Nar-In Предания Тёмного края

Там топят костями

жанры рассказа: фолк-хоррор, фэнтэзи, мистика.

В те годы, когда железные дороги уже протянулись через леса и болота, стояла на краю одного лесного края слобода, прозывавшаяся Гутово, и был при ней завод, который давал столько железа, сколько иные заводы не давали, имея втрое больше угля, работников и всякого припасу.

О заводе том ходили разные речи, да только в дальних местах о нём говорили охотнее, чем в самой слободе, потому что чужому человеку всякое чудо в диковинку, а своему не до чудес, когда с утра до ночи надо кормить семью, платить за крышу над головой да думать, как бы до следующей смены дотянуть. И ежели приезжий вопрошал: " Отчего над Гутовом даже в самую глухую ночь стоит красное зарево? ". Ему отвечали, что плавки идут.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

Станция звалась Гутово-Товарная. Поезд стоял здесь ровно четыре минуты. Приезжему, не знавшему местных порядков, оставалось лишь выйти на отсыревший деревянный перрон да стоять под косым светом единственного фонаря, пока состав не уйдёт дальше.

Царила тьма столь непроглядная, что ни города, ни завода не угадывалось. Только над лесом, низко, будто полосой не погасшей зари, с трудом углядывалось красное пятно, да по краю его медленно полз дым.

Проводник прошёл еще раз по вагонам с фонарём, стуча в двери купе и выкрикивая:

— Гутово-Товарная! — кричал он. — Стоянка короткая, господа! Кто выходит — не задерживаемся.

— Удивительно, что вообще здесь кто-то-то выходит, глухомань же. — бормотал под нос дед, оторвавшийся даже от газеты.

И всё-таки кто-то да сошёл — Ян Грушка — сошёл последним, держа в одной руке дорожный саквояж, а другой придерживая полы пальто, и ещё долго смотрел вслед поезду, пока тот не скрылся за чёрным лесом, оставив после себя только сизый дым, да глухой перестук колёс, который постепенно сделался тише, что в какой-то момент его уже можно было принять за стук собственного сердца.

На платформе было ещё двое: один, в полушубке, нёс за плечами мешок и стоял в стороне от света; другой, в шинели с бляхой на груди, смотрел на Яна с таким видом, словно именно его и ждал. Из станционного домика вышел ещё один человек — невысокий, сутулый, в старой шинели, застёгнутой не по погоде.

Платформа оказалась дощатой, во всю длину пропитанной водой, и под ногами доски пружинили, как мокрая губка. Горел один фонарь на кривом столбе, и в кругу его света стоял человек в шинели с бляхой на груди и другой, в полушубке, с мешком за плечами. Пахло горелым маслом и мокрым шлаком. Под этой гарью, если вдохнуть глубже, лежало ещё что-то — сладковатое, тянущее, как в мясной лавке к вечеру.

Ян поставил саквояж на землю и достал из кармана маленький блокнот. Пока поезд уходил за лес, он сделал несколько коротких записей, больше по привычке, чем по необходимости: время прибытия, состояние станции, количество путей, освещение.

Не выбежал запыхавшийся посыльный, не показался служащий с фонарём, не возникло даже любопытного лица из дверей станционного здания. Телеграмму он отправил из столицы заранее, указал фамилию, должность и время прибытия. По идее, здесь должны были знать о его приезде. Надежда была на ту парочку на платформе, но и они к нему не подошли.

Грушка оглядел перрон, потом глянул на наручные часы. Он не почувствовал ни обиды, ни удивления: только лёгкое раздражение, которое быстро сменилось равнодушием.

"Значит, меня не встречают. "

Впрочем, Ян и не ждал особой встречи, поскольку письмо от Общества было коротким и ясным: прибыть в Гутово-Товарную, осмотреть завод, проверить расход топлива и выяснить, каким образом предприятие, получая последние недели едва ли не вдвое меньше положенного угля и кокса, продолжает давать прежнюю плавку.

Под фонарём отсыревшие доски блестели, словно покрытые тонким слоем масла. В стороне тянулась грузовая ветка, уходившая за пакгауз к заводским путям. Там стояли составы, несколько вагонов были отставлены на боковой путь, а дальше, в темноте, угадывались прямоугольные силуэты грузовых платформ.

Грушка направился туда.

Пахло горелым маслом и мокрым шлаком. Под этой гарью, если вдохнуть поглубже, лежало ещё что-то сладковатое и тягучее, как в мясной лавке к вечеру. Из-за леса доносился ровный низкий гул. Завод работал. В этом не было сомнений: даже отсюда чувствовалась дрожь, передававшаяся через землю, а над чёрной кромкой деревьев неподвижно висело красное зарево.

Ян достал блокнот и сверил записанные номера с маркировкой первого вагона. Затем перешёл к следующему.

Уголь.

Он лежал в открытых вагонах чёрными, слежавшимися глыбами. На некоторых сверху уже успела осесть грязь, а в щелях между досками набилась мокрая листва. Грушка наклонился к табличке на борту, смахнул пальцем налёт и разобрал дату отправки. Потом проверил номер состава, нашёл соответствующую запись в блокноте и ещё раз пересчитал месяцы.

Четыре месяца.

Вагоны с углём были отправлены на завод четыре месяца назад. Позднее, после перебоев с поставками, груз наконец дошёл до Гутова. И с тех пор так и стоял здесь, неразгруженный. По документам никаких новых требований на топливо не поступало. А чугун продолжали выплавлять в прежнем объёме.

Он обошёл вагон и проверил маркировку с другой стороны. Ошибки не было. Номера совпадали.

— Эй, господин! Вы там что ищете?

Грушка обернулся.

В нескольких шагах от него стояли те двое. Первый смотрел настороженно, второй — с тем нехитрым любопытством, с каким обычно разглядывают незнакомца, взявшегося за дело, которое его, по мнению окружающих, никак не касается.

— Проверяю маркировку, — ответил Ян.

— Вы, стало быть, от Общества?

— Все так

— Тогда Вам бы к начальнику станции, господин инженер, — сказал человек с бляхой. — Кстати, это я. Веверка, начальник станции.

— Прекрасно. Тогда, полагаю, вы сможете объяснить вашу ситуацию с углем. Эти вагоны числятся отправленными на Гутовский завод четыре месяца назад. И они до сих пор не разгружены, почему?

Мужчины переглянулись. Тот, что был в полушубке, переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд к путям.

Веверка поднёс фонарь ближе к табличке, посмотрел на номер вагона, затем на Грушку. Лицо у него было усталое, с глубокими складками у рта.

— Здесь не место разговаривать, — произнёс он наконец. — Пойдёмте-с в контору.

Они пересекли платформу и вошли в станционное здание. Человек в полушубке остался у путей. Внутри пахло сырой древесиной, угольной пылью и какими-то травами. На столе под зелёным абажуром лежали ведомости, а на стене висели часы с маятником, отмерявшие время с раздражающей обстоятельностью.

Веверка снял фуражку, повесил её на гвоздь и указал Грушке на стул.

— Итак, говорите, Вы-с приехали по поводу?..

— По поводу работы завода, — поправил Ян. — Точнее, по поводу того, как он умудряется работать без топлива. По накладным новых поставок угля не числится, но выплавка продолжается, не сокращая объемы. По прогнозам, отправленное у вас должно было закончится как три месяца назад, но оно и вовсе не разгружено.

Начальник открыл ящик стола, достал несколько сложенных листов, но вместо того, чтобы передать их Грушке, положил перед собой и прижал ладонью.

— Ночью вам там делать нечего, господин инженер. Смена на заводе только ночная, а управление открывается только утром. Сейчас вы застанете одну смену. Разговаривать с вами никто не станет, да и искать нужного человека в такое время бесполезно.

— И где же мне прикажете ночевать?

— Лучше в городе.

— Шоссе налево, потом в слободу, там спросите. — Он помолчал. — До завода, конечно, ближе, но я вам так скажу: туда лучше утром. А я, пока вы там с ревизией, попробую выяснить, что можно сделать с отправкой. Пошлю запрос, подниму накладные...

— Четыре месяца назад — спросил Ян.

— Что?

— Речь о вчерашнем неразгруженном составе. Этим вагонам четыре месяца. Они стоят у вас на путях с углём.

Веверка потёр переносицу.

— Повторяетесь.

— Тогда давайте начнём с простого. Почему их не разгрузили?

— Не знаю.

— Кто отвечает за приём топлива на заводе?

— Заводское управление.

— Кто заказывает уголь?

— Тоже заводское управление.

— А кто подаёт вагоны на ветку? Кто отмечает разгрузку? Кто должен сообщить, что груз принят? Если состав задержался, кто запрашивает новый? Вы ведь ведёте учёт отправлений.

Вопросы следовали один за другим, что Веверка поневоле поднял глаза. Грушка не повышал голоса и не пытался поймать его на противоречии. Он просто последовательно раскладывал комбинацию покера, рассчитывая, что в конце концов одна из них непременно выиграет, потому что у оппонента не будет более достойной комбинации.

— Послушайте, — сказал начальник станции. — За последние тридцать шесть дней к нам не поступило ни одного нового вагона с углём или коксом. Дрова были, четыре вагона за октябрь, но они предназначались для конторы. Это я вам могу подтвердить документами. А насчёт тех вагонов... — Он замолчал и посмотрел на лежавшие перед ним листы. — Ответить не могу, управление просто их не забрало.

Веверка тяжело выдохнул.

— Вы же сами сказали, что приехали проверить работу завода. Вот и проверяйте. Только не ночью. Поймите, я вам не отказываю в помощи, господин проверяющий. С бумагами мы разберёмся утром, они у меня не на руках. Я попробую связаться с отправителями, выяснить, не было ли повторной задержки, и подниму всё, что сохранилось в журналах.

— А это что за бумаги? — спросил Ян.

— Документы на огнеупор, — сказал Веверка. — Каждый месяц только отправляем огнеупор, глину и песок. И бумагу, господин инженер. Больше мы им ничего.

Грушка некоторое время молчал. Он смотрел на бумаги под ладонью Веверки, на старый телефон у стены, на часы с маятником. Потом снова раскрыл блокнот и сделал короткую запись:"".

Он мог отправиться в город. Выспаться в какой-нибудь захудалой гостинице, утром явиться в заводскую контору с чистой головой и изложить свои вопросы людям, которые, возможно, приготовят для него заранее согласованные ответы. Это было разумно. Наверное, именно так и следовало поступить.

Он закрыл блокнот.

— Ладно. Всё равно пойду до завода.

— Господин проверяющий...

— Я не собираюсь тревожить сменщиков без необходимости. Посмотрю, как устроен подъездной путь, где стоят вагоны и кто принимает грузы. Если ночью ничего не выясню, утром приду еще раз и потом уже к вам за документами.

Веверка лишь помедлил, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал.

Грушка поднял саквояж и вышел на платформу. Красное зарево над лесом никуда не исчезло. Из-за деревьев всё так же доносился гул, ровный, низкий, почти звериный, — как будто там, за чёрной стеной стволов, работало нечто огромное и совершенно не нуждавшееся ни в угле, ни в объяснениях.

Он застегнул пальто, проверил, на месте ли блокнот, и направился к заводской ветке.

До утра оставалось несколько часов. Что ж, пару часиков он вполне сможет подремать, если найдет где.

Шоссе было пустое, обсаженное с двух сторон ольхами, и шло вверх, в гору. Слева за деревьями тянулась железнодорожная ветка, по ней с интервалом в версту стояли семафоры, и все они были открыты, как на параде.

Шоссе было в наледи, обочины засыпаны снежной крупой, и за три версты он не встретил ни одной подводы. Пальто намокло ниже пояса ещё до поворота. Чемодан он нёс в правой руке и менял руку чаще, чем хотелось бы.

Слобода не показалась сразу: чёрные крыши в низине, копёр над шахтой, а дальше, за стеной, — четыре трубы, из них одна повыше, и над ней стоял красный, узкий свет-щель.

Через полверсты лес кончился, и открылась слобода: длинные казармы в два этажа, слякоть, лужи, в которых длинно дробился свет из редких окон. Кто-то шёл навстречу — трое, все в брезентовых куртках, все молча, и когда поравнялись, Ян увидел, что лица у них вымазаны сажей, а на рукаве одного — нашитая кожаная бляха с цифрой.

— На завод? — спросил он.

Средний остановился. Двое других прошли.

— Куда ж ещё, — сказал он. — На ночную.

Дорога обошла площадь и привела его к заводским воротам: две кирпичные опоры, между ними железная створка, а в опоре — калитка под фонарём.

Он дошёл до ворот и хотел было постучать, но рука у него остановилась на воздухе, потому что внутри, во дворе, звучал голос. Грушка прильнул ухом к воротам.

Фонарь горел. У калитки на табурете сидел сторож в тулупе, а на земле перед ним, на снежной крупе, был рассыпан хлеб — горсть ржаных крошек и хлебная корка, аккуратная, как из чистой печи.

За воротами, на табурете, у самого фонаря, сидел сторож. Он был стар так, что тулуп на нём сидел широко и пусто, как на огородном пугале. Шапку он держал в руке и не надевал, хотя было холодно, и он сидел без шапки до конца — пока голос в трубе не дошёл до какого-то имени, не споткнулся на нём и не умолк. Тогда сторож надел шапку и только после этого посмотрел на гостя.

Сторож поднял голову.

— Куда?

— Я проверяющий Грушка. Мне нужно в управление.

— Ночью? — Сторож не удивился, но он спрашивал так, как переспрашивают глухого. — Ночью, господин, смена заводская. Управление работает — днем.

— Ночью, — сказал он, — в цех не ходят.

— Я прислан Обществом, — сказал Ян. — Мне нужно видеть управляющего. Если его нет, я подожду в конторе.

— Управляющий спит. — Сторож мотнул головой в сторону длинного дома за воротами, где на втором этаже светилось одно окно. — И до семи не встанет, вы его не будите, у него сердце. А в конторе замок.

Ян поставил чемодан на землю. Он поймал себя на желании сесть рядом со сторожем на табурет — просто сесть, не спрашивать ни о чём и дышать.

— Как вас звать? — спросил он.

— Прокоп. — Сторож подумал. — Прокоп Грубый.

— Господин Грубый, — сказал Ян. — Я не ревизор и не сыщик. Меня прислали считать. По накладным выходит, что завод получает топлива столько, что одна домна не прогорит и месяц, а выплавляет столько, что это не сходится ни с чем. Я инженер, я умею считать. Мне дали год и жалованье, и первый мой месяц пойдёт на то, чтобы понять, где ошибка в книгах.

Прокоп смотрел на него долго.

— В книгах, — повторил он. — Ну да. В книгах.

Тьфу ты, заладили: управление, днем, управление днем. Неужели и правда придется искать ночлег.

Из-за цеха, из-за того, дальнего, где из-под земли бил свет, донёсся звук: скрип, потом глухой удар, потом ещё один. И вслед за этим — голос. Он читал вслух, ровно и неторопливо, как читают по списку: «Августин Варна. Ян Гора. Матвей Слепых. Франк Мнишек...»

Голос шёл из трубы, что была ближе всех к нему, и в ней, под самым верхом, светилось что-то узкое, красное, как щель.

Сторож встал с табурета и снял шапку.

Он встал, взял с земли горсть хлебных крошек и ссыпал её в карман. Корку оставил лежать — у самой калитки, на притоптанной крупе, где её не тронули бы ни собаки, ни ветер.

— Смотрите, — сказал он и толкнул калитку. — Три шага от порога, дальше не пойдёте, там жарко.

Они пошли вдоль стены. Стена была кирпичная, обмётанная сверху железом, и в ней шли узкие окна, забранные решёткой; в каждом окне висел мутный рыжий свет.

— Это печи? — спросил Ян.

— Печи.

— Сколько их?

— Четыре.

— А тот голос откуда?

— Какой голос?, — сказал Прокоп. — Так, это домна гудит,господин проверяющий.

Ян придвинулся к решётке.

Внутри всё было оранжевым. Вдоль дальней стены стояли, наклонясь друг к другу чёрными спинами, четыре домны, и вокруг каждой ходили люди: одни с ломами, другие с лопатками, третьи с тележками; один — в кожаном фартуке, седой, — стоял у самой лётки и держал руку на цепном блоке. Дым ходил под потолком слоями, будто вода в затопленной яме, и в нём висели искры, роями, как мошкара над болотом. По полу текла вода, в ней отражался огонь, и выходило, что люди ходят по горячей реке.

На кожухе ближней домны, там, где обмуровка выходила из железа, белой краской, крупно, поверх гари, было выведено:

**АВГУСТИН ВРАНА**

Выше, где пояс обвязки стягивал кожух, — другое, уже мелом и стёршееся:

**ЯН ГОРА**

Ян стоял и смотрел на своё имя. Первое, что он подумал, было: совпадение. Гора — фамилия частая, на его курсе в политехникуме было двое; в Обществе числился ещё один Гора, из земского отдела.

Второе, что он подумал, — он не стал додумывать.

— Это что? — спросил он.

— Метки, — сказал Прокоп. — Метки.

— Какие метки? Кто написал?

— Разные люди. Кто чертил, кто мелом. — Сторож отвернулся от окна. — Вы, господин, письмо-то с собой привезли?

Ян достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист с бляхой Общества и печатью. Прокоп взял его двумя пальцами, поднёс к фонарю, посмотрел — и вернул.

— Печать хорошая, — сказал он. — Красивая.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего я не хочу. — Он пошёл было обратно, но у самых ворот остановился и спросил, кивнув на кирпич: — Вы кого-то из написанных узнаете?

— Нет.

—А он в Двенадцатой был. — Прокоп назвал ещё три фамилии. — И они все погибли: на Двенадцатой, на Глубокой, на Кривой... Это шахты наши, господин проверяющий. Вернее те, что затопило.

— Погодите, ведается мне на Двенадцатой был взрыв?

— Был, — согласился Прокоп. — Позапрошлой зимой. Тогда погибло десять человек.

— Их вытащили?

— Кого вытащили, кого нет.

Из цеха донёсся короткий, как выдох, свист, потом глухой стук, и вслед за ним низкий гул, от которого стекло в решётке задрожало и пошло мелко звенеть. В окне всё сместилось: люди побежали к лётке, кто-то крикнул, и по желобу, шипя, ползла из печи белая, слепящая струя — шлак. Он шёл, заворачивая, в ковш, брызгал по краям и дымился; рабочие стояли над ним, отвернувшись, закрывая лица войлочными рукавицами, а седой человек в фартуке поднял лом и резким движением прихлопнул край лётки.

Струя дрогнула. И на той ноте, на которой гудение обычно падает, оно поднялось — ровно и чисто, как поднимается голос у человека, который кончил говорить и запел. В этом голосе, длинно, на выдохе, прозвучало:

— …Грушка…

Ян ещё смотрел в окно, когда понял, что рядом что-то изменилось. Сторож снял шапку.

Он стоял с непокрытой головой и держал её в руке, пока гул не ушёл в трубу и не стало тихо, — а уходил тот медленно, не сразу, будто внутри железа кто-то отпускал его по частям.

— Что это было? — спросил Ян, когда стало можно говорить.

Прокоп посмотрел на него с жалостью, с какой смотрят на чужого, который вот-вот заплачет.

— Гул, — сказал он. — Гудит и гудит, это ж домна.

Прокоп надел шапку и поправил её обеими руками.

— Пойдёмте-с, господин. Покажу, где вам спать.

— А отчего вы шапку сняли? — спросил Ян, когда калитка закрылась за спиной.

Прокоп ответил не сразу. Он шёл рядом, мелким шагом, в своих валенках, и снежная крупа садилась ему на плечи, а он не стряхивал.

— Так хоронят же, — сказал он. — Шапку-то снимают.

— Кого хоронят?

— Так ж это, вспомнил о погибших в шахтах, надевать-то в таких случаях нелюбо.

Ян остановился.

— Господин Грубый. Он назвал мою фамилию. Я слышал.

— Вам почудилось с дороги, думается мне. Не сочтите за грубость.

— Может, и послышалось.

Они дошли до моста. Прокоп там остановился и дальше не пошёл — у него была своя верста до ворот.

— К панночке Вавровой ступайте, — сказал он. — Крайний дом, где ставни закрыты. У ней чисто. Скажите только,что от грубого.

— Спасибо, — сказал Ян. — Господин Грубый.

— Ну, — сказал сторож и махнул рукой. — Инженер.

Слобода ночью оказалась длиннее, чем днём. Ян шёл по грязи, увязая по каблук, и в каждом окне, мимо которого он проходил, свет стоял только в одном углу, а в остальных спали. Из-за казармы, из-за её глухой стены, доносился храп, детский плач и короткий женский голос, унимавший плач; кто-то колол дрова в темноте — тук, тук, потом звон отлетевшего полена. Копёр над шахтой стоял на горизонте, как колокольня без креста, и над ним тонко и печально скрипело железо.

Крайний дом у моста был каменный, вросший углом в берег; верхние ставни в нём были закрыты, а нижние нет. Ян постучал. Подождал, постучал ещё раз и услышал за дверью шаги — босые, по сеням, потом шорох и молчание.

— Кто? — спросила женщина.

— Я от госопдина Грубого, сказал, у вас можно переночевать. Я Ян Грушка — проверяющий, приехал из столицы, на завод. Больше идти некуда.

Молчание длилось долго, настолько, что он успел рассмотреть под дверью полоску света и решить, что уйдёт и ляжет под навесом. Потом лязгнул крюк, дверь отворилась на ширину ладони, и в щели показалось лицо — молодое, с синевой под глазами, с платком, повязанным до самых бровей.

— Тридцатку, — отрезала она. — Вперёд.

Он дал ей монету. Она взяла, отступила, и он вошёл.

В первой комнате было тепло и прибрано, и это была та прибранность, от которой делается не легче: стол под клеёнкой, в углу икона, под иконой зажжена лампада, а на столе, у самой иконы, стояла вторая тарелка, накрытая перевёрнутой миской, и рядом лежала ложка. Он подумал, что тарелка пустая. Потом пригляделся. Хлеб в ней был початый, но свежий, и на краю — соль, насыпанная горкой.

— Наверх проходите, — сказала хозяйка. — Там не топлено, но есть два одеяла.

— Госпожа Ваврова, а как вас по имени звать?

— Божена. — Она затворяла дверь.

Она поднялась первой, держась за стену, и он увидел, как она идёт: тяжело, будто неся что-то невидимое на руках. Наверху была одна комната: кровать, стол, сундук и окно, забитое ставнем изнутри, так что стоял полумрак и держался запах сухой пыли и чего-то затхлого, старательного.

— Это чья? — спросил Ян.

— Мужа.

— Он дома?

Она стояла на пороге и смотрела вниз, на лестницу, а не на него.

— Работает. — Помолчала. — На смене сейчас.

Он не сразу понял, что она сказала, а, когда понял, не нашёл, что ответить. Он вспомнил тарелку, накрытую миской, и вилку, положенную поверх, — как кладут за столом, из которого кто-то вышел и вернётся.

Он развернул тубус. Внутри, завёрнутые в дерюгу, лежали свёрнутые в трубку чертежи домны — не здешней: типовой, из политехникума, с расчётом кладки, — и несколько листов с накладными, которые он выписал в правлении Общества ещё в августе. Он разложил их на кровати, придавил углы чемоданом и часами и зажёг привезённую свечу.

Считал он долго и считал с удовольствием: цифры возвращали его на землю. Шихта: руда, флюс, топливо. Кокс — столбик; дрова — столбик; торф — прочерк. Выплавка — другой столбик. Он прошёлся по месяцам, сложил, пересчитал дважды, потом достал карандаш и посчитал ещё раз, с другого конца.

В июле завод выплавил чугуна на восемьдесят две тысячи марок. Топлива ему привезли на семнадцать.

Отложил карандаш. Он посмотрел на окно. Ставни были закрыты, но из щелей тянуло холодом. Ян сложил бумаги обратно в папку, задул свечу и лёг, не раздеваясь до конца. Засыпая, он вспомнил целые пломбы на угольных вагонах и подписи в станционной книге. Если ошибка была в заводских документах, он её найдёт. Если ошибка была в его расчётах — тем лучше. За то и платили инженеру: не верить впечатлениям, а проверять факты.

Ночью ему снилось, что он идёт между двумя рядами товарных вагонов. На каждом мелом выведено одно и то же слово, но разобрать его не удаётся. Когда он просыпается, где-то внизу уже тихо звякает ложка.

Утром Божена разбудила его стуком в дверь.

— Вставайте, господин инженер. Скоро контора откроется.

Ян умылся холодной водой из кувшина, спустился в кухню и сел к столу. Божена поставила перед ним чугунок с кашей, хлеб и кружку тёплого молока. Он ел быстро, всё ещё думая о цифрах.

У второй тарелки вновь лежала ложка. На этот раз миска была сдвинута набок, и под ней виднелся ломоть хлеба. Он выглядел так, будто его отломили совсем недавно.

— Муж ваш не вернулся? — спросил Ян.

— Спит, — ответила Божена.

Он посмотрел на лестницу.

— Наверху?

— Нет. После смены всегда спит крепко, отсыпается. Не тревожьте его.

Ян хотел уточнить, где именно спит её муж, но Божена уже убирала со стола, и вид у неё был такой, что продолжать расспросы казалось невежливым. Он допил молоко, поблагодарил хозяйку и вышел.

Днём слобода выглядела не менее уныло, чем ночью. По грязной дороге тянулись рабочие, кто с пустой сумкой, кто с обмотанным тряпкой термосом, кто с деревянным ящиком для инструмента. Никто не разговаривал громко. Над крышами казарм висел заводской дым, хотя ветер дул в сторону леса и должен был уносить его прочь.