва гнулись, словно в суставы набили ржавых гвоздей. Мужчина пошатнулся, борясь с дурнотой, и двинулся вперед, к воде. Она должна быть соленой, в школе так и учили: чем больше водоем, тем солонее вода. Но соль не замерзает легко, чтобы ее закрепить, должно быть люто холодно. Должен наступить ледниковый период. Тысячелетнее царствование зимы. Когда ось сезонов заледеневает и перестает вращаться. Дома, в Яви, все было именно так, все остановилось. Там все сковано синим льдом и покрыто столетним фирном. Злые языки шептали, что умертвился Даждьбог. А здесь вон плещется жидкая вода, что за чудо! А может, и правда умертвился, и теперь сияет здесь, в Нави.

Мужчина проковылял к самой кромке и ощутил холодное касание волн на ступнях. Сапоги промокли насквозь. Мужчина присел на корточки и зачерпнул пенной воды. Поднес к губам и лакнул языком. Соленая, чуть кислая, какая-то странная. Одним словом — морская. Морская вода, удивительно! Неужто и дома так было раньше? Можно было глядеть на катающиеся по берегу волны вместо ледяной пустоши, укрытой бескрайним снежным саваном. Мужчина омыл лицо, зашипел от рези в глазах, но лучше так, чем песок. Прополоскал горло, но сплевывать в воду не стал. Такое чудо нельзя осквернять. Отошел подальше, выкопал ямку, отправил туда багровую слюну, закопал. И взглянул наконец прочь от берега.

Из песка вверх тянулись редкие изломанные скалы, серые, в прожилках чего-то блестящего, драгоценного или соляного. Среди скал кротко выглядывали, словно стесняясь, ветки чахлых кустарников. На них были листья, тонкие, почти черные в свете ненастного дня. Не еловые иглы самых стойких, последних деревьев, но настоящие листья. Живые растения под открытым небом — еще одно чудо. Дома вся флора жила лишь в оранжереях да в худых аллеях, запрятанных в недрах жилых мегалитов. Скудная, чахлая, бледная листва вьюнов. Но в основном мхи да лишай.

Вдалеке за скалами возвышалась громада побольше, отличная от остальных. Правильные формы и прямые углы — Сварог такими не пользуется. Это здание рукотворно. Мужчина поплелся к постройке, огибая торчащие из песка скальные персты. Страсть как хотелось обернуться, как раньше. А кем обернуться? Кем был при жизни? Ярость и страсть, гордость и сила. Справедливость и защита. Точно, волком. Хотелось снова обернуться волком и побежать вдоль камней и завыть что есть мочи, но почему-то не получалось. Мужчина едва вспоминал, что с ним было при жизни.

Охотник? Нет, не стало охоты в замерзших лесах. Редкое мясо выращивалось в каких-то растворах на фабриках, прочь от Велесовых глаз. А уцелевшие семена росли в гидропонических оранжереях, тщедушные, безвкусные, скорбные. Симаргл оставил тот замерзший мир. Все оставили нас без надежды.

Законник, верно. Он хранил покой, носил почетную форму и смертоносный самострел, гнал зло подальше от границ порядочного мира. И заплатил свою последнюю цену.

От здания исходило мягкое янтарное свечение. Свет ореолом висел во влажном соленом тумане. Мужчина обошел крайнюю скалу и увидел высокую, гротескно узкую домовину. И правда, посмертие. Будто сторожка у самых врат Нави. Рука невольно дернулась к кобуре за оружием. Хлопнула по пустому бедру. Неужели выронил во время роковой погони? И волочугу свою, наверное, разбил. Хорошая была волочуга, со скоростными рунами на кокорках. Девы заглядывались, парни завидовали. Точно разбил, да и сам не уцелел, чего уж жалеть. Но все равно жаль.

Высокая каменная домовина подпирала густые серые тучи. Монолитный фасад тяжелым барельефом покрывали домовинки поменьше. На них различались совсем крохотные, а там — меньше и меньше. Будто погребалки для всех, от людей до букашек. Над узким черным зевом входа пылала ярко-желтая вывеска, почти как на закусочной возле дома. Полые слюдяные трубки, заполненные светляками, изгибались причудливым узором и озаряли влажный песок. Названия никак не получалось прочесть, оно ускользает от понимания, будто в дурмане или гадком сне.

Мужчина оглянулся в поисках палки или камня, хоть какого-то орудия для храбрости. Но пляж оказался не щедр. Стоило ему приблизиться к домовине, как из нее показался силуэт. Стройный, но ссутуленный, пожилой. Женщина в почтенном возрасте, но не лишенная шарма. Да не с покрытой головой. Дома бы про такую сказали, что росла «на меду и молоке». Но меда уже давно никто не видел и уж тем более не пил. Много лет уже пчелы под сугробами спят, а мед дороже золота стал.

— Ты кто это будешь? – раздался скрипучий голос из домовины.

— Я Станимир. Не знаю, как тут оказался.

— А кто знает? — спросила пожилая.

— Может быть, ты? — предположил Станимир, пожимая плечами. — Кажется, помер я.

— Отчего же ты помер? Вон стоишь, говоришь. — заметила женщина.

— Тут вода шевелится, и я весь истерзан. — нахмурился Станимир. — Это не Явь.

Женщина какое-то время глядела на незнакомца, будто прикидывала что-то, а затем рассмеялась, громко, переливчато, но без радости. И без эха.

— Ты на Буяне, родной.

— Что за Буян? Это в Нави?

— Вроде как да, — пожала плечами пожилая, — но мы зовем это Сном.

— Значит, я сплю? — запутался Станимир. — Без сознания лежу и мне все чудится?

— Нет, — прозвучало в ответ. — Заходи, потолкуем.

Пожилая скрылась во тьме, напоследок зазывно махнув рукой. Станимир приблизился и заметил, что следы на песке, нанесенном в зев домовины, оканчивались аккурат у порога, ни на ноготь наружу. Ах, как жаль, что нет самострела. Помоги мне Перун, если ты тоже не мертв.

Внутри пахло отлично, вдоль стен горели слюдяные трубки со светляками, зеленоватым, желтоватым и теплым оранжевым. Станимир задрал голову и вгляделся в сокрытый за тьмой потолок. Большевата домовина для одной, видать, важная особа.

– Это моя закусочная, – ответила пожилая, будто прочтя мысли Станимира. – Можешь звать меня Шиши.

– Шишимора? – напрягся законник.

– Нет, просто Шиши, родной.

– Я тебе не родня.

– Ну как знаешь. Подойди.

Станимир прошел мимо рядов окаменевших скамей за большими столами, накрытыми запыленной посудой, будто в преддверии пира. В глубине домовины, в полумраке терялся прилавок с витриной. Под стеклом тлели пирожные в уютных клубках паутины. Шиши обогнула прилавок и замерла на той стороне. Законник приблизился и облокотился, будто желал сделать заказ. Глянул во тьму, отыскал лишь блеск пожилых глаз и спросил:

– Найду ли я выход?

– А ты бы хотел? – усмехнулась Шиши.

Она что-то знала, но предпочитала молчать.

– Конечно хотел бы, – оскорбился Станимир, – кто не хотел бы сбежать из Нави?

– Тот, кого привела сюда нить судьбы, – лукаво сверкнули глаза за прилавком.

– Моя судьба была умереть?

– Ну что ты, родной, ты еще не сделал работу.

– Какую?

– Припомни.

Станимир нахмурился и замолчал. Старуха шутить с ним задумала. Да с непокрытой головой и в таком возрасте, какой срам! Вспышка. Кичка в крови. Крохотные оленьи рожки на ободке. Совсем юные девушки, прекрасные все как одна. Убитые, растерзанные. Тот грязный культист явился из Рощ. Он собирал кички как трофеи, охотился на прелестных дев, питал кровью свою мерзкую силу. Станимир резво прибыл на вызов. Почти поспел, почти вовремя. Дева погибла, но эмиссар не успел унести свой трофей. Почти скрылся, но Станимир не отстал. Законник волком обратился и втянул воздух вечной зимы. В промерзлой подворотне пахло смертью Меньших.

Все городские ходили в искусственных одеждах, рубахах из эрзац-льна и в растительных кожах. А этот, из Рощ, пришел в рубище из крысиных шкур. Его укутывал и преследовал душок мертвых животных, братьев наших меньших. По этому шлейфу Станимир и выследил культиста, эмиссара темного культа, служащего загадочной, но страшной цели. Культа, несущего смерть всему вокруг ради своей непостижимой выгоды. Головокружительная погоня закончилась на крыше колоссального жилого мегалита, под светом мириадов безразличных звезд. Видел ли все это Род, гордился ли Станимиром в тот момент?

Культист принялся шептать, Станимир выхватил самострел, заряженный семенными коробочками кедрача, и выстрелил. Он попал точно в цель, он никогда не промахивался прежде, не промахнулся и впредь. Но последнее слово, столь омерзительное, что тошно вспоминать, сорвалось с обмерших губ эмиссара, и прогремел чудовищный взрыв, грохотом которому служил сардонический смех безумного божества.

– Припомнил. – едва слышно сказал Станимир.

– Отлично, – искренне обрадовались озорные угольки глаз за прилавком. – Попей и в путь-дорогу.

Перед законником появилась высокая деревянная кружка с шипучим напитком. Массивное дно скрипнуло по вездесущему песку.

– Что это? – спросил Станимир, не шелохнувшись.

– Мед.

– И куда мне идти?

– По следу культиста, что сшиб тебя на Буян.

Станимир поднял глаза и взглянул на Шиши, едва угадывая ее силуэт в недре домовины.

– Так он здесь?

– Бежит ябедничать на тебя своему мифу. – почти безразлично пожала руками пожилая.

Станимир подхватил кружку и залпом влил в себя содержимое. Вкус оказался волшебным, а сам напиток – драгоценным в том мире, откуда он пришел. Но законник не оценил ни того, ни другого, вдохновленный еще одним вызовом и новой целью. Он кивнул Шишиморе и хотел было броситься в путь, но та его остановила.

– Возьми-ка с собой. – лишь сказала она, протянув ему заплатанный мешок.

– Вынести мусор? – озадачился Станимир, едва удерживаясь, чтобы не побежать.

– Как хочешь. Но, может, чего пригодится.

– Спасибо, родная, – тепло обронил законник и выскочил прочь из пустой домовины.

На ходу, отдаляясь по пологому склону прочь от воды, Станимир сунул руку в подозрительно скудный мешок, а там всего ничего, три каких-то безделицы. Первой он подхватил и вынул на свет веретено с алой нитью. Хмыкнул и бросил обратно. Следом достал стальной нож с широким коротким лезвием. Ремесленный, туповат, но сойдет. Законник хотел было сунуть нож за пояс, но с ужасом заметил, что пояса нет. Рубаха свободно свисала к коленям. Нужно как можно скорее чем-нибудь подпоясаться, иначе не миновать беды. Вот же болван! А что, если бы Шиши оказалась не столь благодушна и науськала бы какое проклятие? Эх, как простак сунулся в домовину без пояска-оберега. Надеюсь, что все обошлось, ведь всем известно, что проклятие невозможно снять, можно лишь передать. Но кто станет с ним тут знаваться?

Третьим предметом оказалась свеча. Давно уже не целая, жалкий огарок, но сама по себе почти бесценная. Никогда Станимир не держал настоящего воска в руках. Сто лет как опустели последние теплые пасеки. Не растут гордые полевые цветы в оранжереях, а без них и пчелы жить не хотят. Меда осталось теперь лишь у богачей, да и то по каплям. Чахнут они над своими склянками с давно засохшей янтарной жижей и грезят, как обменяют ее на еще большую власть. Никто давно уже не жжет свечей, а дома освещают едко пахнущими растворами из пещерных грибов в мутных банках. Может, удастся разыскать какое-нибудь поселение, раз домовину с Шишей нашел. А там, глядишь, огарок продать получится или на новые сапоги обменять.

Подъем стал ощутимо круче. Станимир нагнулся вперед, начал кряхтеть, пыхтеть и глубоко всаживать мыски в песок. Пусть он и разучился вдруг обращаться, но все еще оставался волком. Он ринулся в погоню, и теперь уж мерзкий культист от него не уйдет. Станимир настигнет его всюду, в мире живых и в мире мертвых, и даже там, куда придется отправиться после. За дюной путника ожидал таинственный и опасный остров Буян, дрейфующий где-то во Сне.

Глава 2. Скорбные траншеи, узелки судьбы и печь под курганом

Поднявшись над песчаной кручей, Станимир увидел скорбное каменистое плато, испещренное рытвинами, похожими на неглубокие каньоны. Или окопы. Никаких ориентиров, ни одной достопримечательности. Сплошная серая пустошь, полная холодного камня и колкой могильной пыли, вихрями завывающей в изрезанной скалистой земле. Законник досадно поморщился. Делать было нечего, нужно слезать и надеяться не заблудиться в этом лабиринте.

Станимир крякнул и соскользнул вниз. Приземлился на мягкую пепельную почву и закашлялся от поднятых клубов серой пыли. Сделав несколько шагов в сторону, чтобы высвободиться из удушливых объятий этого негостеприимного места, законник взглянул наверх, на бесцветное небо. С какого края я только что спрыгнул? Не успел начать свой путь в этом лабиринте, а уже заплутал. Дурак! Эх, если бы обернуться волком, сразу бы почуял, откуда дует морской ветер, и рванулся бы вдоль этих каньонов за свежим соленым шлейфом вглубь острова. Станимир замер, закрыл глаза и попытался обратиться. Безрезультатно. Почему так? Нужно двигаться, неизвестно, когда тут стемнеет.

Лабиринт поглотил законника. Начинался он как причуда природы, но вскоре вокруг, и на земле, и на стенах стали угадываться присутствия людей. Тут и там осыпи были укреплены рассохшимися досками, к которым опасно было даже приближаться, не то чтобы взбираться. Изредка встречались зевы пещер, занавешенные парусиной. Истлевшая ткань не колыхалась, а покачивалась, будто задубевшая, насквозь пропитавшись вездесущей пылью. Станимир ощущал ее в ушах, на зубах и в носу. Глотку драло от сухости, шея чесалась, а светлые и непокорные от природы волосы стали ломкими и совсем поседели. Сначала Станимир пытался считать повороты и развилки, но вскоре бросил это бессмысленное дело. Каньоны казались одинаковыми, и это удручало сверх всякой меры. Выхода нет.

Спустя бесконечно долгое время скитаний Станимир уверился, что это плато изрыли люди. Когда-то давным-давно здесь гремела яростная, всепожирающая битва. Каньоны и правда оказались окопами. Тут и там виднелись оружейные стойки и пирамиды. Кое-где торчали копья и кривые жерди луков без тетив. Законник совсем выбился из сил и подобрал одно копье, чтобы опираться на него во время скитаний. Древко, хрупкое как мел, тут же переломилось, не успел Станимир как следует на него опереться. Выругавшись, законник бросил бесполезную рухлядь и смахнул труху с ладоней. Хотелось присесть и горько вздохнуть, но на прошлом привале законник обнаружил под пушистым слоем пыли уйму человеческих костей.

Вдалеке раздался подозрительный шорох. Законник поднялся, весь навострился и медленно отправился в сторону звука. Он приноровился ходить по костям, укутанным пеплом, и двигался почти бесшумно. Через развилку и два поворота Станимир набрел на очередной зев. То была пустота в скале, оборудованная под штаб. Занавесь оказалась собрана вбок, и на пороге стоял силуэт. Тощий, форма поверх костей, солдат древней войны, бесполезной и позорной настолько, что от нее не осталось и никаких упоминаний, манил Станимира к себе. Законник настороженно подошел и получил от мертвеца кусок хлеба. Ароматное жито, почти как дома, едва теплое и все еще мягкое. Всего лишь горбушка, но какая желанная и манящая. Голод, отступивший под грузом мрачных размышлений, всколыхнулся вновь. Хотелось разделаться с житом в пару укусов, но сперва предстояло разгадать подвох.

– Кто ты такой? – спросил Станимир.

– Я не знаю. – Ответил безымянный боец.

– Зачем даешь хлеб?

– Просили передать.

– Кто? – удивленно моргнул Станимир и невольно оглянулся через плечо.

– Твои соратники, законники. Похоронили тебя без тела. Оплакали, да подношения оставили. Угостили Дедов и тебя. У вас так вроде бы принято.

– Принято, – тупо повторил Станимир.

Обряд обрядом, но с той стороны никто никогда не возвращался, чтобы обо всем рассказать. Все чтили Дедов, не бросали ножи на стол, не плевали в очаг, молоко домовым наливали, чтоб пустой дом уберег, но никогда не задумывались, куда отправляются честные дары. А вот куда.

– Жито было целое, когда передали? – прищурился Станимир в пустые глазницы бойца.

– Было, – покорно кивнул скелет, обтянутый кожей. – Но я откусил свою долю за услугу.

– И правильно сделал, – согласился законник. – Если выход подскажешь, я и эту краюшку отдам.

Мертвец качнулся вперед, едва не завалившись через порог, но удержался, скрипнув костями, и вернулся обратно в тень зева.

– Мне ни к чему, а тебе надо кушать. Но выйти отсюда непросто. Путь не справа, не слева и не снизу и сверху. Путь начинается внутри.

Станимир глянул за плечо бойца и открыл было рот, но тот его опередил.

– Внутри тебя, увалень. В твоем сердце. Ты не покинешь траншей, пока не вернешь себе смысл. Так и останешься тут, как все мы, потерянные в бессмысленной битве.

– И как я это сделаю?

– Вяжи узелки.

Законник хотел было выругаться и отчитать нечисть за пристрастие к загадкам и невнятицам, но вовремя одумался. Шиша из домовинной закусочной подарила ему мешок. А в мешке оказалось веретено с алой нитью. Красной, как кровь. Нить судьбы, приведшая его в это место, в Навь, на остров Буян, в Сон. Вся наша жизнь — это череда узелков, больших и малых, заплетенная Мокошь на нитях судьбы.

Мертвец глядел пустыми глазницами на пораженного этим откровением законника и медленно кивал костяной головой, будто читал его мысли. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Станимир скинул с плеча мешок и запустил в него руку. Вынул веретено и намотал несколько пядей на ладонь. С чего бы начать? Конечно же, с самого начала. Станимир родился слабым ребенком и не должен был выжить. Но забота бабушки и изнурительные тренировки закалили его и превратили в жизнерадостного, ловкого и выносливого сорванца.

Первый узелок. Не так уж и сложно.

– Возьми меня с собой, родной, – подал голос боец.

– И как же мне это сделать? – вынырнул из задумчивости Станимир.

– Да всего и не надо, лишь башку забери. Я тебе пригожусь.

Законник подумал с мгновение, дернул плечами, мол, почему бы и нет, и раззявил мешок пошире.

– Запрыгивай, только жито мое не пожуй.

Раздался одинокий треск, будто кто-то переломил сухую палку, и череп скакнул с туловища прямо в мешок. Тело бойца задеревенело и повалилось назад во мглу траншейного штаба.

– Спасибо, – раздался глухой шепот из мешковой утробы. – Вовек не забуду.

Станимир двинулся вдоль траншеи, сгорбившись над веретеном. И в чем смысл? Он родился в самом начале ледникового периода. Он терпел холод, голод и хвори.

Еще узелок.

Нет, надо бы размотать. Какой же в этом смысл? Или оставить? Страдания и лишения закалили его характер, помогли понять, какой стороны судьбы он желает придерживаться. Он не хотел погрязнуть в пороках и бедах, уподобиться тем, кто сломался, не сдюжил, захлебнулся во тьме. Родителей рано не стало, но бабушка дала ему все, наделила его молодость смыслом.

Бабуля часто вспоминала долины. Она застала последние дни перед тысячелетним пленом льда. Совсем крохой она видела зеленые луга и леса, полные живности. Она рассказывала об этом маленькому Станимиру, а тот пытался вообразить себе, как такое возможно. Он видел теплый мир лишь на картинках из книг да в старом кино. Он помнил, как могучие звери, владыки лесов и болот, бились со Злом на хрустальных экранах. То была буйная жизнь, но казалась выдуманной. Станимир рос в умирающем мире и не надеялся снова увидеть теплый рассвет.

Еще узелок.

Маленький Станимир учился противостоять мрачному, обледеневшему быту и жестоким людям, заполнявшим его. Он отвечал добром на зло, и сначала это было мучительно сложно. Хотелось драться, отбирать и яростно ненавидеть весь мир, но бабушка учила другому. Ее предки прибыли с Дальнего Востока и учили странным вещам. Бабушка рассказала маленькому Станимиру, что глупые и мелочные люди часто путают доброту со слабостью.

Она гадала, что Станимир вырастет сильным, добрым мужчиной и раскроет в себе оборотничество. Малыш грезил об этом и мечтал обращаться медведем, хоть так было нельзя. Владыки лесов давно уже спят вечным сном в своих тайных берлогах, и никто больше не зовет их настоящими именами. А еще бабушка научила его могучей мудрости, привезенной предками с Востока. Она рассказала Станимиру про дана-парамиту — высшую форму щедрости, матерь всех благодетелей.

Еще узелок.

Станимир рос и мужал, четко придерживаясь своих убеждений. Делился всем, и материальным, и духовным. Помогал нуждающимся, выручал заблудших. И чем проще Станимиру отдавалось, тем сильнее он себя ощущал. Он свободно мечтал и жил полной жизнью в тех скудных условиях, в которых его угораздило появиться на свет. Еще мальчиком Станимир изучил все многообразие мировоззрений и давным-давно прознал о Мифах. Они были чужаками в этом мире, дальней родней верховного Рода — Вселенской пустоты, что велела первым звездам зажечься. А после Станимир узнал про культы, злые, опасные и алчные.

Еще узелок.

Повзрослев, Станимир оказался среди законников, честных мужчин и женщин, оберегающих шаткий мир на ярусах жилых мегалитов. Тогда-то у Станимира появился добрый друг и напарник, что разделил с ним законничье бремя. Вместе они распутывали козни одного злостного культа и глубже погружались в пучины ужасающих знаний. Культ поклонялся какому-то Мифу, прибывшему прямиком из глубин Нави. Имени божества Станимир не узнал, он был близок к разгадке. Тот эмиссар, за которым он погнался, сумел ускользнуть во вспышке колдовского взрыва. Но теперь ему уже не уйти.

Еще узелок.

Законник споткнулся и поднял взгляд от веретена. Перед ним возвышался жесткий, покрытый грязевой коркой подъем. Получилось! Стоило найти смысл, как путь сам устроился перед ногами. Станимир поднялся и огляделся. Плато казалось бесконечным и простиралось далеко назад. Вот же чудеса! Да его и напрямки за неделю не пройти, а тут вон как, за пару часов одолел. Станимир приободрился и направился в глубь острова Буян, к далекому подлеску, гнущемуся под ветрами вдалеке. Я непременно настигну культиста, выбью из него все тайны и разузнаю, как остановить Мифа. Я заставлю его прекратить мучить мой родной мир. Да поможет Перун. А если не получится, то делать уж нечего, я пройду свой путь с честью, до самой опушки в конце жизненной тропы, где смогу наконец упокоиться.

Последний узелок.

Станимир убрал веретено в сумку и подумал было перекусить, но заметил вдруг, что шагает по мощеной дороге. Он снова поднял взгляд и удивился, как быстро продвинулся к лесу. Страсть как хотелось зайти под его тени и потрогать листочек-другой. А запахи, какие там, наверно, гуляли запахи? А птицы? Как они на самом деле щебечут? Слева от дороги возвышалась землянка, похожая на курган, поросший редкой травой. Внутри было тихо. Небо смеркалось, начал накрапывать дождь. Станимир немного постоял под живой водой, капающей с неба, блаженно улыбаясь. А здесь, на Буяне, так славно! Но ветер стал нещадно трепать рубаху, и законнику пришлось укрыться в землянке.