Наташа Айверс Когда мёртвые шепчут

Пролог

Я проснулась от собственного крика. Вокруг было темно и глухо, как будто меня закопали под землю — туда, где нет ни верха, ни низа. Потом пришёл холод: он медленно полз по коже под одеждой, разгоняя мурашки и шевеля волоски на теле. И ещё шум. Далёкий и странный, будто ветер в листве. Но он звучал не откуда-то извне, а внутри черепа, как шёпот. Шшшш. А потом ощущение, будто кто-то схватил меня за плечо, выдернул из сна и сразу отпустил, возвращая мне зрение и слух.

Я рывком села в постели, пытаясь понять, где нахожусь, судорожно дыша. Хижина была холодна, как ледник: печь давно остыла, а окно запотело изнутри. Грудь вздымалась в попытках успокоить рваное дыхание. Моё тело отреагировало быстрее сознания — руки подняты в защитном жесте.

И тут я увидела это: тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, осветил мои руки, покрытые какой-то тёмной жидкостью. Я медленно поднесла ладони к лицу. Пахло кровью. Обе руки были в крови от запястий до кончиков пальцев. Под ногтями кровь была почти чёрной, запёкшейся, а на ладонях — ещё свежая, липкая.

— Что за... — зашептала я, но голос сорвался.

Я сбросила с себя шкуру, которой укрывалась на ночь, и вскочила с кровати, лихорадочно оглядываясь: лавка, пол, остывшая печка. Я резко повернулась к двери, вспоминая, запирала ли её перед сном. Щеколда была на месте.

Я подошла к окну. Оно было сплошным, открывалась только маленькая форточка. Сейчас она была приоткрыта, впуская в дом холодный ночной воздух. За окном была темень — ночь ещё не закончилась. Сквозь стекло угадывались лишь силуэты деревьев. Где-то вдали тявкали собаки.

Я подошла к ведру у двери и опустила в него руки, разбивая тонкую корку наледи. Вода тут же потемнела. Ржавый, металлический запах ударил в нос.

Стук в висках усилился. Я не помню, чтобы выходила. Я не помню ничего. Где я могла пораниться? Откуда кровь?..

Оттерев ладони, я вымыла пальцы, выскребая засохшую кровь из-под ногтей. Ощупав голову, живот, руки, ноги я не нашла ни ран, ни синяков, ни царапин.

Стало понятно, что кровь была не моей.

— Тогда чья это кровь? Что я сделала? Где я была? На улице? Ходила во сне?.. А если там, перед домом, кто-то лежит? Раненый?.. Или — я я кого-то...

Мысль о том, что я могла кого-то ранить, и теперь на моих руках чужая кровь, выбила воздух из лёгких. Голова закружилась. Я бросилась к двери, отодвигая щеколду. Холод ворвался в хижину мгновенно, ударив в лицо. Снаружи пахло дымом и соснами.

Я шагнула вперёд — снег хрустнул под босыми ногами. Я забыла обуться, но мне было всё равно. Я огляделась. Вокруг — нетронутый, тонкий слой снега, что выпал ночью. На нём не было ни капель крови, ни следов человека, ни зверя.

Вдруг вспомнилось предупреждение Туяры оставаться в доме до рассвета. Я вернулась внутрь, заперла дверь, разожгла печь и снова залезла в кровать.

Так я и просидела, обхватив руками колени и не отрывая взгляда от огня, до самого рассвета.

Глава 1

— Положи. Пресс-папье. На место.

Голос у босса был ровный, но с таким холодком, что я тут же замерла с поднятой рукой. Он сидел за столом, сложив пальцы в замок, и смотрел на меня так, будто я держала в руках не безобидного стеклянного медведя с лупой в лапе, а ядерную бомбу, которая при малейшем неосторожном движении с моей стороны сотрёт человечество с лица земли.

— Да что с ним случится-то, Господи? — фыркнула я, вертя зверя в руках. — Сто лет тут стоит, пыль собирает.

— Вот именно. Сто лет! Это — подарок моей дочери. Положи, кому говорят!

Я закатила глаза и с преувеличенной осторожностью поставила стеклянную безделушку на место.

Алексей Романович моментально потянулся вперёд и придвинул фигурку поближе к себе. С таким видом, будто я её украсть пыталась. Я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Ты со своими шаловливыми ручками, Аня, — начал он, скалясь, но я перебила:

— Что не так с моими руками? — я скрестила их на груди.

— А то, что растут они у тебя явно не из того места, вот что, — отрезал он. — Напомнить, что случилось с блюдцем в прошлый раз? Как ты в сердцах шмякнула его об стол? А потом я, уставший, голодный, после десяти часов верстки свежего номера, мотался по городу в поисках замены тому самому фарфору, который мне жена подарила на годовщину нашей свадьбы!

— Ну я же извинилась.. И даже потом торт принесла, — буркнула я.

— За триста рублей из круглосуточного ларька за углом. Спасибо, Аня. Был растроган до слёз. Но изжога — штука беспощадная. Я потом два дня лекарства пил, чтобы пережить твои искренние извинения.

Я плюхнулась на стул, шумно выдохнула и посмотрела на него. Босс, конечно, мог быть язвительным и въедливым, но при этом всегда был на моей стороне.

Когда коллеги-мужчины намекали, что журналистика — не женское дело, а герои моих статей грозились личной встречей в подворотне, и даже когда местные чиновники пытались надавить, он всегда был за меня, давая всем им отпор.

Он был моим редактором, моим учителем и моей каменной стеной. И я знала, что Белов никогда не подставит.

Я пришла в редакцию «Городские вести» сразу после университета с ещё свежим дипломом, блеском в глазах и желанием свернуть горы. Алексею Романовичу хватило пары минут, чтобы понять: со мной будет непросто. Я была слишком настырной, хотела всё и сразу и не собиралась довольствоваться рутинной работой.

Сначала мне поручали мелочи: фоторепортажи с городских новогодних мероприятий, заметки о ремонтах дорог, интервью с завхозом школы 18. Всё, что никто не хотел делать, летело ко мне в папку. Я писала быстро, чётко, без жалоб и всегда в срок. Но чем больше я писала, тем отчётливее понимала, что это не то, для чего я пришла в журналистику. Мне тесно в новостных рамках про детские утренники и ДТП, я хочу вгрызаться в истории, докапываться до сути, вытаскивать наружу то, о чём у других не хватает смелости рассказать.

— Хочу расследование, — заявила я однажды боссу, постучавшись в его кабинет.

— Найди тему — поговорим, — пожал он плечами, казалось, совсем не удивившись.

Я две недели рылась в открытых данных, спала по три часа в сутки, обложилась схемами, таблицами и сводками. И вернулась в его кабинет с цифрами, распечатками, выписками, логическими выводами и дрожащими от возбуждения руками.

Алексей Романович внимательно выслушал меня, потом долго молчал, перелистывая бумаги и заставляя нервничать. Лист за листом, документ за документом.

— Здесь нужен опытный журналист, — сказал он наконец, и впервые я заметила в его голосе что-то вроде сомнения. — Думаю, можно поручить Сергееву.

— Вы так уверены, что я не справлюсь?

— Дело не в этом. Просто слишком большое дело наклёвывается. Я бы поручил его кому-нибудь с опытом.

— И другого пола, — бросила я.

— Не начинай, Аня.

— Тогда поручите это дело мне. И, если сомневаетесь, назначьте кого-то мне в напарники.

Он задумался. Потом кивнул, потянулся к телефону и сказал:

— Тебя устроит Костя? Арефьев? Дисциплинированный, исполнительный. Без фантазии, зато с отличной памятью и точностью армейского хронометра. Будет твоими руками и ногами.

С Костей мы и правда сработались. Иногда он не понимал, зачем я часами просиживаю в городском архиве, выискивая договор аренды какой-то подвальной кладовки пятилетней давности. Не понимал, но шёл и заказывал нужные тома, когда я просила. Он находил нужные документы, ездил в командировки, ждал у кабинетов. И если поначалу между нами была дистанция, то уже через пару месяцев мы понимали друг друга с полуслова и полувзгляда.

Расследование затянулось почти на год. Сначала всё было, как в кино: азарт, карты на стене и доска с фамилиями, названиями фирм и мест. Потом началась рутина: сверка реестров, ожидание справок, тупики. Костя копал документы, а я опрашивала людей. Кто-то отшивал вежливо, кто-то — с угрозами. Пару раз даже, на всякий случай, записала номера машин.

Когда материал был готов, я думала: всё, вот он — мой звёздный час. Алексею Романовичу я передавала распечатку с надеждой на похвалу и признание. Он прочитал. Потом вызвал юристов.

И тут начался ад.

— Это убрать.

— Вот это — переформулировать.

— По этому пункту нас могут обвинить в клевете, если не будут собраны неопровержимые доказательства.

— А тут у вас — предположение, поданное как факт.

Я злилась и негодовала. Считала, что они выхолащивают мой текст, делают его безликим и скучным. Они урезали — я спорила. Они требовали источников — я билась в ярости: "Ну я же там была! Лично с ним разговаривала!"

Юристам было плевать. И вот тогда я и ворвалась к боссу в кабинет, жалуясь на произвол и грохнув несчастное блюдце об стол, на что Алексей Романович спокойно ответил:

— Они не враги тебе. Они — твои щиты, чтобы потом не пришлось спасать твою шкуру в суде по делу о клевете.

Я переписывала статью дважды. В третий раз мы перерабатывали её уже с боссом. Сидели допоздна. Он читал вслух, я правила.

— Видишь? — сказал он, подчеркивая абзац. — Тут ты оставила суть, но написала так, что при всём желании не к чему придраться. Это и есть настоящая журналистика. Не хайп и не громкий скандал, а выверенный, точный удар на основе проверенной информации.

И когда статья вышла — с заголовком, о котором мы спорили с Беловым почти целую неделю, — я вдруг поняла, это работает.

Через два дня мне написала бывшая сотрудница одной из компаний из схемы. Анонимно. С дополняющими документами и подробностями по одной из сделок.

Чуть позже — звонок от мэра с просьбой прислать документы на проворовавшегося сотрудника. А потом — мне пришла повестка в суд по делу о клевете.

И всё это время босс был рядом. Он говорил, кому и как отвечать, сидел на встречах с адвокатами. А когда дело о клевете закрыли с формулировкой: «в связи с отсутствием состава преступления», и я пришла его благодарить, он только хмыкнул:

— Ну вот, а ты упрямилась Вместо того, чтобы адвокатов нанимать да по судам бегать, мы сидим, кофе пьём и просто разговариваем. Запоминай, девочка: всё решает подготовка. После драки уже поздно кулаками махать.

Он был прав, в тот раз. Сегодня — нет. Сегодня он ошибался.

Глава 2

— Повторяю тебе: это временно. Поедешь, отдохнёшь, снимешь атмосферный репортаж про якутские обряды и традиции. Весна, костры, народные песни, гуляния — всё вот это. Воздухом хоть подышишь. Ты вообще когда последний раз на улицу выходила просто погулять, а?

Он говорил таким тоном, будто предлагал курорт, а не билет в ссылку. Можно подумать, он заботится о том, что я мало гуляю, а не пытается спрятать меня подальше от главного фигуранта моего расследования.

И всё из-за той самой угрозы, что пришла на редакционную почту — без подписи, но с подробностями из моей личной жизни. Я не боялась. Наоборот, я злилась и не понимала, почему это я должна вдруг прятаться, уезжать, исчезать только потому, что коррупционер из мэрии почувствовал, как под ним зашаталось кресло.

— Да я каждый день гуляю. До работы и обратно.

— Марш-бросок от автобуса до офиса или до дома, во время которого ты залипаешь в телефоне, редактируя тексты или печатая на ходу, не считается.

— Ну я же не всё время так...

— Ань, я вчера ехал за тобой от работы до остановки. Медленно. Несколько раз посигналил. А ты — ноль внимания.

— Ну, не то, чтобы я совсем не заметила... Я слышала, что кто-то сигналит. Просто я как раз переписывалась с бывшей сотрудницей и решила: кто бы ни сигналил, перебьётся. Позвонит или напишет, в конце концов.

— К тому же, там ты хоть от телефона отдохнёшь. — Заметив, как у меня широко раскрылись глаза от ужаса, он хмыкнул и добавил: — Интернета нет, сети нет. Будет тебе настоящий детокс.

Ох, как же мне хотелось запустить чем-нибудь в эту наглую, ухмыляющуюся физиономию, довольную до ужаса моими будущими мучениями. Я начала лихорадочно шарить по столу, но все предметы оказались вне зоны досягаемости. Да всё-таки правильно он сделал, что забрал пресс-папье. Вот у мужика интуиция развита.

— Так, Ань. Успокойся. Официально — ты уходишь в отпуск. Неофициально — буду говорить, что ты отстранена. Чисто для протокола. Чтобы потешить самолюбие господина Москвина, замглавы департамента экономического развития. На пару недель исчезнешь.

— А если через две недели Москвин не успокоится? — прищурилась я. — Сколько мне в этой ссылке находиться?!

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Анют Поверь, ему недолго осталось. У меня свои связи. И твоя статья, так сказать, последний гвоздь в крышку его гроба. Его давно разрабатывают. Но сейчас он, как раненый кабан: мечется, пытаясь зацепить хоть кого-нибудь.

Я с размаху стукнула кулаком по столу. Стеклянный медведь с лупой подпрыгнул, а кофе выплеснулось из чашки на стопку бумаг.

— Журналистские расследования — это моя жизнь! И ты сам говорил, что у меня нюх!

— У тебя нюх, как у ищейки, — вздохнул он. — И ровно поэтому тебе сейчас нужно взять паузу. Притормози, Ань.

— Это неправильно.

— Это единственный выход. Ты сейчас для него, как бельмо на глазу. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. С глаз долой — из сердца вон. А пока ты будешь в отъезде, дело уйдёт в СК, и, поверь старику, после этого ему будет совсем не до тебя. Он будет разгребать горящие угли, которые вот-вот сожгут весь его уютный коррупционный мирок. А ты пока побудешь в отпуске. Отдохнёшь, развеешься. К Пасхе вернёшься. К тому моменту, может, уже и суд начнётся. А пока — Якутия.

Я молчала, сжимая зубы до скрежета.

— И не надо на меня злиться, — добавил он, поднимая палец. — Это для твоего же блага.

— Ты издеваешься?

— Считай, что это курсы по повышению квалификации Хотя, ты, наверное, права. Срок в две недели — несерьёзно...

Я глянула на него, затаив дыхание.

— Думаю, четыре недели — начал он.

— Ладно. Ладно! — быстро закивала я. — Я поеду. Две недели так две недели.

Он довольно кивнул и потянулся к телефону:

— Вот и умничка. Вот и молодец. Я уже договорился с местными. Тебя встретят в Усть-Мае, прямо у аэропорта, на вахтовке. Не комфортабельный автобус, конечно, но до посёлка довезёт. Вот увидишь, тебе понравится. Только ты там, это аккуратнее, ладно? И прежде чем влипать во что-то или предпринимать очередное расследование, позвони мне. Договорились?

— Очень смешно, — буркнула я.

— Так всё, Трофимова, марш домой — собирать чемодан. У тебя командировка.

Глава 3

Я взяла с собой только самое необходимое: ноутбук, диктофон, блокнот, камеру и запасной аккумулятор. Всё это привычно легло на свои места в безразмерной сумке. Попрощалась с ребятами в редакции, где последние месяцы буквально жила, с головой уйдя в расследование, которое заняло полтора года моей жизни.

Чтобы не поддаваться волнению, которое поднималось где-то под рёбрами, я решила поехать домой раньше обычного. Полгода без командировок — и вот снова это чувство, лёгкое предвкушение неизвестности, которое казалось почти забытым и оттого тревожно-приятным.

За окном стояла мартовская серость. Город выглядел тусклым: на обочинах таяли серые сугробы, а ветер срывал афиши и швырял их в мокрый снег. Но сквозь этот холод пробивался сырой, влажный запах весны — тонкий, но уже ощутимый.

В автобусе я заметила своё отражение в потускневшем стекле: тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — след от чернил. Вчера потекла ручка, а я заметила это слишком поздно — уже после того, как провела по щеке испачканными в чернилах пальцами. Потом долго терла кожу влажной салфеткой до красноты, но избавиться от пятна до конца так и не удалось. «Отдохнёшь, подышишь, весна» — голос Белова до сих пор звучал у меня в голове, вызывая злые волны раздражения. Нашёл способ проявить заботу: сослал меня на край земли.

Но как бы я ни злилась на Белова, мысль о доме вдруг согрела. Я соскучилась по нашей кухне, по тишине квартиры, по Паше. Здорово иногда вернуться пораньше: не рухнуть лицом в подушку от усталости, а спокойно приготовить ужин и порадовать любимого.

Автобус дёрнулся на кочке, я вцепилась в поручень и машинально проверила телефон: четыре непрочитанных сообщения, одно из которых было от мамы. От него у меня в буквальном смысле свело челюсть. Заблокировала экран, даже не думая отвечать на её очередную эскападу. Сегодня и без её претензий хватало неприятностей.

На своей остановке я вышла. До дома — десять минут пешком через сад и двор с ухабами и вечной «ласточкой», кем-то припаркованной прямо на тротуаре. Квартиру мне купили родители. Они всегда считали, что деньгами можно заменить всё: внимание, любовь, даже детские воспоминания. На совершеннолетие они вручили мне ключи, сказав, что это — «старт для взрослой жизни». Я не спорила, просто взяла их и через неделю переехала. И теперь так же молча принимала их редкие звонки и сообщения, в которых было больше упрёков, чем родительского тепла. В детстве я их вообще ненавидела, правда уже не помнила за что. Сейчас — просто терпела. Наверное, потому что детские обиды давно выгорели, оставив лишь холодное равнодушие.

Квартира красивая и просторная, с окнами в пол, объединённой зоной кухни и гостиной и отдельной спальней.

До редакции от неё — почти час езды, и каждый раз я проклинала пробки, но саму квартирку обожала. Даже Паша, когда впервые пришёл в гости, долго вертел головой, глядя на эту «картинку из журнала» и шутил:

— Ради такой квартиры я, наверное, мог бы даже жениться.

Я тогда только усмехнулась. Мы дружили с первого курса и делились всем — от конспектов до деталей личной жизни. И я знала все его истории про девушек, которые менялись так же часто, как плейлисты в его телефоне. Постепенно он стал появляться у меня всё чаще: то кофе принесёт, то забежит обсудить курсовую, то просто заглянет на чай. Разговоры на кухне затягивались до поздней ночи. Мы смеялись, спорили, делились планами, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне с ним хорошо и спокойно. Дальше всё сложилось само собой, и однажды мы просто проснулись рядом уже не как друзья. Не было киношной страсти, искр и фейерверков, но было ощущение, что рядом родной человек, которому можно верить.

Сказки о внезапной любви для меня всегда были не более чем маркетинговым ходом — чем-то вроде мифа о Деде Морозе. Красивый вымысел, придуманный, чтобы нажиться на эмоциях доверчивого зрителя.

С Пашей всё складывалось подругому. Рядом с ним не было бурных страстей, но было то самое ощущение дома — уютного и надёжного. Да, он мог месяцами «искать себя», как эти последние полгода, пока я тянула все расходы на себе. Мог разбрасывать носки и забывать выключить плиту. Но стоило ему обнять меня, и всё остальное переставало иметь значение.

Наши утренние ритуалы казались чем-то особенным: кофе, тосты с яичницей и его неизменный вопрос:

— Во сколько будешь дома и что купить на ужин?

Если я задерживалась, он не злился и не упрекал, не устраивал сцен и не дёргал звонками. Он просто спрашивал, всё ли в порядке, и уточнял, во сколько я вернусь. И, как бы банально это ни звучало, он ждал меня дома, а не шлялся с друзьями по барам. Для меня, человека, которому тяжело доверять и сходиться с людьми, это было почти чудом.

Мы начали жить вместе примерно год назад. А полгода назад Паша устроил настоящий спектакль, и, наверное, это было самым романтичным моментом в моей жизни.

Я тогда вернулась из командировки на два дня раньше, чем планировала. Ещё утром, когда мы созванивались с Пашей, я не знала, что окажусь дома вечером, так как всё решилось спонтанно. Когда открыла дверь, меня накрыло запахом жареного мяса, свечей и цветов. В гостиной стоял накрытый стол, а на нём — бокалы, шампанское, салаты, запечённая утка и моя любимая клубника. И цветы повсюду, просто море цветов.

— Ты как узнал, что я сегодня приеду?

Паша сначала изобразил искреннее недоумение, а когда я продолжила расспрашивать его, просто встал на одно колено и сказал:

— Может, потому что хотел это сделать именно сегодня? Выходи за меня.

Но Паша не был бы Пашей, если бы не сделал всё по-своему. Вместо помолвочного кольца мне досталась подвеска — лаконичная, но с каким-то особенным, его личным смыслом. Кольцо, правда, вскоре тоже заблестело на моём пальце — скромное, но красивое.

Иногда я смотрела на него и не могла поверить, что скоро стану замужней женщиной. В голове не укладывалось, что у нас будет семья, а потом и дети.

Телефон зазвонил, когда я уже подходила к магазину. Увидев на экране «Мать», я поморщилась. Вряд ли она будет спрашивать, как у меня дела — такие разговоры мы с ней вели редко.

— Аня, — в её голосе звучала тревога, — ты же понимаешь, что без брачного договора нельзя? Надо защитить твои активы. Мы с папой всё оставляем тебе, и если

Я закатила глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Мама, мне некогда.

— Аня, послушай меня...

Я сбросила звонок. Не хватало ещё портить себе вечер разговорами с меркантильной матерью. Вечно она всё сводит к деньгам. Как будто в человеке главное — это сколько у него на счету. Я включила режим «не беспокоить» и сосредоточилась на покупках. Решила сегодня порадовать Пашу — куплю его любимую сёмгу и запеку в духовке с розмарином и лимоном, а ещё приготовлю пасту с соусом из сливок и пармезана. Возьму хороший сыр и немного клубники — просто так, без повода.

В магазине было почти пусто, никто никуда не спешил — всё-таки здорово, что я ушла с работы раньше обычного. Я выбрала мягкий багет, баночку икры, бутылку Шабли. Паша любил белое, и я взяла то самое вино, которое мы когда-то вместе открыли на его день рождения. В этот момент я вдруг поймала себя на том, что чувствую себя почти счастливой.

«Вот Паша удивится и обрадуется,» — с этой мыслью я поднялась на свой этаж.

Дверь квартиры была не заперта. Это сразу бросилось в глаза и напрягло. Паша всегда закрывал дверь, даже когда шёл выносить мусор. Иногда его осторожность раздражала меня, но я привыкла, ведь у каждого свои причуды. Я осторожно толкнула дверь плечом, вошла и остановилась, держа пакет с продуктами в одной руке. В груди неприятно кольнуло. Я аккуратно поставила пакет на пуфик в прихожей.

В квартире царил полумрак и витали запахи сыра, запечёной сёмги, ванили и ещё чего-то приторно сладкого и чужого. Парфюм? Женский? На столешнице на кухне — доска с нарезанным багетом. Чуть дальше — сыр, открытая банка икры, тарелка с сёмгой. На боковой стойке — два бокала. Бутылка шампанского с золотистой этикеткой «Veuve Clicquot» охлаждалась в ведёрке со льдом, а рядом на блюдце — несколько крупных ягод клубники.

Меня кольнуло дурное предчувствие и сердце вдруг забилось чаще.

В квартире тихо играла музыка. Странно, Паша ненавидел джаз и всегда говорил, что саксофон — это «музыкальное извращение». Ради него я даже перестала включать свой любимый плейлист по вечерам.

И тут из глубины квартиры донёсся нарочито игривый женский смех.

Глава 4

Вывод напрашивался сам собой, но сердце бешено колотилось в груди, отказываясь верить в очевидное. То, что уже понял и принял мозг. Я лихорадочно искала другое объяснение.

Может, Паша просто смотрит сериал?

Я тихо прошла по коридору и остановилась у двери спальни. Она была прикрыта, но не до конца, и из щели доносилось:

— Давай, детка вот так соси глубже

Хлюпанье и сдавленные, хриплые стоны моего жениха звучали так, будто я случайно включила дешёвое порно, но, к моему ужасу, это было не так. Всё это происходило здесь, в моей квартире, на нашей кровати.

Потом до меня донёсся пропитанный возбуждением и нелепым самодовольством голос Паши:

— Чувствуешь, какой он огромный? Да! Ах

Я оцепенела.

«Огромный?» — ситуация была патовая, но меня почему-то рассмешили его слова.«Да из-за его корнишона я за пять лет ни разу не испытала оргазм! А уж про продолжительность вообще молчу.»

Я бы сейчас, наверное, рассмеялась вслух Но боль от того, что происходило там, за дверью, с каждой секундой становилась всё невыносимее. Такое ощущение, что ещё немного, и я рассыплюсь на кусочки.

Я толкнула дверь.

Павел, голый, сидел на краю кровати, откинувшись назад, как довольный кот. На его животе блестели потёки шоколада. О да, это он любил — обмазаться чем-то съедобным и устроить «кулинарную эротику».

Между его ног, на коленях, стояла девица. Светловолосая, накрашенная как для ночного клуба. В розовых кружевных стрингах, с браслетами на обеих руках, с кольцами и массивными золотыми часами. Она с энтузиазмом облизывала его измазанный шоколадом член. Меня они сначала даже не заметили.