Наталия Владимировна Бабиченко Тайное Братство

Глава 1. Девочка у края фьорда

Север. IX–X века.

В ночь, с которой по-настоящему началась её история, Эйя проснулась от тишины.

Отец после пяти лет болезни впервые не кашлял и не стонал во сне.

Она соскочила с лежанки. Холод утоптанной земли обжёг босые ступни. В очаге догорал последний красный уголь, и его слабого света едва хватало, чтобы различить запавшие щёки отца и губы, на которых не было дыхания.

— Папа…

Эйя прижала ухо к его груди. Сначала услышала только собственную кровь — тяжёлую, быструю, гремящую в висках. Потом где-то глубоко дрогнул один слабый удар.

Отец вдохнул резко, с болью, словно вернулся оттуда, где воздух уже не нужен.

Эйя поднесла к его губам деревянную чашу. Вода пролилась на подбородок: руки не слушались.

— Не бойся, доченька, — прошептал он.

— Я не боюсь.

Он посмотрел на неё внимательно. До болезни отец безошибочно отличал след волка от следа оленя, понимал погоду по запаху фьорда и видел ложь раньше, чем человек успевал договорить. Болезнь отняла у него силу, но не этот взгляд.

Эйя улыбнулась чуть шире, чем нужно.

Отец не стал разоблачать её. В этой маленькой дочерней лжи было больше любви, чем обмана: она хотела заслонить его от смерти, словно смерть могла не заметить человека за улыбкой ребёнка.

Эйя вытерла воду с его лица и только тогда увидела у лежанки шерстяную тряпицу с тёмным пятном подсохшей крови.

Она молча подложила в очаг последние тонкие ветки.

До рассвета оставалось несколько часов.

До весны — слишком много дней.

В ту минуту Эйя впервые поняла: можно любить человека всем сердцем и всё равно не иметь силы удержать его в мире.

Тогда она ещё не была Эйей Лунной, Матерью Братства и Хранительницей кристаллических хроник. Она была северной девушкой с потрескавшимися ладонями, в старой шерстяной накидке и именем, коротким, как дыхание на морозе. Старшие женщины связывали это имя с луной. Позднее в тайных записях появится другой перевод: «та, что слышит лунный свет».

Но пока Эйя слышала только дыхание больного отца, море под скалами и ветер, который зимой находил щели даже в самом крепком доме.

Это происходило на дальнем Севере в эпоху викингов, у фьорда в землях Люнгена. Там норвежские мореходы и предки саамов встречались, торговали, спорили и порой роднились. Северяне называли местных охотников и проводников финнами, хотя к современным финнам это имя отношения не имело. Здесь человек принадлежал не карте и не королю, а воде, звериным тропам, памяти рода и земле, которая позволяла ему пережить ещё одну зиму.

Поселение пряталось в долине между горами и морем. Низкие дома с дёрновыми крышами сливались с холмами; издалека были видны лишь тонкие нити дыма. Люди ловили треску и сельдь, сушили рыбу на ветру, охотились на лося и дикого оленя, собирали ягоды и травы. Нескольких приручённых оленей держали для дороги и тяжёлой поклажи, но больших стад, какие появятся через века, здесь ещё не знали.

В доме Эйи пахло солью, дымом и морем. Этот запах был настолько привычным, что дети узнавали по нему жилище раньше, чем начинали говорить.

С юга, из Халогаланда, иногда приходили длинные лодьи. Они приносили железные иглы, ножи, соль и муку, а забирали мех, кость, пух и ремни из тюленьей кожи. Пока пришедшие улыбались, это называлось обменом. Когда улыбки исчезали — данью.

За несколько зим до чёрного огня одна такая лодья подошла к берегу. Отец Эйи уже не мог подняться, и старейшины долго переглядывались, словно болезнь одного человека отняла язык у всей общины.

Тогда к чужакам вышла Эйя.

На ней не было мехового воротника: утром она сняла его со своей накидки и отдала к общим шкурам, чтобы выменять соль для отцовского отвара. Холод лизал шею, но девушка не ёжилась.

Бородатый торговец потребовал два длинных ремня из тюленьей кожи.

— Возьмёшь оба — твоя лодья останется здесь до весны, — сказала Эйя на его языке, медленно подбирая слова.

Он усмехнулся.

— Небо чистое.

— Поэтому ты всё время смотришь на туман у входа во фьорд?

Улыбка исчезла.

Эйя видела то, что он хотел скрыть: старое плечо ныло перед переменой погоды, у берега уже собиралась ледяная крошка, а ветер пах не морем, а камнем. Ночью течение повернёт, лёд прижмёт судно к берегу, и без прочного ремня его не вытащить.

Чужаки оставили один ремень, две иглы и горсть соли сверх обмена.

Ночью лёд действительно стиснул берег. Лодью вытянули тем самым ремнём, который Эйя не позволила унести.

Вернувшись домой, она положила соль возле отца. Он коснулся её обнажённой шеи и сразу понял цену.

— Ты отдала своё тепло.

— За твоё лекарство.

— Не привыкай жертвовать собой ради всех. Иначе от тебя однажды ничего не останется.

Эйя решила, что это обычное отцовское предостережение.

Позднее она поймёт: это было первое пророчество.

Мать Эйи умерла, когда девочке было пять лет. Взрослые говорили о болезни и тяжёлой зиме, но Эйя помнила иначе.

В тот день мама пригладила ей волосы, поцеловала и ушла в ослепительный зимний свет. Эйя махала вслед, щурилась до боли, но ничего не могла разглядеть. Солнечный луч лёг от материнских ног к небу, словно золотая тропа.

Мама не вернулась.

— Её забрал свет, — говорила маленькая Эйя.

Кто-то жалел девочку, кто-то качал головой. Только отец никогда не отнимал у неё эту память.

— У каждого свой путь в небо, — говорил он. — Твоя мама ушла по свету.

Она осталась в запахе трав, которые сушились под балками, в песне живого ручья, в привычке чуть криво улыбаться. Когда мать чистила рыбу, один уголок её губ всегда поднимался раньше другого. Эйя берегла эту маленькую несовершенность особенно ревностно: именно она доказывала, что память настоящая.

Отец учил дочь различать страх и предупреждение.

— Страх кричит: «Беги куда угодно». Предупреждение говорит: «Посмотри внимательнее».

Эйя смотрела.

Она слышала пустоту под тонким льдом, замечала перемену ветра раньше взрослых, находила звериную тропу там, где другие видели только снег. Собаки не лаяли на неё. Раненые животные успокаивались под её ладонью. Старухи говорили, что зверь тянется к человеку без злобы. Мужчины отвечали, что зверь просто чувствует слабость.

— Нет, — однажды сказал отец. — Они чувствуют в тебе путь.

Дом стоял у края утёса. Внизу море било в чёрные камни и взлетало белой пеной. Во время шторма казалось, что вода хочет подняться к людям, забрать огонь, детей и память, а потом унести всё в холодную глубину.

В тот вечер море вдруг стихло.

Не успокоилось — замолчало.

Эйя вышла к живому ручью. Он не замерзал даже в самые злые морозы, но теперь вода остановилась на один удар сердца. Не покрылась льдом, не обмелела — застыла посреди движения.

На гладкой поверхности отразилось ночное небо, хотя над долиной ещё держался бледный день.

Эйя наклонилась. Вместо своего лица увидела тёмную полосу между звёздами.

Под снегом что-то протяжно застонало.

Звук шёл не с гор и не со стороны моря. Он поднялся из глубины — глухой, тяжёлый, будто сама земля во сне вспомнила давнюю боль.

Сугроб у ручья приподнялся.

Из трещины вырвался пар. Тёплый, пахнущий мокрым камнем. Земля вздохнула ещё раз, и этот вздох прошёл под ступнями Эйи до самого сердца.

Над долиной закружили чёрные вороны.

Их становилось всё больше. Они летели против ветра, медленно сужая круг над домом у утёса. Ни одна птица не каркала. От этого безмолвия чёрная стая казалась не живой, а вырезанной из самой ночи.

С ведром колотого льда подошла Тора — соседка с грубоватым голосом и привычкой смеяться над всем, что нельзя было засолить или съесть.

— Опять звёзды считаешь? — спросила она. — Досчитаешься до беды.

— Они сегодня другие.

— Звёзды всегда одинаковые. Это люди каждый день находят новую причину бояться.

Эйя подняла глаза.

Северное сияние раздвинулось, словно занавес. Между двумя знакомыми звёздами проступила тонкая чёрная царапина. Она не заслоняла свет. Свет обрывался у её края.

Вороны разом повернули головы к небу.

Из дома донёсся кашель отца.

Эйя уже шагнула к двери, когда услышала своё имя.

Не голос — память о голосе, пришедшая сверху.

— Эйя…

Так звала её мать.

Но перед именем не было короткого вдоха.

Девушка замерла.

Впервые в жизни она не смогла понять, было это предупреждением или приглашением.

Глава 2. Чёрный огонь

Чёрная царапина не исчезла наутро.

Только показать её другим Эйя не могла. Стоило позвать Тору или кого-нибудь из рыбаков, небо становилось обычным. Ночью, когда отец засыпал, щель возвращалась и медленно ползла между созвездиями, не подчиняясь их движению.

Иногда Эйе казалось, что это не след на небе.

Это глаз, приоткрытый с другой стороны мира.

Вороны не улетали три дня. Они сидели на крышах, на камнях у ручья, на старой сосне. Чёрные тела на белом снегу. Когда Эйя выходила из дома, птицы поворачивали головы вслед, но не издавали ни звука.

На четвёртую ночь северное сияние спустилось так низко, что зелёные полотна света коснулись гор. Дети выбежали наружу, мужчины остановились у сетей, женщины подняли лица к небу.

Вороны сорвались одновременно.

Они закружили над долиной, и каждый новый круг становился теснее предыдущего. Казалось, небо медленно затягивает над поселением чёрную петлю. Над свинцовым Северным морем клубилась тьма, будто сама ночь разорвалась на тысячи клочков и закружилась в безумном вихре.

Множество воронов носились в воздухе, сплетая полёт в зловещую спираль — круг за кругом, всё теснее, всё стремительнее, словно затягивая в невидимую воронку само дыхание мира. Их карканье не было просто криком птиц — это был хриплый, надрывный хор, в котором слышался шёпот древних проклятий и стоны забытых душ. Вороны сталкивались друг в другом, щедро рассыпая перья над водой.

Море отзывалось на эту тьму: волны вздымались всё выше, разбиваясь о скалы с яростным рёвом. Каждая пенная пасть казалась живой — голодной, алчной, готовой поглотить любой свет, любую надежду. Вода бурлила и клокотала, будто в её глубинах ворочалось нечто древнее и злое, подстёгивая бурю. На острых, изломанных утёсах, нависших над кипящей бездной, выстроилось целое полчище волков. Они стояли у самого края, где камень обрывался в пустоту, и смотрели в бурю немигающими жёлтыми глазами. Шерсть на загривках вздыбилась, морды были искажены воем — диким, протяжным, рвущим воздух в клочья. Их вой взмывал вверх, ударялся об отвесные скалы и рассыпался эхом, чтобы тут же собраться вновь, уже гуще, страшнее, сливаясь с карканьем воронов в единую, леденящую душу мелодию. Казалось, сама земля и небо сговорились породить этот хор ужаса — будто мир на мгновение замер на краю гибели, и только эта жуткая песнь держала его от окончательного падения во тьму.

Тогда Эйя увидела огонь.

Он летел среди сияния, но сам не светился. Наоборот — он поглощал свет. Там, где проходило тёмное тело, зелёные ленты гасли, звёзды исчезали, а ночь становилась глубже, чем могла быть.

Чёрный огонь пролетел над горами и упал за дальним склоном.

Удара не было слышно.

Не дрогнули стены. Не прогремело небо. Не поднялся столб дыма.

Сначала наступила тишина. Мгновенная. Вороны разлетелись в стороны. Только одна птица осталась над долиной. Она сделала последний круг и исчезла там, куда упал чёрный огонь. Волки, испуганно пятились назад, словно не понимая, как они оказались на крутых обрывах. Успокоилось море и небо.

Земля под ногами Эйи медленно выгнулась.

Снег на площади вздулся, словно грудь огромного спящего существа. Из-под сугробов вырвались белые струи пара. Послышался низкий стон — не громкий, но такой глубокий, что заболели зубы и задрожала вода в вёдрах.

Собаки Эйи Гром и Вихрь легли на снег и закрыли морды лапами.

Утром люди собрались у дома старейшины. Одни говорили, что небесный камень может быть железом и из него получится оружие. Другие отвечали, что даже собаки отказываются брать след. Молодой охотник дважды предложил сходить и дважды умолкал, когда его спрашивали, пойдёт ли он первым.

Эйя стояла рядом и видела, как страх переходит от человека к человеку без единого прикосновения. Каждый ждал, что ответственность возьмёт сосед. Если находка окажется богатством, все потребуют долю. Если проклятием — все будут искать виновного.

— Вы уже выбрали, кто пойдёт? — сказала она.

Мужчины повернулись к ней.

— Никого мы не выбирали, — резко ответил старший рыбак.

Но глаза отвёл первым.

К полудню решение было принято: никто не пойдёт.

— Что упало с неба, тому на земле не место, — сказал старейшина.

Собаки заскулили, когда их попытались вывести за край поселения. Приручённые олени пятились, рвали ремни и били копытами. Птицы молчали.

Даже Тора перестала шутить.

— Не трогай это, девочка, — сказала она Эйе. — Не всё, что знает твоё имя, имеет право его произносить.

В доме потрескивал очаг. Под балками сушились травы. В углу висела не дочинённая сеть. Запах дыма, рыбы и старой шерсти был таким родным, что Эйе стало больно ещё до разговора.

Отец лежал, повернув лицо к огню.

— Ты думаешь о том, что упало, — сказал он.

— О чёрном огне?

— О том, что позвало тебя.

Она села рядом и положила голову на край лежанки. Ей захотелось снова стать пятилетней: отец здоров, мама жива, взрослые знают ответы, а любая дорога заканчивается у домашнего очага.

— Мне страшно.

— Значит, ты человек.

— Запрети мне идти.

Отец долго смотрел на огонь.

— Я могу запретить. Ты останешься, и, если оттуда придёт беда, будешь до конца жизни знать, что услышала её раньше всех и отвернулась. Могу отпустить — и, если ты погибнешь, буду знать, что сам открыл дверь единственному ребёнку. Отцы тоже не всегда выбирают правильный путь для своих детей.

Эйя сжала его сухую руку.

— Если скажешь остаться, я останусь.

— Телом. А сердце всё равно уйдёт туда. Человек, у которого тело и сердце живут в разных местах, долго не выдерживает. Только ты сама должна принять решение.

Он протянул ей свой нож. Костяная рукоять потемнела от его ладони, возле обуха осталась маленькая выбоина — след от медвежьей кости.

— Послушай внимательно. С тобой может заговорить тот, кого ты больше всего хочешь услышать. Если услышишь мать, не отвечай сразу. Сначала вспомни, как она дышала между словами.

Эйя подняла глаза.

— Почему?

— Тьма знает, что мёртвыми легче всего спекулировать на ранах тех, кто потерял самых дорогих сердцу людей.

Тора вошла без стука, сняла мокрую накидку и села у очага. Она ничего не сказала. В этом молчании было обещание: отец не останется один.

Эйя накинула шерстяной плат, положила в мешок сушёную рыбу и вышла.

Серая долина встретила её колючим снегом и запахом соли. Дома за спиной казались тёмными буграми, вросшими в землю. Кто-то смотрел ей вслед через щель в двери. Кто-то поспешно закрыл ставню.

На крыше её дома сидел один чёрный ворон.

— Не ходи, — сказала Тора с порога. — Не всё, что зовёт, хочет добра.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Эйя посмотрела на далёкий склон.

— Потому что оно зовёт меня по имени.

Она пошла одна.

За спиной скрипнула дверь.

— Эйя, — позвала мать.

Голос был таким близким, что тело начало оборачиваться раньше мысли. Девушка остановила себя на полу движении.

Настоящая мать всегда делала короткий вдох перед её именем.

За спиной никто не вдохнул.

Эйя продолжила путь.

— Доченька…

Голос стал нежнее. Потом испуганнее.

— Не оставляй меня здесь.

Эйя вонзила ногти в ладони и шла.

Голос рассердился. Обвинил её в жестокости. Потом заплакал так, как мать плакала в последнюю зиму, когда Эйя сильно болела.

Эйя не повернулась.

Когда поселение исчезло за склоном, плач оборвался.

В тот же миг снег под её ногами едва заметно поднялся и опустился.

Земля сделала вдох.

А далеко впереди, за белой пеленой, кто-то ответил ей таким же медленным дыханием.

Глава 3. Волки и оленёнок Мох

Ветер умер.

На Севере он не исчезал без причины. Мог ослабнуть, сменить голос, уйти к морю и вернуться с гор, но никогда не оставлял мир совершенно неподвижным.

Теперь же тишина стояла такая, будто вся долина задержала дыхание вместе с Эйей.

Сначала путь был знакомым: живой ручей, старая сосна, камень, возле которого летом росла морошка. Потом начался подъём. Снег стал твёрдым и звонким. Каждый шаг отзывался тонким стеклянным звуком.

Из-под сугроба вырвался пар.

Эйя отступила. Земля под снегом снова вздохнула — медленно, тяжело, словно глубоко внизу ворочалось раненое существо. Из расщелины донёсся протяжный стон, затем всё снова стихло.

Над склоном закружили три чёрных ворона. Они не махали крыльями, но держались против невидимого потока воздуха и не сводили глаз с девушки.

И вдруг из белой неподвижности вышли волки.

Сначала появились глаза — жёлтые, низкие, неподвижные. Потом снег отделил от себя серые спины, узкие морды и тёмные лапы. Волки не бросились. Они возникли так бесшумно, будто всегда стояли здесь, а мир только сейчас позволил Эйе их увидеть.

Один держался слева. Другой почти исчез справа. Стая не нападала — измеряла расстояние.

Во рту стало сухо. Колени требовали бежать. Разум приказал не двигаться. Иногда между жизнью и первым рывком помещается только одно неверное движение.

Волков было шестеро. Старый, с белёсым рубцом у глаза, стоял выше остальных на камне. Он смотрел не на мешок, не на нож у пояса и даже не на Эйю.

Он смотрел туда, куда она шла.

Эйя медленно опустила руку к ножу, но не вынула его.

— Я не пришла за вашей добычей.

Волки молчали.

Пар от их дыхания поднимался тонкими струйками и тут же исчезал. Старый зверь чуть повернул голову.

Тишина сломалась отчаянным топотом.

Из-за снежного бугра вылетел оленёнок.

Он был совсем маленьким: худым, лохматым, с длинными ногами, которые ещё не успели договориться, как им двигаться вместе. На задней ноге темнела царапина, на животе засохла кровь рождения, а на морде белел след молока. Он потерял мать так недавно, что продолжал искать её запах в каждом тёплом существе.

На носу у него висел клочок сухого мха. Одно ухо торчало вверх, другое смотрело в сторону. Глаза были огромными — такими бывают глаза того, кто уже увидел собственную смерть, передумал умирать и теперь спешит пересказать эту неприятность первому встречному.

Передние ноги бежали быстрее задних. Первые три прыжка выглядели почти героически, четвёртый — тревожно, а на пятом оленёнок споткнулся о собственное копыто, проехал мордой по снегу, вскочил и сделал вид, что именно так всё и было задумано.

Молодой волк дёрнулся за ним.

Старый едва повернул голову — и тот застыл.

Оленёнок добежал до Эйи и попытался спрятаться за её спиной. Промахнулся, ткнулся мордой ей в бок, запутался в краю плата, наступил на него копытом и сам потянул девушку вниз.

— Тише!

Зверёк поднял голову. На его морде отразилась мучительная попытка подумать. Через мгновение он сдался и жалобно фыркнул, разбрызгивая иней по её рукаву.

Потом сунул голову под плат. Снаружи остались дрожащая спина и нелепо торчащий хвост.

Спрятался он, по собственному мнению, безупречно.

В эту секунду Эйя могла отойти. Волки получили бы добычу, а она — время, чтобы добраться до чёрного огня и вернуться к отцу. Никто в поселении не осудил бы её. На Севере выживание редко бывает чистым.

Оленёнок дрожал под её ладонью и доверял ей без всякой причины.

Именно поэтому она не смогла отступить.

Невиновность не обязана заслуживать защиту. Если слабого спасают лишь тогда, когда это удобно, это не милосердие. Это торговля.

Эйя положила ладонь на его шею. Под жёсткой холодной шерстью бешено колотилось маленькое сердце.

— Ты тоже не должен быть здесь.

Оленёнок попытался шагнуть, не вынимая головы из-под плата. Шагнул вбок и снова ударил её лбом.

Эйя невольно улыбнулась.

Вокруг стояли волки. Впереди лежало нечто, заставившее замолчать ветер. А рядом дрожал маленький глупый зверь, способный быть смешным даже на краю смерти.

Старый волк сошёл с камня.

Оленёнок выдернул голову из-под плата и встал перед Эйей. Видимо, решил, что теперь будет защищать её.

Получилось плохо.

Он расставил копыта слишком широко, вытянул шею и грозно фыркнул. Тут же поперхнулся собственным фырканьем, чихнул, испугался чиха и отскочил назад, наступив Эйе на ногу.

— Ай.

Оленёнок посмотрел виновато.

В глазах старого волка мелькнуло усталое недоумение. Будто он хотел спросить стаю: «И ради этого мы бегали по склону?»

Оленёнок снова попытался выглядеть грозно. Клочок мха на его морде уничтожил остатки достоинства.

Эйя убрала руку от ножа и раскрыла ладонь перед волком.

Это было страшнее, чем вынуть оружие. С клинком человек хотя бы притворяется, что управляет исходом. Открытая рука не оставляет такой лжи.

Старый зверь приблизился. Его тёплое дыхание коснулось пальцев. Одного движения хватило бы, чтобы сомкнуть челюсти на запястье.

Волк втянул воздух и замер.

Под кожей Эйи вспыхнула тонкая серебряная линия — слабая, как отражение луны в трещине льда.

Стая отступила.

Не от ножа.

Не от человека.

От того, что просыпалось в ней.

Оленёнок увидел свет, вытянул шею и лизнул её запястье. Скривился, словно ожидал мох, а получил звезду, и обиженно замотал головой.

— Не всё в мире едят.

Он посмотрел с явным сомнением.

Старый волк поднял морду. Пасть открылась, но воя не было. Все звери разом повернули головы туда, где лежал чёрный огонь.

Вороны над склоном тоже замерли.

Потом волки расступились.

Они не убежали и не исчезли — просто открыли дорогу.

Эйя поняла: стая пришла не остановить её. Волки проводили до границы, за которую сами не хотели идти.

Она сделала шаг.

Оленёнок пошёл следом.

Потом увидел на камне сухой мох и, забыв о волках, смерти и предназначении, попытался его съесть.

— Сейчас не время.

Оленёнок жевал.

— Правда не время.

Он зажевал быстрее, опасаясь, что время передумает и отнимет находку.

Эйя потянула его за шерсть на шее. Он пошёл с таким видом, будто приносил великую жертву ради человека, не понимавшего ценности хорошего мха.

— Назову тебя Мохом.

Зверёк тут же полез за новым клочком, словно решил подтвердить имя делом. Копыта разъехались. Мох кубарем скатился по склону и остановился, накрыв собой что-то тёмное.

— Мох!

Эйя бросилась вниз, подняла оленёнка и увидела кристалл.

Он лежал на снегу без воронки, дыма и следов жара. Чёрный снаружи, прозрачный в глубине — как замёрзшая ночь. Внутри медленно двигались тонкие серебряные нити.

Вокруг него снег дышал.

Поднимался и опускался едва заметно, словно кристалл пустил корни глубоко в землю и заставил её сердце биться в другом ритме.

Вороны кружили прямо над ним.

Эйя опустилась на колени. Мох прижался к её боку, но не убежал.

Рука сама потянулась к находке.

Кристалл оказался тёплым. Не как огонь — как солнечный луч из детской памяти, тот самый, по которому ушла мама.

Внутри замелькали лица, реки, пожары, ещё не рождённые дети и башни, которые построят через века. Эйя увидела железных птиц в небе, города выше гор, людей, говорящих через пустоту, и войны, где огонь падал с самого неба.

Потом всё исчезло.

Перед ней стояла мать.

Живая. Молодая. В той самой одежде, в которой ушла по светлой дороге. За её спиной горел домашний очаг. Отец ходил без палки и смеялся, раскладывая на столе свежую рыбу.

— Брось камень и иди ко мне, — сказала мать. — Всё вернётся.

Эйя шагнула.

Мать улыбнулась безупречно.

Настоящая мама улыбалась чуть криво.

— Ты не она.

Дом дрогнул. Улыбка на чужом лице растянулась слишком широко.

Видение сменилось.

Отец лежал на постели. Его дыхание обрывалось. Рядом стояла сама Эйя с кристаллом в руках. Серебряный свет входил в больное тело, спина отца выпрямлялась, в лицо возвращалась кровь.

Он открывал глаза.

— Папа…

Но вокруг здорового отца не было матери.

Исчезла её песня. Исчез запах трав на руках. Исчезла кривая улыбка. В памяти Эйи осталось пустое место, освещённое белым светом.

Потом отец посмотрел на дочь и спросил:

— Кто ты?