Nar-In Предания Тёмного края

У проходной Прокоп уже не сидел. Калитка была открыта, и у неё стояли двое рабочих с пропусками. Ян предъявил своё письмо с печатью Общества. Один из рабочих прочитал фамилию и молча пропустил его внутрь.

Управление помещалось в длинном кирпичном здании возле цехов. На первом этаже пахло мокрой шерстью, чернилами и горячим металлом. По коридору ходили служащие с папками, кто-то ругался из-за ведомости, за одной из дверей стучала пишущая машинка.

Такой порядок немного успокоил Яна. Здесь всё было знакомо: коридоры, конторские двери, столы, кипы документов. Даже гул домен казался отсюда обычным производственным шумом.

Управляющий принял его без долгого ожидания. Это был крупный мужчина с гладко выбритым лицом и короткой сединой у висков. Он внимательно осмотрел письмо, сверил печать и предложил Яну сесть.

— Вас предупреждали, что приедет проверяющий, — сказал он. — Только мы полагали, что вы будете здесь утром, а не ночью. Ну да ладно. Какие документы нужны?

— Книги прихода топлива, сведения о выплавке за последние четыре месяца и первичные ведомости по последним поставкам. Также мне нужны объяснения по грузам, которые числятся принятыми, но не разгружены.

Управляющий не стал спорить. Позвонил в соседнюю комнату, велел принести книги и распорядился подать чай. Через несколько минут перед Яном лежала стопка документов.

Он работал молча, сверяя записи со своими выписками. Номера вагонов совпадали. Даты отправки тоже. В книгах стояли подписи о приёмке угля, хотя сами вагоны оставались на станционной ветке. После задержки поставок новых заявок на кокс не было. Четыре вагона дров за октябрь числились за конторой, как и говорил Веверка. А выплавка не уменьшалась.

— Объясните мне одну вещь, — сказал Ян, наконец подняв голову. — На каком топливе работает завод?

— В бумагах все написано. Вы пока смотрите не все статьи прихода.

Управляющий развернул к нему другую книгу. Между расходными материалами и огнеупорами была отдельная строка:

Мука костяная — четыре тысячи пудов. Поставщик: слобода. Цена: три рубля за пуд.

Ян перечитал запись. Потом проверил соседние страницы. Та же статья повторялась из месяца в месяц, менялось лишь количество.

— Костяная мука, — произнёс он. — Это удобрение или добавка для производства?

— В обычном хозяйстве — что угодно. У нас это топливо.

— Костная мука не может покрыть такую разницу в тепловом балансе.

— Сама по себе — нет. Но вы ещё не учитываете способ засыпки и состав шихты.

Управляющий говорил спокойно. Он не пытался его запутать и не отводил взгляд. Это раздражало сильнее, чем любая грубая ложь.

Ян попросил расчёт плавки, удельный расход топлива и ведомость по костяной муке. Управляющий велел принести нужные бумаги. Они пересчитывали вместе, строка за строкой. Цифры сходились. Не идеально — как и на любом настоящем производстве, были потери, отклонения, неточности, — но в пределах допустимого. Если учитывать костяную муку как часть топлива, завод мог давать именно ту выплавку, что показывали отчёты.

Ян отложил карандаш.

— Откуда в слободе столько костяной муки?

Управляющий закрыл одну из книг.

— Вы приехали проверить производство. Оно перед вами. Вы проверяете, как расходуются материалы, — мы предоставили документы. Что касается происхождения местного сырья, это отдельный вопрос.

— Нет, это тот же вопрос. Четыре месяца назад прекратились заказы на уголь и кокс. Не разгружены составы, которые наконец добрались до станции. Зато в книгах появляется костяная мука в количествах, достаточных для поддержания плавки. Что случилось четыре месяца назад?

Управляющий некоторое время молчал. В коридоре кто-то прошёл, стукнули каблуки, послышался смех и быстро оборвался.

— Тогда затопило Двенадцатую, — сказал он. — Шахту.

Ян вспомнил слова Прокопа и поднял глаза.

— Что там произошло?

— Вода прорвалась в нижние выработки. Десять человек оказались под завалом. Спасатели пытались пробиться, но штольню затянуло породой. Несколько дней слышали стук из-под земли. Потом перестали.

— Тела нашли?

— Позже. Воду откачали, часть выработок открыли. Всех десятерых подняли наверх.

Управляющий провёл пальцем по краю книги, словно стирал с неё невидимую пыль.

— Их родственники хотели похоронить своих. Как и положено. На третий день вынесли гробы на кладбище, выкопали могилы. А ночью земля их вытолкнула. Гробы оказались снаружи, целые. Наутро их снова закопали — и к следующему рассвету всё повторилось. После этого в слободе перестали хоронить.

Ян молчал. Он хотел спросить, не было ли весеннего паводка, не просела ли почва, не могло ли случиться что-то с грунтовыми водами. Любая из этих причин объясняла бы отдельные факты. Но не объясняла бы человека, который произносит всё это в кабинете с бухгалтерскими книгами, не делая паузы даже перед словами о мёртвых.

— И что же вы стали делать с телами?

— То, что принято.

— Что именно принято?

Управляющий открыл другую книгу. Она была тоньше, с плотной серой обложкой. Внутри записи шли не по датам поставок, а по фамилиям. Рядом стояли числа, повторявшиеся из строки в строку: три рубля, три рубля, три рубля.

— В Гутове покойнику отводится сорок дней, — сказал управляющий. — Прежде его на третий день хоронили. Теперь земля не принимает. Значит, порядок приходится соблюдать иначе.

— Какой порядок?

— Первые три дня тело лежит дома. Его оплакивают, как и положено. Затем покойный отрабатывает тридцать шесть смен. А на сороковой день кости идут в засыпку.

Ян медленно посмотрел на него.

— Вы говорите о мёртвых так, будто это рабочие, у которых истёк срок договора.

— Они и были рабочими.

— Они погибли.

— Да.

— И после смерти работают?

Управляющий не ответил сразу. За окном, далеко за кирпичной стеной, протяжно загудела домна. В стекле задрожало отражение лампы.

— Вы сами слышали гул, — сказал он. — Он произносит имена тех, кто назначен в смену. Когда имя названо, родственники знают, что пора готовиться. Каждый выход оплачивается семье. Три рубля за смену. Тридцать шесть смен — сто восемь рублей. Потом тело отправляют в засыпку. Кости перерабатывают, и они идут в плавку.

Ян не сводил глаз с книги.

— Значит, вот почему в ведомостях стоит мука костяная.

— Именно. В бухгалтерии мы учитываем материал, а не то, кем он был прежде.

— И всё это началось четыре месяца назад?

— Нет. Гораздо раньше. Четыре месяца назад просто затопило Двенадцатую. Десять человек сразу. У завода появилось сырьё на несколько месяцев, а у семей — заработок. Потребность в угле уменьшилась. Заказывать его было незачем.

Ян посмотрел на цифры. Три рубля за пуд. Четыре тысячи пудов. В графе «поставщик» — слобода. Ни одной ошибки, ни одной поддельной подписи. Завод не скрывал топливо. Он просто называл его иначе.

— А если родственники откажутся? — спросил Ян.

— От чего?

— От смен. Отдать покойного на завод.

Управляющий пожал плечами.

— Куда им его девать? Земля не принимает. Держать тело дома сорок дней нельзя. Да и семья должна на что-то жить.

— А сам покойный? Он согласен?

— Господин Грушка, — произнёс управляющий почти мягко, — когда человек умирает, от него остаётся не так много того, что можно попросить.

Эта фраза прозвучала настолько обычно, что Ян сперва даже не понял, чем она его задела. Он закрыл книгу, но руку с обложки не убрал.

— Я хотел бы увидеть расчёты по последней плавке и поговорить с тем, кто отвечает за засыпку.

— Расчёты я вам дам. А в цех сейчас не советую. Там идёт работа. Если вы желаете проверить печи, приходите завтра с мастером.

— Завтра, — повторил Ян.

Он собрал выписки, заверил у управляющего копии и аккуратно уложил всё в папку. Теперь у него было объяснение. Оно было чудовищным, но по крайней мере не противоречило документам. И всё же оставался вопрос, который не давал ему покоя.

— Если это обычай, почему мне никто не сказал об этом сразу?

Управляющий посмотрел на него с усталостью человека, которому надо объяснять приезжему то, что давно известно каждому местному.

— А вы бы поверили?

Ян не нашёлся с ответом.

— Вот и мы не знаем, что вам говорить.

К Божене Ян вернулся к вечеру. За лесом ещё держалось тусклое красное зарево, но в слободе уже зажигались окна. От заводской дороги тянуло сыростью и угольной пылью. На сапогах у Яна засохла чёрная грязь, а воротник пальто пропитался мелким дождём.

Божена сидела за столом и перебирала пуговицы. Крупные складывала в одну коробочку, мелкие — в другую. Услышав дверь, она смахнула всё в деревянную шкатулку и накрыла её ладонью.

— Ну что, господин Грушка? — спросила она. — Бумаги ваши много рассказали?

— Достаточно, чтобы задать новые вопросы.

— Значит, мало рассказали.

Она поднялась, сняла с печи чугунок и поставила на стол миску. От щей шёл пар. Следом легли ломоть хлеба и деревянная ложка. Божена достала вторую тарелку, поставила напротив Яна и накрыла её перевёрнутой миской.

Ян снял пальто, повесил его на спинку стула и сел. Некоторое время он смотрел, как хозяйка вытирает руки о передник.

— Ваш муж давно на заводе работал?

— С тех пор, как его взяли.

— А взяли давно?

— Ещё при старом управляющем. Тогда домна поменьше была. И людей в слободе меньше.

— Мне сегодня объяснили порядок с покойниками. Тридцать шесть смен, потом останки идут в засыпку.

Божена перестала вытирать руки.

— Стало быть, и это вам рассказали.

— Вы знали?

— Тут про такое дети знают, прежде чем таблицу умножения выучат.

Она села напротив и пододвинула к нему хлеб.

— Ешьте, пока горячее.

Ян взял ложку.

— Ваш муж уже отрабатывает эти смены?

— Муж мой на заводе.

— Божена, я спрашиваю не о том, где он сейчас.

— А я вам и отвечаю.

Она принялась собирать крошки со стола, сгребая их в ладонь. Ян попробовал щи. Они были густые, с мелкими кусочками картошки; на поверхности плавали капли жира. Он проглотил несколько ложек, прежде чем снова заговорить.

— Когда он умер?

Божена сложила крошки в тряпицу и отнесла к печи.

— Летом. В самую жару.

— На заводе?

— Домой пришёл. Сапоги у двери оставил, руки не помыл, хотя я ему сколько раз говорила: с завода идёшь — сперва вымойся. Сказал, спина болит. Прилёг на лавку, а я щи поставила. Думала, поест, тогда и ляжет как следует.

Она вернулась к столу, но садиться не стала.

— Утром будить его начала. Он не откликнулся. Я сперва решила, что притворяется. Он иногда так делал, когда не хотел вставать. Толкнула его в плечо — а он уже холодный.

Ян отложил ложку.

— Его похоронили?

— На третий день вынесли. Как полагается. Только к вечеру вернули.

— Кто вернул?

— Те, кто хоронил.

— Они сказали, почему?

— Земля не взяла.

Божена произнесла это без выражения и потянулась за хлебным ножом. На лезвии засохло тесто. Она поскребла его ногтем, стряхнула крошки на стол и положила нож рядом с доской.

— Яма была выкопана, гроб опущен, люди стояли, — продолжила она. — А потом пришлось всё обратно делать. С тех пор ям на старом кладбище больше не копают.

— И после этого его забрали на завод?

— Не сразу. Сначала он дома лежал. Потом пришли двое от управляющего. Принесли бумагу, велели расписаться. Я прочла, что там написано, — три рубля за смену, всего тридцать шесть. Спрашиваю: как же так, он ведь умер? А они говорят: порядок такой.

— Вы согласились?

Божена наконец села.

— А кто меня спрашивал, господин Грушка?

Она поправила край скатерти. Ткань сбилась у ножки стола, и она долго разглаживала её ладонью, хотя складка уже исчезла.

— У меня дети, дом, печь. Дрова сами себя не принесут. Есть надо каждый день, а не только пока муж живой. Они положили деньги на стол и сказали, что дальше будут платить за смены. Я взяла.

— Сколько смен он уже отработал?

— Двадцать восемь.

Ян вытащил из кармана блокнот. Перелистнул несколько страниц, нашёл расчёты и провёл ногтем по строчке.

— Значит, осталось восемь.

— Восемь.

— И после этого выплаты прекратятся.

— А вы как думали? — Божена посмотрела на него. — Ему же не вечно работать.

— Что будет потом?

Она взглянула на вторую тарелку.

— Кости перемелют. Смешают с рудой, отправят в домну. А деньги мне больше не положены.

Ян записал число, потом зачеркнул его и написал заново.

— И вы знаете, когда это случится?

— Когда смены кончатся.

— Вы каждый день считаете?

— Раньше считала. Теперь не каждый.

— Почему?

— Потому что от счёта их меньше не становится.

За окном прошли люди. Под ногами у них хлюпнула грязь, потом скрипнула калитка. Божена повернула голову к двери и прислушалась. Шаги удалились по улице.

— Он иногда приходит, — сказала она.

Ян поднял глаза.

— Ваш муж?

— После смены. Ночью.

— И вы его видите?

Божена не ответила сразу. Она взяла свою ложку, покрутила её в пальцах и положила обратно.

— Сначала я думала, что мне снится. Дверь скрипнет, будто кто-то забыл прижать её к косяку. Потом сапоги у порога. Он всегда ставил их носками к стене, чтобы не мешали проходить. И лавка под ним скрипит.

— Вы слышите, как он ходит по дому?

— Слышу.

— А разговаривает?

— Нет.

— Тогда откуда вы знаете, что это он?

Божена подняла на него глаза.

— Потому что я его узнала.

Она сказала это резко, почти сердито. Потом опустила взгляд и стала разглаживать передник на коленях.

— В первый раз я вышла к нему. Он сидел за столом. Руки положил так же, как при жизни, — одну возле тарелки, другую на колено. Я стояла у двери и смотрела. Он поднял голову.

— Что вы увидели?

— Мужа.

— Только мужа?

Божена сжала губы.

— А вы чего хотите от меня услышать? Что у него глаза были другие? Что он выглядел как покойник? Нет. Это был он. Его лицо, его руки, его рубаха. Даже пятно на рукаве, которое я всё собиралась вывести. Только я смотрела на него и не могла вспомнить, когда в последний раз он был тёплым.

Ян не записывал.

— Он что-нибудь сказал?

— Нет. Ложкой постучал по тарелке.

Божена посмотрела на вторую ложку, лежавшую возле перевёрнутой миски.

— Я подошла, а он уже исчез. На столе остались деньги. Три рубля. Потом так и повелось. Иногда слышу его, иногда нет. Денег он оставляет столько, сколько полагается за смену.

— А еду не трогает?

— Ни разу.

— Тогда зачем вы накрываете ему?

Божена посмотрела на Яна так, будто вопрос показался ей странным.

— А вдруг захочет?

Она сняла миску со второй тарелки, поправила хлеб и снова накрыла его. Край ломтя был цел, но на корке темнели несколько пятнышек, словно её касались мокрыми пальцами.

Ян посмотрел на них, но ничего не сказал.

— Вы не боитесь, когда он приходит?

— Боюсь.

Божена произнесла это так просто, что Ян не сразу понял ответ.

— Но всё равно оставляете ему ужин?

— А что мне ещё оставлять? Дверь запирать? Я запирала. Он всё равно приходил. Лампу зажигать? Зажигала. Потом неделю спать не могла. А однажды оставила всё как прежде — тарелку, ложку, хлеб. Он пришёл, постучал ложкой и ушёл. С тех пор так и делаю.

— Выходит, вы с ним всё ещё живёте.

— Нет, господин Грушка. Я живу в доме, где он жил.

Божена поднялась и убрала со стола пустой чугунок. Ян доел щи, но хлеб оставил нетронутым.

— Скажите, — произнёс он, — земля всегда отказывалась принимать мёртвых?

— Не знаю. Мать моя говорила, что когда она была девочкой, хоронили как все. Только я тех времён не помню. При мне уже случалось, что на третий день покойника вынимали из могилы. Потом стали вынимать всех. А после перестали копать вовсе.

— А старое кладбище?

— Можете сходить. Кресты стоят, имена на камнях ещё читаются. Только под ними никого нет.

— Никто не пытался увезти покойников в другие места?

Божена ополоснула миску и поставила её на полку.

— Пытались. На третий день возвращали.

— Кто?

— Этого я вам не скажу. Не потому, что знаю, а потому, что никто толком не знает. Один говорит, будто сам привёз тело обратно. Другой клянётся, что его покойник лежал в другом городе, а потом оказался дома. Третий говорит, что все они пьяные были и ничего не помнят. Только больше желающих проверять не нашлось.

Она вытерла руки и вернулась к столу.

— А гул? — спросил Ян. — Когда он начал называть имена?

Божена замерла с полотенцем в руках.

— Давно. Я ещё девчонкой была. Сперва называл тех, кто погиб в шахтах. Потом тех, кого уже привезли обратно. А после стали слышать имена людей, которые ещё ходили по улице.

— И никто не знает, почему он выбирает именно их?

— Управляющий говорит, что это заводские отметки. Прокоп говорит, что покойники сами себя называют. Священник раньше говорил, что нельзя слушать. Теперь он вообще не приходит к домне.

— А вы что думаете?

Божена повесила полотенце на гвоздь.

— Я думаю, что утром надо вставать, даже если ночью не спала. Детей кормить надо. Дрова рубить. Воду носить. А когда гул начинает читать — выходить на порог.

— Зачем?

— Все выходят.

— Но зачем?

Она посмотрела на него, и на миг в её лице проступила такая усталость, что Ян пожалел о вопросе.

— Потому что, когда он читает, нельзя сидеть за столом и делать вид, будто ничего не слышишь.

За стеной тихо скрипнула половица.

Божена повернула голову.

Ян тоже услышал звук. Оба замолчали и смотрели на стену, за которой находилась пустая комната. Скрип повторился — коротко, будто кто-то переступил с ноги на ногу.

Божена взяла чистую ложку и положила её возле второй тарелки.

— Он уже дома? — тихо спросил Ян.

— Нет, — ответила она. — Это дом садится. Старый он.

Она произнесла это слишком быстро. Потом пододвинула к Яну хлеб.

— Доедайте. А то завтра скажете, что я приезжих голодом морю.

Ян взял хлеб, но не откусил. Божена убрала со стола крошки, поправила перевёрнутую миску и потушила лампу над печью. В комнате остался только тусклый свет из окна.

— Вы уедете, когда закончите проверку? — спросила она.

— Если выясню, что здесь происходит.

— А если не выясните?

Ян посмотрел на свой саквояж, стоявший возле двери.

— Тогда всё равно уеду.

— Вот и хорошо.

Она сказала это без облегчения и без надежды. Затем собрала посуду и ушла к печи.

Ян поднялся наверх. В комнате было холодно. Он разложил бумаги на столе, ещё раз сверил ведомость с собственными расчётами: десять шахтёров из затопленной Двенадцатой, тридцать шесть смен, три рубля за каждую. Цифры сходились. Подписи стояли на местах. Костяная мука значилась в расходах на топливо, будто речь шла о коксе или торфе.

Он закрыл папку и убрал её в тубус.

Из-за стены доносились домашние звуки: дверца шкафа тихо стукнула о косяк, что-то зашуршало, звякнула ложка. Потом шаги прошли по комнате и стихли.

Ян лёг, не раздеваясь, и натянул одеяло до подбородка. Некоторое время он слушал дом. За окном шуршал дождь, вода капала с крыши в деревянное корыто. Издалека тянуло заводским гулом, ровным и низким, как дыхание человека, который спит слишком глубоко.

Ян уже начал проваливаться в сон, когда звук изменился.

Сначала он решил, что ветер потянул по крыше. Но стекло в раме задрожало, а гул за лесом поднялся, словно огромные меха медленно набрали воздух.

Ян сел на кровати.

За чёрными деревьями вспыхнуло красное зарево.

Домна проснулась.

Издали донёсся голос. Он не был похож на человеческий, хотя каждое слово можно было разобрать. Голос произносил имена медленно, с короткими паузами, будто сверял список перед началом работы.

— Августин Врана.

За стеной скрипнула кровать. Кто-то прошёл по комнате, затем тихо открылась дверь.

— Матвей Слепых.

Ян встал и подошёл к окну. Он отодвинул ставню на толщину пальца. В слободе одно за другим загорались окна. Двери открывались, люди выходили на пороги: мужчины в рубахах, женщины в платках, старики, молодые рабочие. Никто не говорил. Все смотрели в сторону завода.

— Франк Мнишек.

У соседнего дома появилась женщина с распущенными волосами. Она вышла босиком на крыльцо и остановилась, не закрыв за собой двери. Мужчина рядом снял шапку. За ним сняли шапки ещё несколько человек. Жест переходил от одного к другому бесшумно, словно они делали это каждую ночь.

Ян вспомнил белые фамилии на кожухе домны. Теперь он понимал, почему их писали поверх гари, почему одни буквы были почти стёрты, а другие казались совсем свежими.

Это был список.

Голос продолжал читать, а люди стояли перед своими домами с непокрытыми головами. Никто не спрашивал, чья очередь. Никто не пытался вернуться в постель. Даже дети, которых взрослые держали за плечи, не плакали.

Ян спустился вниз, натянул пальто и вышел в сени.

Божена уже стояла у двери. На ней был тёмный платок, повязанный наспех, а в руке она держала чистую ложку. Заметив Яна, она убрала её в карман передника, отворила дверь и вышла на улицу.

Ян последовал за ней.

Они не обмолвились ни словом.

Над слободой стояло красное зарево, густое, словно масло на воде, а завод гудел так глубоко, что дрожь чувствовалась под ногами. Люди выходили из домов и останавливались у порогов. Мужчины снимали шапки, женщины укутывались в платки, старики опускали глаза. Никто не спрашивал, зачем их разбудили. Каждый знал, что ночью в слободе могло разбудить только одно.

Голос начал читать имена.

Ян стоял рядом с Боженой и смотрел в сторону завода. Она сложила руки перед собой, опустила голову и замерла. Не крестилась, не шевелила губами, не пыталась расслышать каждое слово. Просто стояла с опущенной головой, как стоят у могилы, когда провожают покойника и уже нечего ему сказать.

Ян перевёл взгляд на остальных. Вдоль улицы, у калиток и на крыльцах, люди стояли так же — молча, с непокрытыми головами. В красном свете их лица казались серыми, а тени тянулись к домам, словно те пытались удержать своих хозяев.

Голос продолжал читать. После каждого имени наступала короткая пауза, и в ней слышались скрежет железа, удары металла и тяжёлое дыхание мехов.

Божена не подняла головы.

Ян тоже снял шапку.

Спустя время Божена вошла в дом и затворила за собой дверь.

Ян остался на улице ещё на несколько минут. Потом поднял воротник пальто и пошёл к берегу. За спиной постепенно стихали шаги, захлопывались ставни, гасли окна. Завод стоял над слободой тяжёлый, закопчённый, совершенно настоящий. Между трубами ещё мерцало красное зарево, а гул растворялся в скрежете железа, ударах и дыхании мехов.

Ян остановился на пригорке.

Он не знал, сколько простоял так. Когда начало сереть, на заводской дороге уже появились первые рабочие. Они шли с сумками и инструментами, опустив головы. Один нёс термос, другой — свёрток с хлебом. У ворот их встречал сторож, и каждый проходил мимо него так, будто начинался самый обычный рабочий день.

Он стоял так, пока совсем не рассвело, затем надел шапку и повернул к станции.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

Станция зовется Гутово-Товарная. Поезд по-прежнему стоит здесь ровно четыре минуты.

И ежели доведётся кому проезжать те края поздней ночью, когда лес чернеет по обе стороны дороги, а дорога — одна, та вечно мокрая и скользкая, что рельсы при тусклом свете даже блестят, а над слободой стоит красный, масляный свет — густой и тяжёлый — пусть не удивляется, если на станции его никто не встретит. Пусть не удивляется, если издалека донесётся глухой заводской гул. А если в гуле том послышится голос. И если голос позовет, пущай не отвечает. Ибо так было, так есть и так будет.