Наталия Владимировна Бабиченко Тайное Братство

Глава 12. Дары двенадцати

Ниу видел сны, которые ещё не случились.

Тиу находила то, что мир успел потерять.

Но сильнее остальных Эйю тревожили младшие. Эллефу и Тольва редко вступали в детские споры. Они не были тихими в обычном смысле — просто слушали глубже.

Однажды Тольва взяла Моха за морду, долго смотрела ему в глаза и сказала:

— У него внутри очень светло.

Мох в этот момент жевал край детского покрывала.

— И местами очень пусто, — добавил Эллефу.

Оленёнок поднял голову, запутался в покрывале и рухнул на бок. Дети засмеялись. Даже Тольва улыбнулась.

— Боль иногда предупреждает, — говорила Эйя. — Если вы её не слышите, слушайте того, кто рядом.

— А если рядом никого нет?

— Тогда слушайте мир.

— А если мир молчит?

Эйя посмотрела на детей.

— Мир почти никогда не молчит. Иногда он просто говорит слишком тихо.

В тот день им пришлось услышать его сквозь метель.

Первым исчез мальчик рыбака.

Он ушёл с отцом проверять сети у дальнего берега. К полудню поднялся ветер. Снег пошёл поперёк фьорда, закрыл горы и смешал землю с небом. Отец вернулся один — с рассечённой бровью и пустым взглядом.

— Он шёл за мной, — повторял мужчина. — Я обернулся, а его нет.

Поселение поднялось сразу.

В такой метели ребёнок мог прожить несколько часов. Если не провалился под лёд. Если не попал под снежный срыв. Если не сел отдохнуть и не заснул.

Люди разошлись цепью. Верёвками связывали по трое, чтобы ветер не унёс с тропы. Факелы гасли. Снег забивался в рот, под одежду, в рукава. Холод был не просто температурой — он становился отдельной силой, которая искала щели в человеке.

Эйя велела детям оставаться дома.

— Почему? — спросил Эйнн.

— Потому что вы дети.

— Он тоже.

Ответ ударил точнее упрёка.

Эйя опустилась перед сыном.

— Ваши дары ещё не подчиняются вам.

— А метель не подчиняется никому, — сказала Атта.

— Именно поэтому.

Сейкса схватилась за грудь.

— Он жив.

Все повернулись к ней.

— Откуда ты знаешь?

— Ему холодно. Очень. Но он чувствует ноги.

Эйя закрыла глаза.

Она могла оставить детей дома и пойти сама. Это было бы безопаснее. Разумнее. По-матерински.

Но однажды отец позволил ей уйти к чёрному огню не потому, что перестал бояться, а потому, что понял: запрет не отменит путь.

— Никто не идёт один, — сказала Эйя. — Никто не использует дар без того, чтобы назвать, что произойдёт, если он ошибётся.

Трир недовольно выдохнул.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Шаман слетел с перекладины и сел Сейксе на плечо.

Мох протиснулся к двери.

— Ты остаёшься, — сказала Тора.

Оленёнок посмотрел на неё с оскорблённым достоинством.

— Он нужен для ремня, — заметил Эйнн.

Мох мгновенно простил всех.

Они вышли в метель.

Холод ударил в лицо. Снег не падал — летел горизонтально, шуршал по одежде, хлестал щёки. Через несколько шагов дом исчез.

Эйнн шёл первым. На снегу не было следов: ветер стирал их раньше, чем человек успевал сделать следующий шаг. Но мальчик видел возможные пути — не как готовые дороги, а как слабые серебряные ветви. Большинство обрывалось у воды или под склоном.

— Туда нельзя, — сказал он, указывая вправо.

— Почему? — спросил Трир.

— Через семьдесят шагов сойдёт снег.

— Ты видел?

— Я видел, что произойдёт, если мы пойдём.

Твэр коснулась его рукава.

— Ты уверен, что это будущее, а не твой страх?

Эйнн замер.

Вопрос матери уже жил между ними: что случится, если ты ошибёшься?

— Не уверен, — признался он. — Фьора?

Фьора опустилась на колени и коснулась ладонью снега. Сначала увидела воду, из которой он родился. Потом ветер, принёсший его с горы. Потом тяжесть верхнего пласта.

— Он держится плохо. Эйнн прав.

Они повернули к ручью.

Тиу шла с закрытыми глазами. Потерянные вещи звали её не голосом, а отсутствием — пустым местом, которое хотело снова соединиться с тем, кому принадлежало.

— Он не там, где его ищут взрослые, — сказала она.

— Где?

— Ниже. И дальше от воды.

Ниу остановился.

На его ресницах замёрз снег. Глаза смотрели сквозь метель.

— Я видел два возвращения, — сказал он. — В одном мы несём пустые шкуры. В другом Мох кусает кого-то за ухо.

Мох насторожился.

— Это хорошее будущее? — спросил Сьяу.

— Для нас — да. Для уха не очень.

— Какое настоящее?

— Пока оба.

Эйя положила ладонь сыну на плечо.

— Возможность не приказ. Помни.

Ниу кивнул.

У старого каменного выступа Сьяу внезапно остановился. Его улыбка исчезла раньше, чем остальные услышали звук.

Тихий хруст над головой.

— Назад!

Он толкнул Атту. В тот же миг с уступа рухнул пласт снега. Белая масса прошла перед ними, закрыв прежнюю тропу.

Сьяу тяжело дышал.

— Я почувствовал опасность.

— До того, как испугался? — спросила Твэр.

— Да.

— Значит, страх всё-таки умеет приходить вовремя.

Они обошли завал.

Ремень на санях порвался. Без них унести замёрзшего ребёнка было бы трудно.

Трир взял концы в ладони.

— Я верну его прежнее состояние.

— Что будет, если ошибёшься? — спросила Эйя.

— Ремень вспомнит не тот день. Может стать сырой кожей. Или снова частью животного.

Мох медленно отступил.

— Поэтому я буду держать только последний целый узел.

Серебряная линия вспыхнула. Разорванные волокна вытянулись, встретились и сплелись. Трир побледнел.

Ремень стал целым.

— Не всё нужно возвращать далеко, — сказал он, тяжело переводя дыхание.

— Иногда достаточно одного шага назад, — ответила Эйя.

Сейкса вдруг согнулась.

Холод вошёл ей под рёбра. Не её холод — мальчика. Он лежал на боку, прижав колени к животу. В левую руку почти не поступала кровь.

— Ближе, — выдохнула она. — Он слышит воду под снегом.

Шаман взлетел.

Белая птица мгновенно исчезла в белом воздухе. Только серебряный отблеск на концах крыльев показывал направление.

Фимм достал трут. Ветер гасил искру прежде, чем она касалась сухой коры.

— Огонь не хочет, — сказал он.

— Огонь хочет жить, — ответила Эйя. — Но не обязан повиноваться тебе.

Фимм закрыл ладони вокруг трута.

— Тогда я попрошу.

Он не приказал пламени загореться. Вспомнил каждый домашний очаг, возле которого люди делились теплом. Искра дрогнула и стала маленьким огнём. Фимм спрятал её в глиняной чаше под одеждой.

Атта втянула воздух.

— Пахнет железом.

— Кровь? — спросил Эйнн.

— Нет. Неправильное изменение.

Она повернула к низкому снежному холму.

— Здесь кто-то трогал историю.

На поверхности не было следов. Но снег лежал слишком ровно, будто его разгладили рукой.

Фьора коснулась его и отдёрнулась.

— Под ним пустота.

Сьяу лёг и приложил ухо.

— Вода.

Тиу открыла глаза.

— И он.

Они стали копать.

Снег забивался под ногти. Пальцы немели. Эйя перестала чувствовать кончики рук, но продолжала разгребать пласт за пластом. Мох работал передними копытами с такой яростью, что несколько раз засыпал снегом Трира и один раз самого себя.

— Не останавливайся, — сказал Эйнн.

Мох, не видя из сугроба ничего, кроме собственной важности, продолжил.

Показалась тёмная щель.

Под снегом находилась полость у незамерзающего ручья. Мальчик лежал на каменном выступе. Лицо было белым, ресницы слиплись от инея. Левая рука зажата между камнями.

— Не вытаскивайте сразу, — сказала Сейкса. — Ему больно здесь.

Она указала на плечо и запястье.

Эйнн увидел несколько путей. В одном камень сдвигали слишком резко, и свод обрушивался. В другом Трир возвращал камень к прежнему положению и придавливал руку сильнее.

— Тольва, Эллефу, — позвал он.

Младшие подошли.

До этого их дар казался самым тихим. Они не видели дальше Ниу, не слышали боль яснее Сейксы, не возвращали сломанное, как Трир.

Но когда Эллефу и Тольва взялись за руки, серебряные линии остальных детей вспыхнули и соединились.

Круг замкнулся.

Каждый перестал быть один на один со своим даром.

Эйнн увидел не тысячу дорог, а одну безопасную. Твэр услышала дыхание мальчика сквозь его страх. Трир почувствовал точную память ремня и камня. Фьора увидела воду, которая подтачивала свод. Фимм удержал огонь. Сейкса разделила боль, не забирая её целиком. Сьяу слышал момент опасности. Атта различала запах неверного вмешательства. Ниу видел будущее, но не принимал его за приговор. Тиу удерживала связь с потерянным.

— Сейчас, — сказал Эйнн.

Трир не возвращал камень в прошлое. Только восстановил отколовшийся край, чтобы тот снова обрёл опору.

Эйя подняла тяжесть. Тора и старшие дети потянули мальчика за одежду.

Свод застонал.

— Быстрее! — крикнул Сьяу.

Они вытащили ребёнка.

Через миг полость обрушилась.

Мальчик не реагировал.

Сейкса положила ладонь ему на грудь.

— Жив. Но уходит.

Фимм вынул глиняную чашу. Маленький огонь ещё горел.

Они завернули ребёнка в шкуры, сняли промёрзшую одежду, согревали постепенно — собственным телом, тёплым дыханием, огнём на расстоянии. Эйя не позволила серебру мгновенно вернуть ему здоровье. Замёрзшее тело нельзя было грубо заставить стать тёплым: сердце могло не выдержать резкого возвращения.

Мох лёг рядом, прижавшись боком.

Мальчик не открывал глаз.

— Ухо, — напомнил Ниу.

— Что?

— В хорошем будущем Мох кусает кого-то за ухо.

Все посмотрели на оленёнка.

— Только осторожно, — сказала Тора.

Мох наклонился и мягко прихватил край детского уха губами.

И мальчик поморщился.

— Слюнявый… олень…

Тора заплакала и засмеялась одновременно.

— Вот и хорошее будущее.

К поселению они вернулись ночью.

Отец мальчика бежал навстречу, падая в снег. Увидев сына на санях, издал звук, в котором не было ни слова — только вся вина человека, обернувшегося слишком поздно.

Он прижал ребёнка к себе. Потом увидел серебряные линии под кожей детей.

Один из мужчин позади него отступил.

— Нечистые, — прошептал он.

Слово было сказано тихо, но услышали все.

Эллефу посмотрел на Эйю.

— Мама, мы люди?

Метель стихала. Снег падал теперь медленно, крупными хлопьями. Вокруг стояли спасённый мальчик, плачущий отец, уставшие дети и взрослые, которые одновременно благодарили и боялись.

Эйя опустилась перед сыном на колени.

— Да.

— Но мы другие.

— Люди все разные. Только не все светятся.

Несколько детей улыбнулись. Эллефу коснулся серебряной линии на запястье.

— А если нас будут бояться?

Эйя хотела сказать: прячьтесь. Уходите. Не показывайте дар тем, кто превратит его в оружие.

Но вместо этого сказала то, что дети понесут через века:

— Главное — не стать теми, кого они боятся.

Тольва положила маленькую ладонь на руку матери.

— А если они всё равно увидят в нас чудовищ?

— Тогда вы всё равно должны помнить, кто вы.

— Кто мы?

Эйя посмотрела на двенадцать детей: на Эйнна и Твэр, Трира и Фьору, Фимма и Сейксу, Сьяу и Атту, Ниу и Тиу, Эллефу и Тольву.

— Вы мои дети, — сказала она. — Этого достаточно для начала.

Спасённый мальчик открыл глаза.

— Они нашли меня, — прошептал он отцу. — Когда никто не слышал.

Мужчина, назвавший детей нечистыми, опустил голову.

Эйя не потребовала извинения. Добро, которое требует немедленной благодарности, слишком быстро становится сделкой.

В ту ночь дети лежали вдоль стен, укрытые шкурами. Мох устроился у двери и во сне тихо жевал, хотя во рту ничего не было. Шаман сидел на перекладине, глядя в сторону северного неба.

Эйя не спала.

Она видела в каждом даре будущий соблазн.

Эйнн мог решить, что прав тот, кто лучше видит путь. Твэр — что всякую боль следует исцелять, даже если человек держится за неё как за последнюю память. Трир мог привыкнуть исправлять сломанное и однажды попытаться исправить живую душу. Фьора — утонуть в чужих воспоминаниях. Фимм — принять огонь за послушного слугу. Сейкса — отдать себя чужому страданию. Сьяу — поверить, что скорость заменяет осторожность. Атта — сделать правду жестокой. Ниу — принять возможное за неизбежное. Тиу — найти то, что лучше было оставить потерянным. Эллефу и Тольва — подчинить воле остальных, потому что могли соединять их силы.

Поэтому Эйя решила учить детей не владеть дарами.

Сомневаться в себе раньше, чем дар станет приказом.

Каждому она задаст один вопрос:

«Что случится, если ты ошибёшься?»

Дети не полюбят этот вопрос.

Именно поэтому она будет повторять его чаще остальных.

За крышей шёл снег. За снегом стояли горы. За горами — море. За морем — мир, который ещё не знал, что в низком доме у северного фьорда растут двенадцать детей, способных изменить его путь.

Эйя понимала: они родились не для власти, поклонения или славы.

Они родились спасать там, где спасение не превращается в новое насилие.

На столе чёрный осколок вдруг вспыхнул.

Не серебром.

Глубоким синим светом, похожим на солнце, увиденное сквозь толщу далёкого океана.

Логос произнёс:

— Пора показать им Архив.

Шаман повернул голову к детям.

Двенадцать серебряных нитей под их кожей зажглись одновременно.

Глава 13. Архив за Нептуном

Синий свет под чёрной коркой кристалла сделался глубже. Он не разливался по комнате, как огонь, а будто вытягивал из неё тепло. Иней проступил на деревянном столе тонкими ветвями. Вода в чаше покрылась гладкой тёмной плёнкой, хотя очаг продолжал гореть.

Дети придвинулись ближе.

Эйя почувствовала холод первой. Он коснулся не кожи — памяти. На одно мгновение ей показалось, что она снова стоит у погасшей лежанки отца и не решается убрать кристалл с его груди. Пальцы сами сжались.

— Их тела останутся здесь? — спросила она.

— Да.

— А разум?

— Разум увидит то, что находится дальше восьмого мира.

Поздние люди назовут этот синий мир Нептуном. Для детей Эйи он был лишь огромным холодным шаром, о котором Логос говорил так, словно однажды держал его на ладони.

— Если им станет больно, ты вернёшь их сразу.

— Верну.

— Даже если они попросят остаться.

Логос помолчал.

— Даже тогда.

Эйя посадила детей кругом на оленьих шкурах. Под их босыми пятками чувствовалась утоптанная земля, нагретая очагом. Она велела каждому запомнить что-нибудь простое и своё: запах дома, голос брата, вкус сушёной ягоды, шероховатость деревянной ложки. То, что нельзя спутать с чужой жизнью.

Мох сунул морду между Эйнном и Твэр, решив, что круг собрался ради него.

— Тебя не берём, — сказала Атта.

Мох обиженно фыркнул и улёгся поперёк выхода, чтобы хотя бы никто не смог отправиться во Вселенную без его ведома.

Шаман сидел на перекладине. Его круглые жёлтые глаза отражали не огонь, а холодный синий свет осколка.

— Возьмитесь за руки, — сказал Логос через Эйю.

Двенадцать детей соединили ладони.

Сначала ничего не произошло.

Потом Эйя перестала слышать потрескивание дров.

Огонь перед ней двигался, но беззвучно. Снаружи ветер толкал дверь, однако дерево больше не скрипело. Мир не исчез — из него вынули звук, как нож из ножен.

Серебряные линии под кожей детей вспыхнули одновременно.

Эллефу успел вдохнуть.

Выдохнул он уже среди звёзд.

Не было полёта, от которого волосы отбрасывает назад. Не было ветра. Только страшное ощущение, будто расстояние внезапно перестало существовать. Дом остался вокруг их тел, а сознание шагнуло туда, где не было ни воздуха, ни верха, ни низа.

Земля уменьшилась до голубой искры.

Солнце стало ослепительной точкой.

Мимо прошёл мир, опоясанный кольцами. Дети увидели его сразу со всех сторон и от этого вскрикнули: человеческий взгляд не был создан, чтобы видеть шар целиком. Дальше висел тёмно-синий гигант. В его облаках бушевала буря, способная проглотить их фьорд вместе с горами, но здесь она казалась маленьким светлым завитком.

За ним начиналась настоящая тьма.

Не ночная. Ночью всегда есть снег, очертания крыши, дыхание рядом. Здесь тьма была пространством без человеческого следа. В ней медленно двигались ледяные тела — чёрные с одной стороны, белые от далёкого света с другой. Казалось, время здесь замёрзло так давно, что забыло свой ход.

— Мне холодно, — прошептала Тиу.

Её тело по-прежнему сидело у очага, но зубы застучали. Эйя крепче сжала её руку.

— Вспомни огонь.

— Не вижу.

— Тогда вспомни, как Мох однажды лёг на твоё одеяло и не хотел вставать.

Тиу всхлипнула.

— Он был тяжёлый.

— И тёплый.

— И пах ужасно.

Из темноты пришло слабое фырканье. Настоящий Мох во сне дёрнул ухом, будто услышал обвинение через край Вселенной.

Тиу перестала дрожать.

Перед ними возник Архив.

Сначала дети приняли его за россыпь ледяных глыб. Потом одна глыба повернулась, и внутри вспыхнуло человеческое лицо. За ним — улица под красным небом. Другая хранила лес из прозрачных стволов. Третья — море, в котором вместо волн поднимались живые огни.

Кристаллы тянулись во тьму дальше, чем хватало взгляда.

— Здесь всё? — спросил Фимм.

— Не всё, — ответил Логос. — Только то, что удалось сохранить.

— Это записи?

— Нет. Запись рассказывает о жизни. Здесь жизнь продолжается ровно столько, сколько вы способны её выдержать.

Один из кристаллов зажёгся рядом с Тольвой.

Девочка не коснулась его. Он сам узнал в ней того, кто умеет слышать потерянное.

Мир раскрылся внутри неё.

Тольва закричала.

Она стала женщиной, которая рожала ребёнка под грохот рушащегося города. Почувствовала, как чужие пальцы разрывают ей ладонь. Услышала первый крик младенца и в ту же секунду — последний удар башни, под которой погиб его отец.

Картина оборвалась.

Тольва стала стариком, сидевшим у высохшего моря. Его народ ушёл, а он остался, потому что обещал жене не бросать дом. Она умерла сорок лет назад, а он всё ещё ставил для неё вторую чашу.

Картина оборвалась.

Тольва стала молодым воином. Он ворвался в жилище врага и увидел мальчика, закрывшего собой маленькую сестру. В ту секунду воин понял, что всю жизнь называл чудовищами людей, которые просто боялись точно так же, как он. Понял слишком поздно: рука уже нанесла удар.

Тольва ощутила чужой ужас, чужой стыд, чужую кровь на пальцах.

— Закрой! — крикнула Эйя.

Кристалл не послушался.

Ещё сотни жизней потянулись к девочке. Чей-то первый поцелуй. Голод. Тёплая ладонь матери на лбу. Человек, умирающий в одиночестве, до последнего слушал шаги, ожидая прихода родных. Но никто так и не пришёл. Ребёнок, спрятавший кусок хлеба для младшей сестры. Женщина, отпустившая руку сына и оттолкнувшая его к берегу, чтобы течение унесло только её.

Тольва перестала кричать.

Это было страшнее.

Её лицо стало спокойным, почти пустым.

— Как тебя зовут? — спросила Эйя.

Она посмотрела сквозь него.

— Меня звали по-разному.

Эйя почувствовала, как холод проходит под рёбра.

— Тольва.

Девочка не повернула головы.

— Ты Тольва. Ты прячешь сушёные ягоды под лежанкой, хотя думаешь, что я не знаю.

Ответа не последовало.

— Ты боишься глубокого льда, но всегда подходишь первой, когда плачет другой.

Ресницы девочки дрогнули.

Эйя сжала её пальцы так сильно, что ногти побелели.

— Ты однажды отдала Моху мой праздничный пояс, потому что решила, что у него мерзнет шея.

В пустом лице появилась едва заметная надежда.

— Он… красиво выглядел, — прошептала Тольва.

— Ужасно. Он съел половину кистей.

— Только одну.

— Тольва.

Девочка судорожно вдохнула.

Архив отпустил её.

Все двенадцать разом рухнули обратно в собственные тела. В дом вернулся звук: треск угля, вой ветра, тяжёлое дыхание детей. Кто-то плакал. Кого-то тошнило. Сьяу прижимал ладони к ушам, хотя вокруг было тихо. Фьора смотрела на свои пальцы, словно ожидала увидеть на них чужую кровь.

Тольва лежала у Эйи на коленях.

— Я помню их, — прошептала она.

— Кого?

— Всех.

— Нет, — сказал Логос, но его услышала только Эйя. — Уже не всех. Иначе ты не смогла бы сказать «я».

Синий свет осколка погас. Иней на столе начал таять, оставляя тёмные мокрые следы.

Логос не стал утешать детей ложью. Эйя пересказывала детям его слова.

— Память не безобидна. Если открыть слишком много кристаллов, чужие судьбы сотрут границу собственного «я». Вы будете помнить миллионы смертей и однажды забудете, кого любите сами.

— Тогда зачем нужен Архив? — спросила Сейкса.

— Чтобы погибшие не исчезли бесследно.

— Но, если смотреть опасно?

— Огонь тоже опасен. Поэтому вы не обнимаете пламя, когда хотите согреться.

Дети притихли без просьбы. Впервые они поняли: знание не становится добром только потому, что оно истинно. У всякой истины есть вес. Если поднять больше, чем способен удержать, она не возвысит — раздавит.

Долго никто не говорил.

Потом Трир, всё ещё бледный, спросил:

— А у той цивилизации с прозрачными деревьями были собаки?

Эйя закрыла глаза.

Логос ответил не сразу:

— Не собаки. Существа с четырьмя опорными конечностями, развитым обонянием и социальной привязанностью.

— Значит, собаки, — уверенно сказал Трир.

— Нет.

— А хвостами они виляли?

Пауза стала ещё длиннее.

— Иногда.

— Значит, собаки.

Сначала засмеялась Тольва. Смех вышел слабым и мокрым от слёз. Потом Фьора. Потом остальные. Они смеялись не потому, что было весело, а потому, что возвращались к себе — в низкий дом, к огню, к сушёной рыбе под балкой и Моху, который во сне медленно сполз на бок.

Логос впервые понял: одного вселенского разума недостаточно, чтобы говорить с детьми. Нужна форма. Глаза, в которые можно смотреть. Лапы, которые оставляют следы. Уши, хвост — хоть что-нибудь живое и понятное, за чем можно уследить, когда тебе десять лет, ты только что услышал миллионы мёртвых, а в углу всё ещё сохнет рыба.

В эту ночь он впервые посмотрел на животных не как на часть земной жизни.

Как на возможный мост.

Глава 14. Первые проводники Логоса

Эйя почувствовала его замысел раньше, чем Логос решился заговорить.

Животные в доме начали вести себя странно. Большой пёс Гром поднял голову у очага и долго смотрел в пустой угол. Мох подошёл к чёрному осколку, понюхал его, лизнул и обиженно отдёрнул язык. Шаман распушил белые перья, хотя в доме было тепло.

Ночью, когда дети уснули, Эйя вышла к загону.

Мороз стоял такой, что воздух царапал горло. Снег под ногами не скрипел — ломался мелкими сухими пластинками. Над фьордом лежала низкая луна, а на её светлом краю кружили два чёрных ворона. Они летели против ветра и ни разу не взмахнули крыльями.