Митин Игорь Корректор

Зайдя на кухню, я увидел уже знакомую кастрюльку с супом. Не став церемониться, взял вчерашнюю немытую ложку из рукомойника и начал без зазрения совести выгребать остатки со вчера, размышляя о своём будущем. С каждой ложкой настроение становилось всё лучше. Дважды чуть не сдох — извини, костлявая, но в другой раз. А лучше вообще никогда, подумал я, уплетая суп.

Для начала нужно максимально быстро добраться до места хронопрыжка и надеяться, что туда ещё не добрались ушлые местные. А дальше действовать по обстоятельствам.

Выйдя на порог, я вдохнул полной грудью: воздух был свежим, с ароматом хвойного леса и луговых трав. Закрыв глаза, улыбка сама наползла на лицо. В прошлой жизни я никогда не вдыхал такие запахи. Даже куча дорогих освежителей, которые обожал покупать я или жена, не могла и на тысячную долю сравниться с этим благоуханием.

Мою эйфорию прервал знакомый голос деда:

— А ну стоооЯТЬ!

Приоткрыв глаза, я увидел старика, сидящего на скамейке за ветвями дерева. Бегло окинул его взглядом — с ним всё в порядке. Опять закрыл глаза, продолжая греться под солнцем, и ответил:

— Ну как видишь, я стою.

Дед поперхнулся сигаретным дымом — явно не ожидал такого ответа.

— Ты куда это намылился, яхонтовый? — уже строгим тоном спросил он.

— Да я, собственно, на поиски семейного счастья и миллионного состояния отправился. А то что-то засиделся в холостяках, — парировал я.

Дед поперхнулся во второй раз, но уже не дымом. После долгой паузы спросил с каким-то сомнением в голосе

— Антошенька, чем так тебя вчера приложили?

В памяти всплыла сцена из очередного ремастеринга древней игры, и я ответил:

— Судя по тому, как быстро потерял сознание, это была палка грёз.

На этот раз дед не выдержал: подошёл, ласково взял мою голову в руки и, не отпуская, начал поглаживать большими пальцами по щекам. Серые глаза старика заслезились.

— Маленький мой… Ты же знаешь, что кроме тебя и бабки у меня никого на этом свете нет. Если с вами что случится, я же на себя руки наложу.

Я начал понимать, насколько несчастен этот старик: потерял сына и почти внука, но не сломался, не превратился в вечно пьяного слюнтяя, жалеющего себя и своё прошлое. Молча обнял его так крепко, как мог.

Отпустил и, глядя в глаза, сказал:

— Теперь всё будет по-другому. Всё будет хорошо. Только не переживай за меня.

Дед взял меня за плечи, внимательно посмотрел и спросил:

— Тошка, только не ври. Кто тебя так? Мы на них найдём управу.

Врать не хотелось. Наверное, избыток чувств дал о себе знать: всё же какие-то чувства к этому старику у меня уже были. Но и рассказывать всю правду тоже не хотелось, поэтому сказал полуправду:

— Не знаю. Гулял по заброшке за лесом, поднялся по лестнице, и кто-то ударил со спины. Дальше ничего не помню.

— А я знаю, — процедил дед сквозь зубы. — Это внучок той штабной крысы со своими дружками. Я с ними поговорю. Думают, раз есть связи, значит, все тут грязь под ногами, и делать можно что угодно. Но я, блядь, с ними разберусь.

— А какой смысл? — запротестовал я. — Даже если это были они, ты к ним придёшь или выловишь их на улице — думаешь, они всё расскажут? Этим ты сделаешь только хуже. Давай я сначала узнаю точно, они ли это были, а потом уже решим, что делать.

Мне не хотелось, чтобы дед вмешивался. Это мои дела. И я не завидую тем уродцам, которые так потрепали моё тело. У меня теперь почти долг перед Антоном: я забрал его жизнь, значит, и разбираться в этой ситуации мне.

Дед выдохнул, осмотрел мою голову, украшенную зелёнкой, и нахмурился:

— Я тебя не узнаю. Ты прямо сам не свой. Раньше молчал, слова поперёк не мог сказать. А сейчас будто не с тобой разговариваю.

— Ну если ты меня перед собой видишь, значит, со мной, — парировал я.

— Вот об этом и говорю. Пару дней назад ты бы промолчал и голову опустил. Взрослеешь, — с улыбкой сказал дед.

Ага, конечно, повзрослел — сразу на сорок с лишним лет, подумал я про себя, но вслух сказал только:

— Время меняет всех. Никто не останется прежним.

Дед выдохнул, покачал головой и пошёл к скамейке. Не оборачиваясь, добавил:

— Надеюсь, ты понимаешь, что после такого приключения ты наказан. Сегодня со двора ни ногой — будешь помогать по огороду.

— А может, амнистия? Я хотел сходить за лес, — не смиряясь с наказанием, сказал я, сходя с порога.

— Амнистия?! Да откуда ты таких слов нахватался?

— Откуда же… Из книг. Учение — свет, а не учение — чуть свет и на работу, — вспомнил я заезженную фразу.

Дед присел на лавочку, взял недокуренный бычок, прищурился на один глаз, чиркнул спичкой. Я не стал дожидаться спора и сымпровизировал:

— Там, за лесом, на лугу, много мяты. Хотел насушить на зиму.

Выпустив серый дым, дед махнул рукой и пробубнил: «Взрослеешь…», а потом чуть тише добавил: «Надеюсь».

Не дожидаясь, пока дед передумает, я рванул к калитке.

При дневном свете улица казалась совсем другой: кривые, облупленные заборы, почти у каждого дома — лавочка. Дорога — воронки и лужи после вчерашнего дождя. Сельский уют и хаос.

Вспомнив, откуда пришёл вчера, понял: надо идти в другую сторону. Идя по раскисшей дороге, обходя и перепрыгивая лужи, я погружался в свои мысли. В голове творился кавардак: хаос мыслей, как в многоэтажном цирке, где снуют насекомые. Не люблю неясность: слишком много вопросов. Что с хронокапсулой? Как обесточенная капсула Януса нашла питание? Ладно, доберусь — разберусь. Меня волновало только это. Остальное — проблемы этого тела и местных хулиганов — сейчас было вторично.

Из раздумий меня вырвал старческий голос:

— Ах ты, щенок! Явился! Ты зачем у меня персики с дерева воровал?!

Я опешил. Какие, к чёрту, персики?

Передо мной сидела бабка-божий одуванчик в трёх слоях одежды и шерстяных носках с калошами. В руках — палка, которой она указывала на меня.

— Бабка, ты что, ёбнулась? Какие, в пизду, персики?! — вырвалось у меня.

Бабка уронила палку, начала озираться и завыла:

— Ах ты, матершинник! Вор! Посмотрите на него! Вор! Вор!

Меня накрыла волна ярости. Я подошёл, выхватил у неё палку, опёрся на неё и сказал с презрением:

— Персики, значит? Ну-ка покажи, где твои персиковые деревья.

Тишина…

— Что молчишь? Думаешь, заорёшь — и всё? А знаешь что? Иди-ка ты на хуй! И если ещё раз моча в голову стукнет — терпеть не буду. А палку я забираю — это моральная компенсация.

Бабка раскрыла глаза и рот так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и переплюнет лемура. Я добавил:

— Хлеборезку закрой, а то мух наловишь.

Развернувшись, я сделал пару шагов, резко обернулся и сказал:

— И если вздумаешь наябедничать, помни: ты сама проспорила мне палку. Говорила, что есть персики, а их нет — спор проигран.

Бабка застыла, словив «Kernel Panic», а я, с ехидной улыбкой, пошёл дальше. Настроение заметно улучшилось.

По привычке потянулся к левой руке включить музыку — и вспомнил, что часов на ней больше нет. Вздохнул, пошёл бодрым шагом, радуясь, что хотя бы рука на месте.

Опять навалились мысли, вперемешку с воспоминаниями:

«А если капсула исчезла? Если я иду к пустому месту? Я ведь даже не знаю точно, где она появилась. По прямой до заброшки, но чем дальше от неё, тем больше угол разброса. А если там ничего нет — что делать? Оставаться здесь и с моими знаниями учиться в этой дыре? Это всё равно что посадить ИИ-чемпиона по шахматам в класс, где дети считают спички…»

Вспомнились воспоминания Антона. Теперь я чётко мог отличать их от своих. Как на уроке алгебры учитель притащил серый ящик с зелёным экраном и гордо заявил, что это — будущее: машина, считающая быстрее человека. Ученики облепили учительский стол, разглядывая «чудо техники». Потом учителя боролись с калькуляторами и устройствами, связывавшимися с серверами. А в конце двадцать первого века Эмлерих Брэд отстоял право учащихся использовать любые средства для решения задач, доказав, что отказ от технологий — это принудительная регрессия.

Да и вообще, образование в моё время напоминало подгонку шестерёнок до идеальной формы — каждая должна была точно подходить к другой, чтобы весь механизм двигался в сторону светлого будущего. По крайней мере, мне так казалось… до того момента, как я столкнулся с изнанкой реального мира. Общество, поощряя массы, неизбежно уничтожает индивидуальность. И я сейчас не о возможности побрить голову налысо, набить на ней тату с электролюминесцентными чернилами и надписью «Пошло всё на хер». Я говорю о настоящей свободе — той, в которой ты волен заниматься тем, что тебе интересно, а не тем, на что тебя определила система. Но человеку свойственно думать, что он свободен… ровно до того момента, как сверху кто-нибудь не шлёпнет его по голове и не укажет его истинное место.

Моим первым серьёзным проектом был «Хронос» — мини-дроны, способные прыгнуть в прошлое на короткий промежуток времени и передавать в сеть информацию о готовящемся преступлении. Из-за нестабильного источника энергии дрон должен был самоуничтожиться, не выдержав нагрузок, превращаясь в кусок расплавленного металла. Да, Суреш, конечно, молодец — воровал всё, что я ему «терял». Вот только его заказчики будут в восторге, когда вместо темпорального прыжка они получат миниатюрное солнце: дрон буквально десять-пятнадцать минут будет выжигать всё в радиусе нескольких километров, а мощный гравитационный колодец подтянет всех, кто не решится посмотреть на это поближе. Хе-хе.

На самом деле я работал над проектом «Хронос» совместно с проектом «Янус». По бумагам «Янус» числился как оборудование для считывания воспоминаний — всё во благо правосудия, чтобы незаконно осуждённые могли подать протест и доказать свою невиновность. Документированные функции — это одно, а реальные возможности могут быть гораздо шире.

О да, я прокололся по-крупному. С той, кому доверял как себе самому. Всё-таки прожить с человеком больше пятнадцати лет без ссор и серьёзных обид располагает к полному доверию. Я и не думал, что она может так бессовестно пользоваться своим положением. Однажды, вскользь упомянув о настоящих проектах и чудесах, которые они сулят человечеству, я выдал слишком много. А после того, как мой нулевой реактор официально признали неликвидом, со мной связались люди, которым нельзя было отказать. Похоже, наверху кто-то сложил два плюс два и увидел реальную выгоду. Учёный доделает проект — а там можно случайно «убрать» его, оформив смерть как нападение сумасшедшего, которого потом быстро вылечат или просто спишут как без вести пропавшего.

Когда я пытался объяснить, что на доработку нужно хотя бы месяц, не говоря уже о тестах, моим родителям устроили автокатастрофу и фактически взяли их в заложники. Мне прямо сказали: у тебя есть неделя, иначе ты больше никогда их не увидишь.

В то время нулевой реактор уже был интегрирован в капсулу «Хронос». Оставалось только несколько доработок в проекте «Янус» — и я мог бы сбежать куда угодно и когда угодно, забрав родителей и любимую жену… которая, как выяснилось, уже несколько лет спала с моим мелким, но очень предприимчивым ассистентом-воришкой.

Эта неделя была сущим кошмаром. А утром в субботу меня разбудила доставка документов о расторжении брака и короткое видео, где моя — тогда ещё официальная — жена страстно целуется с Сурешем, а потом, с ехидной улыбкой, говорит:

— Надеюсь, ты сдохнешь в нищете, ублюдок.

Суреш в камеру показал мне средний палец, и видео обрывалось их смехом.

Я был в ярости, которая закипала с каждой минутой. Приняв ледяной душ, я понял: нужно заканчивать проект тихо — и сегодня. Не дожидаясь понедельника. Но едва я вышел из дома, как меня уже поджидали «дружелюбные» агенты контроля Континентального Союза. Вежливо, но настойчиво они попросили меня проследовать с ними для «сдачи проектов на утилизацию». Я был готов к такому развитию событий. А их на станции ждал сюрприз — впрочем, как и меня.

С этими мыслями я шёл около часа и наконец добрался до подножия горы. Подъём представлял собой хаотично разбросанные камни, многие из которых были покрыты многолетним мхом. Дальше по склону начали попадаться чахлые деревца, цеплявшиеся за жизнь на этом безжизненном каменистом склоне.

Пройдя примерно половину пути, я мысленно поблагодарил ту старуху и её палку, которую она неохотно, но всё же мне отдала. Антон был замкнутым ребёнком, а смерть родителей окончательно его сломала. Думаю, та бодрая и наглая старуха не впервые обвиняла его в воровстве, а когда я с ней не согласился — растерялась… и это было заметно.

Кто же были те трое напавших? Похоже, дед был прав: это действительно мог быть внук военного, с которым у их семей давние счёта, перешедшие в неприязнь потомков.

Все эти мысли помогали мне отвлечься от жгучей боли в ногах, которые дрожали от усталости и перегрузки.

За этот не очень длинный, но напряжённый путь я уже не раз пожалел о том, что не взял с собой воду. Но чувство, что идти нужно именно сейчас, придавало сил.

Обрывки воспоминаний Антона начали всплывать в моём сознании: смутные, блеклые, но с сильным эмоциональным окрасом.

Светло-зелёные стены школьного класса, затёртая кусками до коричневой основы, исписанная мелом доска. Передо мной стоит рыжеволосый парень с опущенной головой, а силуэт женщины — видимо, учительницы — громко говорит:

— Ну что вы не поделили? Что он тебе сделал? Зачем ты испачкал его меловой губкой? Погляди, он же весь белый, ему теперь одежду стирать!

У рыжего на лице едва заметна довольная ухмылка. Он бубнит: «Извините, больше не буду» — но мне понятно, что он не то что не остановится, а будет измываться с двойным рвением. Злость переполняет меня. Злость и стыд от того, что я стал центром внимания всего класса, а мои проблемы теперь обсуждает учительница. Это позорно.

Воспоминание обрывается.

Я стою у водоёма — то ли маленькое озеро, то ли большое болото. Справа от меня светловолосая девчонка смотрит мне в глаза и говорит:

— Ну Антош… ну Антошенька… ну пожалуйста, меня мама убьёт за это колечко, я правда его потеряла, а возвращаться без него не могу — мама заметит и убьёт… Сходи поищи, пожалуйста.

Она берёт меня за руку, упрашивая, и смотрит щенячьим взглядом, но на губах у неё еле заметная улыбка.

— Ладно, поищу… — бубню я.

— Там, там где-то… в заброшке, — скороговоркой добавляет она.

Воспоминание гаснет.

Я сосредоточился на этом втором воспоминании. Теперь понятно: Антона, как барана, пустили на убой к тем троим уродам. А их точно было трое — судя по голосам: главарь и два подхалима на подтанцовках.

Я остановился на небольшой ровной площадке — дальше уже не было сил идти. Впереди дорога уходила в густой лес с еле заметной тонкой, извилистой тропинкой. Обернувшись назад, я увидел посёлок сверху: крошечный прямоугольник с клеточками заборов и огородов.

Не выдержав нагрузки, я лёг в густую траву, наслаждаясь ароматом луговых цветов. Память Антона подбросила что-то полезное: на камне рядом сидел его дед, задумчиво затягивался сигаретой. Бросил окурок, растоптал его и, повернувшись ко мне, сказал:

— Послушай, если будет возможность, никогда не начинай. Это та ещё дрянь. Но если начнёшь — не прячься, не хватало, чтобы ты ещё по углам шкерился и что-нибудь поджёг. Договорились? Честное пионерское.

Я выпрямился по струнке. Дед улыбнулся и покачал головой:

— Ну, что, ещё чуть-чуть — и дойдём.

Воспоминание оборвалось.

Началось новое: мы с дедом сидим у костра. Рядом журчит маленький водопад, свет от костра играет на глади воды озерка. Неподалёку — самодельная палатка. Дед молчаливо ковыряет палкой угли.

Я сижу, обхватив руками колени. О чём я тогда думал? Нет, не я… Антон. О чём ты тогда думал, Антошка…

Дед поворачивается ко мне:

— А ну отставить уныние! Пойдём, покажу тебе кое-что — не зря же мы в такую даль шли.

Воспоминание обрывается.

…Вода! Много воды! Жажда одержала верх над усталостью. Ну что, ещё один рывок.

Шёл по узкой, но более удобной тропе. Мной уже двигало не желание найти оборудование, а жажда — рвущееся желание напиться.

На ходу в голову снова полезли обрывки воспоминаний Антона.

Я быстро иду из школы, предвкушая что-то хорошее. Среди одинаковых хрущёвок у подъезда сидят две старушки:

— Здравствуй, Антон.

Я киваю, пытаясь прохрипеть «Здравствуйте», но изо рта выходит лишь шёпот — наверняка они даже не услышали.

Сзади слышу перешёптывание:

— Он у них отсталый, что ли?

— Да нет, говорят, нормальный. Просто скромный.

— Ага, как же… поздороваться боится, значит, как будто мы его покусаем…

Я подхожу к двери, достаю ключи, но дверь открыта — ура, значит, мама и папа уже приехали! Интересно, что они мне привезли…

Слышу голоса на кухне, радостно бегу туда и вижу: за столом сидят дед и бабушка. Она вытирает опухшие от слёз глаза белым платком.

Дед цыкает:

— Тихо ты…!

Но это срабатывает как катализатор в обратную сторону — бабушка начинает захлёбываться в рыданиях. Я в растерянности, не понимаю, что происходит. Дед подходит, волевым усилием говорит:

— Присядь, внучок. Голодный?

Я не могу оторвать взгляд от плачущей бабушки. Она захлёбывается:

— Тошка… есть новости… они не очень хорошие…

Я, как зачарованный, смотрю на неё. Она навзрыд шепчет:

— Виталька… сыночек… на кого же ты нас старых…

Я поворачиваюсь к деду, вижу, как по его щекам текут слёзы. Он становится на одно колено и обнимает меня.

Воспоминание обрывается.

Дальше воспоминания смешиваются в хаотичную мешанину: образы, обрывки фраз… Голова начинает напоминать о том, что она по-прежнему может болеть.

Ясно одно: побитого судьбой Антона забрали к себе дед и бабушка. Но замкнутый парень не смог прижиться среди других детей — всегда находятся те, кто наглее и самоутверждается за счёт слабого.

У меня мелькнула мысль: если удастся оживить Янус, я найду способ заманить туда деда и бабушку и дать им второй шанс. Кандидаты на «исчезновение» тоже есть — тот рыжий и его белобрысая подружка. Если я не собираюсь здесь задерживаться, пусть хотя бы старики начнут жизнь с чистого листа. Они слишком много дерьма повидали.

Хотя… почему я хочу помочь чужим мне людям? Я ведь не Антон. Ладно, спишем на молодое тело, бушующие гормоны и остатки его чувств. А почему бы и нет?

Журчание воды прервало поток мыслей. Вдалеке показался склон, с которого с шумом падала вода, разбиваясь о скалы. Собрав остатки сил, я побежал к озеру.

Пил долго и жадно. Потом присел на камень, начал осматриваться: тот самый водопад, озеро из воспоминаний… Что же тогда хотел показать дед? Видимо, я уже не узнаю.

Солнце безжалостно начинало припекать. По ощущениям, приближался полдень.

Со стороны лесного склона донёсся хруст ломающихся веток и нечеловеческий вопль, полный злобы и внушающий страх. Сердце ушло в пятки.

— Ой бля… что там вообще?!

Судя по звукам, это что-то явно направлялось в мою сторону. Прислушавшись ещё раз, я ухмыльнулся, а страх сменился азартом.

— Ах ты маленький ужастик… значит, решил гонять отсюда местных? Моё почтение, я бы лучше не придумал.

Он здесь. Страх сменился радостью. Он здесь — мой помощник и лучший ассистент.

— Двенадцатый! — что есть мочи крикнул я вверх.

Звуки смолкли. Десятисекундная пауза показалась вечностью. И вот вместо неведомого чудовища с вершины склона плавно и беззвучно спустился мой дрон.