Мистер Вайт Катя Победа

Мистер Блэк

Московское время — восемнадцать часов, и я прекрасен.

Морфей, надо отдать ему должное, отработал этой ночью на совесть, и я спал как лялечка. Ох, и настроение у меня сейчас! Чертовски хочется пошалить, натворить чего‑нибудь такого, чем в будущем гордиться буду.

Я на Пушкинской площади. Александр Сергеевич всё в той же позе стоит на том же месте. Какие‑то варвары цепями его огородили. Пойду, пожалуй, побеседую с поэтом. Время у меня есть. Убийца не ускользнёт. Скоро она появится где‑то здесь, как и прежде. Моя душа сейчас говорить желает. Хочу расплескать своё блестящее остроумие и харизму.

— Снова здравствуйте, мой дорогой Александр Сергеевич… Ой‑ей! Дышу!

Нос, я люблю тебя. Он слышит сигнал, да и какой чистый! Она где‑то совсем рядом…

Мои глаза неожиданно поймали взгляд Джоконды на себе. Каким‑то чудесным образом она оказалась всего в нескольких шагах от меня и с кем‑то весело и непринуждённо разговаривает. Её собеседник тоже женского рода и на каблуках. Видимо, подруга.

О, я слышу голос моего божества. Музыка. Пятая симфония для моих ушей. Спасибо, я снова умираю.

Заметив убийцу, я неосознанно замер, как статуя. Застыл. Я превратился… Не знаю, во что я превратился. Глаза смотрят, но ничего не видят, словно в тумане. Я зачарован. Я забыл дышать.

В этот момент голос подруги выводит меня из летаргического сна:

— Кать, смотри, какой хорошенький! — показала на меня пальцем. — Надо же, как он на тебя смотрит, как сумасшедший.

— Да, это мой старый приятель, — божество одарило меня улыбкой.

— Ты его встречала раньше? — удивилась подруга.

— Несколько раз. На этом самом бульваре он каждый вечер встречает меня.

К этому моменту я уже окончательно вышел из сомнамбулы и начал осознавать происходящее. Вернулась способность моргать. Хлопаю океаническими глазами и взгляда с Кати не свожу. Да, значит, мою убийцу зовут Катя. Что ж, приятно познакомиться, Катя, — говорю про себя.

В этот момент мои глаза замечают, как подруга Кати опускается почти на корточки, протягивает правую руку и произносит:

— Кс‑кс‑кс‑кс…

Я смотрю на неё. Дура, что ли?

Не получив от меня никакой реакции, она поднимается и говорит:

— Не‑а, не хочет подходить. Гордый. Прям как ты, Кать.

Услышав плоскую шутку подруги, Катя лёгкой, непринуждённой походкой направилась прямо ко мне. Я, в свою очередь, наблюдая, как моя убийца приближается, где‑то в глубине души перекрестился и мысленно положил себя в гроб. Ибо отчётливо понимал: такой близости с божеством я могу не выдержать — и жить мне осталось считанные секунды.

Катя на своих шпильках подходит ко мне, опускается на корточки, протягивает руку и нежно чешет меня за ухом. Я не шевелюсь и закатываю глаза от счастья. Затем подходит подруга, и они вместе продолжают меня тискать и гладить. Честно признаюсь: рука подруги мне совсем не понравилась. Какая‑то она не королевская. Но я всё же сидел смирно и не сводил с Кати глаз.

— Чернющий какой и пушистый, — подруга погладила меня по спине, — персидский кот, видимо, или турецкий.

— Да, похож на турецкую ангору, — с уверенностью знатока кошачьих мастей согласилась Катя.

Что они несут? Какая ангора?

— Только вот почему‑то глаза у него зелёные, — Катя продолжала бороздить мою длинную, мягкую, как шёлк, чёрную шерсть своими нежными пальцами.

— Ага, — согласилась подруга, — а на морде белое пятно.

Так, курица, я вот вынужден подумать грубо, ибо ты окатила меня неподходящим словечком. Во‑первых, не морда, а лицо. Во‑вторых, заканчивай гладить меня своей мещанской рукой.

— Кать, может, возьмёшь его? Будет жить у тебя. Классный же кот, — предложила подруга.

— Нет, — улыбнулась Катя моей любимой улыбкой, — кот прикольный, что‑то в нём есть такое. Но не могу, у меня совсем нет времени ухаживать за домашним питомцем.

Слушаю и думаю про себя: «Что‑то во мне есть такое… Детка, да во мне целая вселенная, и, кстати, прекраснейшая из них. И никакой я не питомец, а выдающаяся личность, между прочим».

— Кать, да хватит уже вредничать, — снова подруга. — Живёшь одна, ни семьи, ни мужчины. Заведи себе хотя бы кота, будет встречать тебя с работы. Купишь ему кошачий лоток, «Вискас» и миску для еды — вот тебе и весь уход.

Какой такой «Вискас»? Она в своём уме? Меня переполняет возмущение. И в момент моего крайнего раздражения подруга, протянув обе руки, попыталась меня приподнять. Я, разумеется, на это её беспардонное действие оскалился, зашипел. Почти как лев. Она перепугалась и передумала.

— Похоже, я ему не нравлюсь, — заявила она, — а вот с тебя он глаз не сводит. Дикий какой‑то. Слишком строптивый и невоспитанный кот. Ладно, пойдём по домам?

Выслушав возмущение перепуганной подруги, Катя улыбнулась и спокойно, без каких‑либо опасений взяла меня на руки. Как только я попал к ней на руки, у меня началось помутнение, затуманивание рассудка. Я стал забывать, кто я и откуда. Стали мерещиться молочные реки, а с неба — манна сладкая хлопьями. Думаю, наконец‑то я в раю. Блаженству моему нет предела, я опять умер. Убит у неё на руках. Катя улыбается.

— Видишь, Кать, я же говорила, ты ему нравишься. Сомневаюсь, что на этой земле есть хоть одно живое существо, которому бы ты не понравилась.

— Ну что ж, думаю, это хорошая идея, — заявила Катя, разглядывая меня с улыбкой. — Кот действительно какой‑то необычный. Мне он нравится, уверена, мы подружимся. Может, он и есть любовь всей моей жизни, — рассмеялась Катя, и мы втроём стали двигаться по Тверскому бульвару. Моему счастью не было предела. Сидя на Катиных руках, я тонул в неге. Так и жил бы тысячу лет.

С этой самой секунды объявляю Катю моей. И так оно будет, пока мне не станет скучно. Скоро она узнает о моих талантах, которых не счесть. Вот это отпуск!

И хотя всё моё естество пребывало в полном восторге, всё‑таки капля возмущения осталась. Возмущение оттого, как эта подруга пыталась схватить моё аристократическое тело своими плебейскими руками. Вот же люди! Ну что за манеры? Где такт? Воспитание? Разве можно без спроса и согласия совершенно незнакомое тебе божественное создание хватать руками?

Ещё раз протянет ко мне руку — откушу по локоть. Может, она человек неплохой, но всё же мы ведь совсем не знакомы.

Эти люди поражают меня своей бестактностью, отсутствием манер и элементарного уважения. Бывает, сижу я на бульваре или в тени под деревом, никого не трогаю, думаю о великом, а они подходят ко мне и с глупым выражением лица бросают передо мной ошмётки дешёвой шаурмы или ломтик позорной, сделанной из хвостов и ушей, докторской колбасы. Разве так можно?

Я, понимаешь, Шекспира и Гёте наизусть читаю, наслаждаюсь их слогом и остротой ума, а люди снуют мимо меня с майонезными пальцами и жирными губами, поедая на ходу требуху в тесте под ядовитым соусом. У меня складывается впечатление, что людям всё равно, что они поглощают, — лишь бы получить калории. Ни эстетики у них, ни романтики. У людей в жизни только одна цель — не умереть с голоду.

Сейчас меня одно успокаивает и даёт надежду на светлое и блестящее будущее: то, что Катю я у этих приматов забрал. Правда, она пока ещё об этом не знает. Но время придёт.

После пяти минут прогулки по бульвару подруги разошлись в разные стороны. Всё это время Катя несла меня на руках, нежно прижимая к груди. А я восседал, словно император мира на троне.

Кстати, это тот самый редкий случай, когда не мужчина несёт женщину, а наоборот — она его. О, это божественное ощущение! Хотите так же? Апофеоз земного счастья — всем рекомендую попробовать.

На руках у Кати я жил недолго — минут десять-пятнадцать. Наконец мы свернули во двор пятиэтажной сталинки, и тут перед нами неожиданно возникла женщина лет шестидесяти: в длинном, до пят, стариковском летнем сарафане и в косынке на голове.

— Господи, Катерина! — приветствовала она. — Кто это у тебя?

— Добрый вечер, тёть Маш, — с улыбкой поздоровалась Катя. — Это мой новый друг.

— Что ещё за друг? — тётя Маша не сводила с меня глаз. — Чёрный, как уголь. Не к добру это, Катерина. И зачем такого большого взяла? Старый, наверное, и дорогой. Лучше бы маленького котёнка купила или щенка. А этот вон… усищи-то какие! — возмутилась женщина и протянула руку погладить меня.

Я зашипел на неё. Опять, как лев. Сначала на руку зашипел, потом на саму тётю Машу. Услышав моё экстравагантное шипение, она молниеносно отпрянула и спрятала руку за спину.

— Это что ж за дьявол такой? — возмутилась она. — И глаза вон какие дикие!

— Он только меня любит, — улыбнулась Катя. — Не дьявол, а очень даже милый и ласковый кот.

— Катерина, ну кто ж взрослых котов покупает себе домой? Чудо ты моё.

— Я не покупала его. Подобрала по дороге домой. У памятника сидел.

— Как подобрала? — изумилась тётя Маша. — Ох, не к добру это. Отпусти его, Катерина, пусть идёт своей дорогой.

— Да ладно, тёть Маш, слишком уж вы суеверная, — спокойным тоном отвечала Катя. — Я в эти старомодные предания не верю. Кот как кот, и, по-моему, очень даже воспитанный.

— Ты же моя хорошая… Может, я чего и преувеличиваю, — пропела тётя Маша. — Я ведь тебя с пелёнок люблю. Мужчину тебе надо, Катюш. Не кота, а мужчину. Чтоб любил и лелеял, оберегал, пылинки всю жизнь сдувал.

— И где мне такого найти? — улыбнулась Катя.— Мужчины любить разучились. Они умеют только покупать. Хорошей прогулки, тёть Маш.

После короткого разговора с соседкой мы прошли дальше вглубь двора.

Скажу честно, мне эта тётя Маша сразу не понравилась. Подозрительная. По её глазам и выражению лица было видно: она — ненавистница гедонизма.

Катя медленным шагом направилась через двор к подъезду, и я, сидя у неё на руках, увидел интересную картину. Под старым ветвистым клёном стояли четыре пенька: один большой и широкий — по центру, а вокруг него — три поменьше в диаметре. На пеньках что поменьше сидели два старика; между ними, на большом пне, лежала деревянная шахматная доска, а на ней выстроилась игровая комбинация из чёрных и белых фигур. Третий пенёк пустовал. Видимо, он предназначался для зрителей или для какой‑нибудь другой цели.

Заметно, что вся эта конструкция — самодельная. Скорее всего, сидящие сейчас за шахматной партией и были её создателями. Двое мужчин пенсионного возраста ожесточённо о чём‑то спорили — или, быть может, обсуждали текущую комбинацию на доске.

Катя со мной на руках, не спеша проходит мимо шахматистов.

— Кто сегодня выигрывает? — спросила она игриво.

Оба «гроссмейстера» тут же перестали спорить и обернулись.

— Катерина, здравствуй, красавица наша! — приветствовал высокий и тонкий мужчина с длинными усами.

— Екатерина Витальевна, добрый вечер, — кивнул шахматист пониже, в костюме с бабочкой и белой шляпе.

— Дядь Саш, Везувий Петрович, и вам добрый вечер, — приветствовала Катя шахматистов. — Ну так кто сегодня побеждает? Чёрные или белые?

— Да как вам сказать, Екатерина Витальевна…

— Обожди, Везувий, — прерывает своего напарника жестом дядя Саша с длинными горизонтальными усами. — Ты чего такая счастливая сегодня? Замуж собралась?

— Я бы и собралась, да не за кого, — иронично отвечает Катя.

— Да, времена сейчас так себе, — вздохнул дядя Саша. — Не то что раньше. — Он повернулся к своему напарнику: — Вот был Советский Союз — страна так страна, а люди так люди. Не то что сейчас. Первое мая, девятое мая, демонстрации, равенство, союз трудящихся… Все жили как люди. А сейчас у нас что? Сейчас процветает американизм и этот ваш капитализм. Такую страну разрушили, чёртовы американцы!

— А что вы это всё говорите, товарищ Мухобойкин, и смотрите именно на меня? — вежливо возмутился Везувий Николаевич, шахматист лет семидесяти, в коричневом элегантном пиджаке с бабочкой и тоже в белой летней шляпе с круглыми полями. — Ни к американцам, ни к разрушению вашего Союза я отношения не имею. Русским христианином родился, им же и умру. Моя страна — имперская Россия Романовых.

— О нет, только не это, — иронично заявила Катя, слушая спор шахматистов. — Опять вы за своё. Каждый раз одно и то же.

Мы ускорили шаг к подъезду, а за спиной местные Карпов и Каспаров продолжали горячо обвинять друг друга в распаде империй.

Катя энергично поднялась по ступенькам на второй этаж, и мы вошли в квартиру.

— Ну вот мы и дома, — объявила она. — Будешь здесь жить? Надеюсь, тебе понравится, — продолжала разговаривать она со мной, как люди обычно это делают со своими домашними питомцами, то есть не ожидая ответа. Выпускает меня из рук.

А я, признаюсь, терпеть не могу городские квартиры. Жить нужно только в своём деревянном доме, без соседей и с настоящим дровяным камином. В мегаполисах люди совершенно разучились жить как люди и научились жить как муравьи.

Катя ушла в другую комнату — видимо, сменить деловой костюм на домашнюю одежду, короче, переодеться. А я пока осмотрю моё новое жилище. Дом, в котором живёт богиня. Изучив здесь всё внимательно, я получше узнаю свою Беатриче. Дом человека расскажет о своём владельце всё.

Сейчас я нахожусь в просторной гостиной, где Катя меня и оставила. Прямо передо мной — широкий деревянный рабочий стол, а слева у стены — высокий книжный шкаф. На глаз, думаю, там сотни три книг. Да, не густо. Моя личная библиотека раз в десять богаче. Интересно, какие книги у Кати самые любимые. По любимой книге человека можно понять о нём многое. А по отсутствию любимых книг — абсолютно всё.

Пока я, запрыгнув на стол, пытался разглядеть названия книг на корешках, Катя успела сменить одежду и вернулась в гостиную.

— А вот по столу ходить нельзя, — объявила она, заметив меня на рабочем столе. — Катя это запрещает, — закончила она спокойно, но с некоторой строгостью.

Я смотрю на неё и думаю: ну разве можно мне что‑то запрещать? Это совершенно бесполезно. Сижу на столе с умным видом и никак не реагирую на её слова.

— Надо тебя покормить, — продолжала Катя вслух. — Ты, наверное, голодный, бедняга. И, кстати, как мне тебя назвать? Что ты любишь поесть? — это она всё мне.

Удивительно, как женщины могут задавать сразу несколько вопросов, не дожидаясь ответов. В особенности то, что вопросы могут никак не быть связаны между собой. Не получив, разумеется, от меня ответов, Катя подошла к столу и присела в рабочее кресло, посадив меня к себе на колени.

— Ходить по столу и сидеть на нём запрещено, — опять по‑хозяйски строго, но с нежностью говорит она мне и слегка притрагивается кончиком указательного пальца к моему холодному носу. Это было чертовски приятно. Я аж ушами задвигал в разные стороны.

— Как же тебя назвать? — задумалась. — Ничего на ум не приходит. Какие там есть кошачьи имена? — поглаживает мою пушистую шевелюру и продолжает рассуждать вслух.

— Обычно своих питомцев люди называют по каким‑то особым приметам внешности или по характеру. Но я пока о тебе ничего не знаю. Может, ты соня? Признавайся! — улыбается и нежно дотрагивается указательным пальцем до моего носа.

Это, конечно, мило всё наблюдать. Она‑то не знает, что я понимаю русский язык, более того — я ещё и говорю на нём без акцента.

— Так, особые приметы, — снова вслух заговорила Катя спустя пару минут. — Ты чёрный с белым пятном на мордочке и пушистый. На данный момент это всё, что я о тебе знаю, — продолжала она рассуждать и внимательно разглядывала меня своими, как у меня, только зеленее, глазами.

— И как мне тебя назвать? Черныш? Пушистик? Может, Пух? Пух, по‑моему, звучит неплохо. Что скажешь? — продолжала Катя разговаривать со мной.

А я сижу молча у неё на коленях и думаю: «Не дай бог ты меня Пухом назовёшь. Завтра же уйду из дома».

— Нет, как‑то звучит нескладно, незвучно, — снова рассуждает. — Вот был бы ты белым, я бы тебя Снежком назвала, — потом, ещё подумав, продолжает: — Может, Мурзик? Или Барсик? Тимофей? Кузя? — перебирает подряд русские кошачьи имена.

Я, как это «Кузя» услышал, меня аж затрясло. Думаю: «Нет, я больше не выдержу этих оскорблений. Ещё раз скажешь Кузя, я сейчас же уйду отсюда.

Выйду прямо в окно».

— Нет, всё не то, — отвечает сама себе.

Я выдохнул с облегчением.

— Моего кота нужно назвать как‑то по‑особенному. Это же мой кот, — рассуждала она. — Не знаю, как объяснить. По‑человечески, что ли. Может, английское слово подобрать? Может, Блэк? Кстати, звучит неплохо и по смыслу подходит. — Снова замолчала, задумалась.

— Блэк… Блэк…, — повторяет вслух. — Нет, тоже чего‑то не хватает. Что‑то не то. — Затихла и с особым вниманием смотрит на меня.

— А может, Мистер Блэк? Мистер Блэк… Мистер Блэк…, — повторяет вслух. — Вот теперь звучит лучше. По крайней мере, другого мне ничего не приходит в голову.

Подумав с минуту, Катя берёт мою лапу в свою ладонь и говорит игриво:

— Мистер Блэк! Приятно познакомиться, Мистер Блэк, я — Катя. — Трясёт меня за лапу и улыбается своей шутке.

Я молча наблюдал, как она веселится, и, разумеется, был, как всегда, недоволен. Мистер Блэк, конечно, в тысячу раз лучше, чем Кузя или какой-нибудь Пух. Вот это «мистер» она хорошо придумала — мне это к лицу, но никакой я не Блэк. У меня, вообще‑то, большое белое пятно на лице. И на той стороне лица, где белая шерсть, ус тоже белый. Личность я оригинальная, уникальная и, что не менее важно, эксцентричная. И усы такие же эксцентричные: с левой стороны ус чёрный, а с правой — белый. Это шарм. Это эрмитажно.

— Ну что, мистер Блэк, теперь надо тебя покормить, — объявила Катя и, не выпуская меня из рук, пошла на кухню. Открывает холодильник.

— Да, с едой проблема, — заглядывает в почти пустой холодильник. — Гости бывают у меня раз в году, а для себя я почти не готовлю, — объяснила она мне. — Пойду в магазин, куплю что‑нибудь вкусненькое и накормлю тебя, — выпускает меня из рук и уходит.

Минуты через три хлопнула входная дверь. Надо устроиться поудобнее и ждать Катю вместе с чем‑нибудь вкусненьким. Не раздумывая, я запрыгнул на кресло, потом на стол, затем — изящный кульбит, и я на мягком диване. Да‑да, надо хорошенько попрыгать. Я сейчас чертовски рад. Да здравствует вечная весна! Да здравствует мой новый элизиум!

Сейчас я в свойственной мне аристократической позе развалился на диване. Одним глазом изучаю моё новое жилище, а другим — думаю.

Кругом тишина, уют, чистота.

Чтобы вкусно поесть, работать мне не надо. Вообще делать ничего не нужно. Бесплатная еда, и ко всему этому в придачу — красивая женщина. Не рай ли это?