Тайны Нельской башни

Мишель Зевако
Тайны Нельской башни

VIII. Нельская башня

Готье д’Онэ хоть и имел замашки фанфарона, был более благоразумен, чем его брат. Мы не говорим, что менее отважен. Филипп же обладал тем мужеством, которое отказывается вести переговоры с опасностью. В том умонастроении, в коем он находился – а сердце его было преисполнено неисцелимой любви – он жадно искал возможности отличиться. Именно ему пришла в голову мысль о том, чтобы бросить вызов Мариньи.

Готье, будучи бонвиваном, обожая жизнь, которая, в силу того что он не был обременен никакими сентиментальными обязательствами, казалась ему весьма приятной, желал прожить триста лет, при условии, что он всегда будет здоров и всегда сможет находить достойные его кабачки; словом, младший из братьев любил здоровый стол, умел считаться с опасностью и находил неуместными возможности бессмысленно подставляться под удары.

Вот почему после того как ушел человек, назначивший им встречу у Нельской башни, Готье методично закрыл и запер на висячий замок дверь, а затем промолвил:

– Мы не пойдем. Это ловушка, устроенная Мариньи. Но ловушка, слишком топорно слаженная. Он что, за дураков нас держит? Это унизительно. И я ему это припомню.

– Мы пойдем, – сказал Филипп.

– Дьявол!.. Но объясни мне, почему мы должны позволить расквасить наши физиономии сбирам, которых Мариньи не преминет подослать к Нельской башне? То, что ты горишь желанием умереть, мне весьма понятно, – ведь ты любишь королеву, эту проклятую королеву! Но я, брат, люблю двух принцесс, и черт меня побери, если я не разделю свою любовь хотя бы с одной из них. Поэтому, я не вижу…

– Мы не обнаружим там никаких сбиров, – прервал его Филипп. – Если бы Мариньи прознал про наше присутствие в этом особняке, то вместо того, чтобы расставлять для нас западню, он бы просто-напросто прислал сюда с дюжину лучников, и мы бы уже были на дне какого-нибудь оврага.

– Хм… А ведь, пожалуй, ты прав!.. Что ж, пойдем к Нельской башне. Тем более… тем более… подожди-ка…

Готье приблизился к брату. Напустив на себя самый веселый вид, он подмигнул Филиппу и восторженно воскликнул:

– Хо-хо! Ну да… так оно и есть…

– Что именно, мой милый Готье?

– Истории, которые мне рассказывали как-то после пьянки о некой башне. Теперь-то я вспомнил, что речь в них шла именно о Нельской башне.

– И что же тебе рассказывали?

– Говорят… по слухам… и это, знаешь ли, странно!.. В общем, если верить слухам, время от времени в зарешеченных темных окнах Нельской башни зажигается свет… Люди говорят, что иногда по вечерам они видят там некую женщину необыкновенной красоты… О, такой красоты, которой позавидовала бы и сама королева Маргарита!..

– Брат, – прошептал Филипп, – я тебя умоляю: не примешивай чистое имя королевы к россказням о непристойной любви какой-нибудь бесстыдницы.

– Россказням? Клянусь Святой Девой и Венерой! Это реальные факты. Да от улицы Валь-д’Амур до улицы Тирваш нет такого кабака, где бы об этом не говорили, как о вещах самых что ни на есть неоспоримых! Говорят, эта восхитительная женщина подстерегает прохожих и когда видит того, кто ей нравится, подзывает его улыбкой или взмахом руки… По слухам, тогда из башни доносятся шумы оргий, которые длятся до поздней ночи… И вот что! Говорить ли тебе это?.. Я часто проходил мимо этой башни в темное время суток в надежде в одну из ночей оказаться выбранным этой прекрасной незнакомкой…

– И ты ее видел? – вопросил Филипп с улыбкой.

– Никогда. В противном случае, как понимаешь, она не преминула бы обратить на меня внимание. Я видел лишь раскрошившиеся черные камни старой башни, ужасные решетки ее окон и темные воды, хлюпающие у ее фундамента, и то, как с завыванием, словно, коснувшись этих камней, Сена уносит души умерших…

– А ты когда-нибудь встречал хоть кого-то из этих приглашенных на ночные оргии мужчин?

– Никогда, и признаю это. Ни одного никогда не встречал. Но вдруг мы увидим эту таинственную даму сегодня вечером! Вдруг она улыбнется мне!.. Или же тебе!

– В таком случае я бы туда не пошел. Только вряд ли, мой славный Готье, все это правда. Впрочем, неважно. Тот, кто нас вызывает, – враг Мариньи, вот и все. И этого достаточно! Будь этот человек сам дьявол, если он поможет нам отомстить за отца и мать, я его благословлю.

Приняв таким образом решение, братья принялись с нетерпением ждать момента, когда следовало бы идти на эту таинственную встречу. Около половины десятого они направились в дорогу, переправились на противоположный берег Сены, но не по перегороженным в комендантский час мостам, а благодаря услужливому лодочнику, и в десять часов подошли к Нельской башне.

Ее изможденный темный силуэт высился, подобно некому великану-часовому, напротив старого Лувра, который, по другую сторону воды, разрезал мрачное небо смешением своих строений, башенок и крепостных стен. И два этих каменных существа, чья странная душа трепетала в сумерках, казалось, смотрели друг на друга, словно были готовы поделиться ужасными секретами.

Внезапно дрожащая рука Готье легла на плечо брата.

– Видишь? – выдохнул он.

– Что?

– Окна башни освещены… О! Освещены, как и говорилось в тех историях, что я слышал у Аньес Пьеделе!

Филипп пожал плечами и сказал:

– Если тот, кто нас позвал, ожидает в башне, он должен был зажечь свечи.

– Справедливо, – промолвил Готье со вздохом сожаления.

В этот момент перед ними выросла чья-то тень. Филипп узнал или решил, что узнал, силуэт человека, который приходил к ним на улицу Фруадмантель. Он приблизился и прошептал:

– Мариньи.

– Монфокон! – отвечал человек в капюшоне и зашагал по направлению к башне, подав знак следовать за ним.

Положив руки на гарды кинжалов, они повиновались и вскоре оказались у небольшой сводчатой двери, которая была приоткрыта.

– Проходите, господа, вас ждут!

Филипп быстро огляделся, но все было спокойно… впрочем, и отступать было поздно. Он вошел первым. Готье последовал примеру брата. Они обнаружили, что находятся в выстланной плитами просторной, но не меблированной комнате, в глубине которой начиналась винтовая лестница.

Обернувшись, Филипп заметил, как их провожатый совершенно бесшумно закрывает тяжелую дверь, опускает засовы, поворачивает в замке ключ и опускает его в карман своего плаща.

Мрачная тишина, царившая в башне, ледяные капли, что падали со сводов комнаты, действия странного человека в капюшоне – все это заставило сердце Филиппа забиться от некого мрачного предчувствия… но провожатый уже начал подниматься по лестнице.

«Черт побери! – подумал Филипп. – Следует признать, что если все эти россказни окажутся правдой, назначившая нам свидание дама выбрала не самое веселое место для встреч. У меня уже мурашки бегут по коже!»

На втором этаже это впечатление внезапно рассеялось. Там находились покои более теплые и приятные, с красивой мебелью, какая бывает в домах богатых буржуа, в них уже наблюдалось некое подобие того, что мы называем комфортом.

На третьем этаже оказалось еще уютнее. Филиппа и Готье д’Онэ провели в небольшую комнату с красивыми гобеленами на стенах, подушками на мягких стульях, витавшим в воздухе приятным ароматом, втянув который в себя, Готье пробормотал, вытаращив глаза и сильно раскрасневшись:

– Пахнет здесь даже получше, чем у Аньес.

Необъяснимое беспокойство Филиппа усилилось. Таинственный провожатый собирался их покинуть. В тот момент, когда этот человек выходил через дверь в глубине комнаты, подав спутникам знак ожидать, Филиппу удалось мельком разглядеть его лицо под капюшоном. Он вздрогнул и, схватив брата за руку, прошептал:

– Разрази меня гром, если наш проводник не похож на того, кого мы часто видим из окна нашего особняка на улице Фруадмантель!

– Да?! И на кого же?

– На Страгильдо!..

– Ту ворону, что пасет львов короля?

– Да! И львов королевы!..

– Ба! И что же это доказывает? Мне и самому многие говорили, что я точь-в-точь похож на нашего государя-короля Людовика! Однако же я, к несчастью, не король, так как будь я королем, черт возьми, я начал бы с того…

Готье не успел перечислить многочисленные преимущества, которые ему дал бы титул короля. Дверь внезапно распахнулась, и глазам изумленных братьев предстала роскошная и просторная комната, освещенная шестью канделябрами, в каждом из которых стояло по шесть розовых свечей, распространявших легкий благоухающий аромат. В глубине комнаты, на огромном сундуке, покоился массивный серебряный сервиз: причудливые кувшины для воды, большие вазы, ажурные тарелки, солонки, украшенные чеканными узорами, тщательно отделанные флаконы… Напротив, на серванте, выстроились в ряд уже готовые блюда, и ослепительный стол, благоухающий свежесрезанными экзотическими цветами, ждал гостей.

За этим столом сидели три женщины. Рядом с каждой из них стоял свободный стул. Стало быть, гостей ожидалось тоже трое…

Филипп и Готье д’Онэ замерли, словно два истукана перед этими тремя незнакомками, возникшими внезапно, словно феи или привидения. Братьев охватило неведомое им доселе ощущение, нечто вроде легкой истомы, словно их бодрствующими перенесли в некий волшебный сон.

Действительно, все три женщины были необычайно красивы.

Мы говорим о красоте общей, внешней, лица трех этих граций были скрыты черными масками, из-под которых виднелись лишь губы, алые, словно приоткрывшиеся от горячего поцелуя испанского солнца гранаты, и глаза, сверкающие, будто звезды на вечернем зимнем небе.

Шея, груди и руки их были открыты.

На них были чрезвычайно легкие платья, вроде тех воздушных газовых пелерин, которые вряд ли увидишь даже на разбитных девицах из кабачков на Валь-д’Амур, платья скорее раздевавшие, нежели одевавшие. Казалось, это были три восхитительные статуи, являвшиеся копиями богинь Пантеона, но копиями ожившими и трепещущими.

Одна из них чуть приподнялась и приятным голосом произнесла:

 

– Извольте войти, мессиры, и занять места рядом с нами; в ожидании прибытия вашего друга Буридана, без которого не начнется наш ужин, мы послушаем музыку виол и обменяемся словами любви. Так как вам следует знать, что вы были приглашены сюда под ложным предлогом… на самом деле мы… скажем так, сестры… да, три сестры, влюбленные в вас… Вот моя сестра Пасифея, которая без ума от вас, сеньор Филипп; вот моя сестра Талия, которая пылает страстью к вам, сеньор Готье; я же, Аглая, влюблена в сеньора Буридана…

Представив всех так под именами трех богинь, дочерей Юпитера и Венеры, дама сделала братьям грациозный жест, приглашая к столу.

Эти странные слова, неистовое бесстыдство любовного признания, которое в них содержалось, великолепное бесстыдство поз и одежд, неожиданность этой сцены, роскошная и загадочная обстановка – все это глубоко поразило братьев, но если Филиппу показалось, что развращенность этих трех незнакомок переходит все границы, если он решил, пусть и не разделяя всех предрассудков того времени, что имеет дело с неким адским явлением, то Готье – восхищенный, покрасневший, слегка бледный – подошел к столу и сел рядом с той, кого назвали Талией.

«Она блондинка! – подумал он просто. – Видит Бог, сегодня вечером я обожаю блондинок…»

Не находя, что сказать незнакомке, он запечатлел на ее белых плечах поцелуй столь страстный, что распутница вздрогнула.

А каким еще именем мы можем назвать этих женщин?

Готье в этот момент разразился неудержимым, немного безумным хохотом, и произнес:

– Так здесь будет и наш славный Буридан?!

– Уже должен бы быть, – хриплым от нетерпения голосом отвечала та, которая присвоила себе имя Аглаи. – Но вы, сеньор Филипп, чего ждете вы, вместо того, чтобы сесть рядом с моей сестрой Пасифеей? Разве вы не слышали, что она вас любит?.. Разве не видите, что она протягивает к вам руки?..

Слова эти дама произнесла не без глухого раздражения.

Филипп д’Онэ смертельно побледнел, но с места не сдвинулся.

И так как уже зазвучала музыка виол – музыка такая же приятная, как и аромат, исходивший от свечей, как и гармония редких цветов, стоявших на столе, музыка, порождающая порочные ощущения и безумные томления, – Готье схватил серебряный кувшин, отлил немного пьянящей темно-красной жидкости в хрустальный бокал Талии, а затем наполнил до краев и разом осушил свой собственный кубок с такими словами:

– Я пью за вечную владычицу, которая ведет мир сквозь наслаждения восхитительно порочных грез – за Любовь! Я пью за вас, богини или смертные, дочери неба или дочери преисподней, прелестные красавицы, и за тебя, чудесная Талия, одна улыбка которой проливает на меня невиданные сладострастия… Ну же, брат, подходи, раз уж тебя зовут! Забудь ненадолго о своих тревогах, которые вернутся к тебе у дверей этой башни; проживем час этого сна, раз уж мы здесь оказались… Что до меня, то я всецело отдаюсь тому очарованию, что меня держит, даже если найду здесь смерть!..

– Прекрасно сказано! – воскликнула та, которая назвалась Пасифеей. – Но, – добавила она с мрачной иронией, – похоже, ваш брат не столь галантен, как вы… разве что он находит меня менее красивой, чем вы, сеньор Готье, мою сестру Талию…

– Сударыня, – молвил Филипп, обращаясь к Аглае, то есть к той, которая, похоже, управляла всем этим действом, – сударыня, я хотел бы переговорить с вами… с вами одной.

Аглая с раздражением постучала по столу небольшим серебряным молоточком.

Появилась служанка – молодая, красивая, одетая так же, как и ее госпожи, способная прислуживать за столом, не нарушая столь гармоничный ансамбль оргии.

– Буридан? – спросила Аглая.

Служанка отрицательно покачала головой. Краска гнева залила то, что на скрытом маской лице Аглаи оставалось видимым.

– Ах, вот как, – проворчала она. – Уже одиннадцать, а сеньора Буридана все нет. Вероятно, он не знаком с правилами галантности… как и этот господин! – добавила она, указав на Филиппа.

– Сударыня, – повторил Филипп, – я желаю переговорить с вами… с вами одной. Возможно, вы изволите меня извинить, когда узнаете причины такого моего поведения, которое, вынужден признать, может показаться вам странным.

В словах и в голосе молодого человека была столько благородства и вежливости, что дама, казалось, изумилась.

– Пусть подают угощения, – произнесла Аглая, вставая, – мессир Готье, вероятно, захочет несколько минут побыть наедине с двумя моими сестрами, Талией и Пасифеей.

– Даже если бы их было десять, – восторженно воскликнул Готье, – с кубком в руке, с любовью в сердце, я бы нашел достойные слова для каждой из них.

И, приобняв одной рукой Талию, что сидела слева от него, другой – находившуюся справа Пасифею, он поцеловал и ту, и другую и прошептал:

– Клянусь небесами, как-то раз, в Валь-д’Амур, у меня было четыре принцессы… а вы здесь всего лишь вдвоем!

При этих невинно брошенных Готье словах женщины едва заметно вздрогнули…

Музыка виол продолжала свою тихую кантилену, в которой иногда звучали ноты тревоги и печали; восковые свечи продолжали бросать свои благоухающие отсветы, которые иногда тускнели, как сияния погребальных свечей. Над этим залом оргии, над этим восхитительным столом, над этими в высшей степени бесстыдными женщинами, над этим упивающимся собственными мыслями о любви мужчиной висело мрачное безмолвие, и казалось, что над странной группой, в которую входили обнимающиеся Готье, Талия и Пасифея, в этот момент раскрывает свои огромные черные крылья смерть.

IX. Маргарита Бургундская

Стоя в небольшой комнате, что предшествовала залу для пиршеств, Филипп д’Онэ не двигался с места. Он видел, как та, что назвала себя Аглаей, поднялась из-за стола, подошла к нему, и дверь закрылась.

Аглая взяла перекинутый через подлокотник кресла широкий плащ, завернулась в него и села. Филипп остался стоять. В манерах этой женщины произошли резкие перемены, в них вдруг появилась столь пренебрежительная гордость, столь величественное достоинство, что Филипп, почти забыв об ужасном зрелище, только что произошедшем у него на глазах, отвесил очень глубокий и уважительный поклон.

– Что вы хотели мне сказать? – спросила она тоном высокомерной холодности.

И так как Филипп – сердце его стучало, в мозгу роились десятки мыслей – молчал, она продолжала:

– Та, которую я зову своей сестрой Пасифеей, та, которая вас приметила, та, которая призналась вам в зародившейся в ней страсти, та, наконец, которой вы нанесли смертельное оскорбление, принадлежит к высокой буржуазии, сеньор Филипп. Она могла бы отомстить за ваше презрение. Но эта подруга, у которой сердце гораздо чище, чем вам кажется, эта подруга, которая, как и я, позволила себе минутное безумство и распутство, не способна на месть. Она – само воплощение доброты, так что можете говорить без боязни. Что вы хотели сказать?

– То, сударыня, что я несчастный человек, который уже не принадлежит самому себе; что одна безрассудная страсть, безумие моих дней, тревога моих ночей, исступление моих снов, ведет меня по жизни, словно лишенное души тело; что ни один из моих взглядов, ни одна из моих мыслей, ни единая частица моего сердца, даже пожелай я того, не дойдут ни до одной другой женщины.

Он прервался, сделав неистовый жест; незнакомка смотрела на него с некоторым удивлением, словно, казалось, не верила, что подобная любовь возможна.

– Так вы любите? – спросила она уже более мягким голосом.

– Да, сударыня! – отвечал Филипп с каким-то отчаянием.

– А ваш друг Буридан… который не соизволил прийти, он тоже любит?..

– Буридан, сударыня? Будь он здесь, он бы ответил вам сам, я же не владею секретами его сердца, – сказал Филипп, кланяясь.

– Очень хорошо; в дружбе вы так же верны, как и в любви. Можно ли на вас за это сердиться? Должна сказать, что я завидую тем, кто имеет счастье принадлежать к вашим друзьям, и той, которую вы удостоили своей любовью.

Перед ледяной иронией незнакомки и так уже бледный Филипп побледнел еще больше и покачал головой. Отчаяние рвалось на уста. Как все искренние влюбленные, которые страдают, он испытывал огромную необходимость в утешении, в жалобе, смягчающей боль, в слезе, освежающей сердце.

– Сударыня, – промолвил он глухо, – я не знаю, стоит ли завидовать той, которую я люблю, но точно знаю, что меня можно лишь пожалеть.

– Стало быть, она вас не любит? – воскликнула дама в маске с тем острым любопытством, что заставляет женщин интересоваться любовными историями и в них вмешиваться.

– Она меня никогда не видела, – произнес Филипп мрачным голосом, – или же, если вдруг, случайно, ее взгляд и падал на меня, то лишь мимолетно и с полным безразличием, подобно пылинке, коей я в ее глазах и являюсь.

– О! О! Так она весьма знатная дама?

– Да… знатная!..

– И, вероятно, состоит при дворе?

– Да, сударыня, состоит.

– Право же, я не могу спрашивать у вас ее имя… и однако же… простите меня, сударь, мною движет отнюдь не любопытство… я вижу, как вы страдаете… О! Я никогда еще не видела в глазах мужчин слез, которые вижу в ваших!..

– Так и есть, сударыня, – Филипп уже не сдерживал рыданий, – я плачу… и благословляю эту жалость, от которой, пусть и на мгновение, дрогнул ваш голос… Я плачу, сударыня, потому что та, которую я люблю, недостижима для моей любви…

– Она супруга какого-нибудь высокопоставленного графа или барона, вероятно?

– Я обожаю ее, – продолжал вдохновленный порывом своей страсти Филипп, – как обожают никогда не достижимую химеру, иллюзию, более похожую на божественный сон, чем на земную реальность! Я плачу потому, что если она бесконечно чиста, то она столь же любима, столь же почитаема огромными толпами людей, как любая из святых!

– О! – затрепетала незнакомка. – Эти страстные слова разрывают мне душу!

– Я плачу наконец, – пробормотал Филипп, – потому, что она стоит так высоко надо мною, над всеми самыми гордыми баронами, самыми высокопоставленными принцами, что из глубины сумерек, в которых томится моя любовь, я едва осмеливаюсь поднять на нее глаза, словно на звезду, далекую и недостижимую!

Незнакомка резко вскочила на ноги; грудь ее пришла в волнение, и она прошептала:

– Во Франции есть только одна женщина, о которой можно сказать подобное!

Филипп припал на колено и с трепетом, подобным тому, с которыми верующие говорят о Боге, прошептал:

– Маргарита!..

– Королева!..

– Да!.. Королева!..

Незнакомка издала страшный, необъяснимый крик, крик, в котором были радость, гордость, невыразимое удивление, горькое сожаление и, возможно, глубокая жалость…

Она вновь упала в кресло, пытаясь обеими руками унять волнение в груди.

– Королева! – повторил Филипп, поднимаясь на ноги. – Я говорил вам, сударыня, что отныне я всего лишь бедное, лишенное души тело, существо, не принадлежащее самому себе, нечто вроде безумца… Как видите, я был прав… Я не сожалею о том, что открыл вам, человеку мне незнакомому, секрет моей безрассудной любви… так как секрет этот я хотел бы прокричать на весь мир… Теперь вы видите, сударыня, я не могу здесь больше оставаться и минуты, так что меня следует простить, как прощают умалишенных…

– Останьтесь, я вам приказываю! – встрепенулась незнакомка, увидев, что Филипп направился к двери.

И был в словах этих необъяснимый ужас…

Дама из Нельской башни, та, что столь гордо носила имя Аглая, которое означает «Великолепие», дрожала от странного волнения.

Она подошла к Филиппу, взяла его за руку, и молодой человек почувствовал, что эти изящные, трепещущие пальцы пылают, словно охваченные огнем лихорадки.

Прерывистым, умоляющим и в то же время властным голосом, Аглая проговорила:

– Зачем же так отчаиваться? Возможно, та, о которой вы говорили, не так недостижима, как вы полагаете? Возможно, если бы она собственными глазами увидела эту вашу любовь, которая потрясла меня до глубины души, возможно, тогда б и ее сердце билось так же часто, как и мое!

– Сон! Безумие! – прошептал сжигаемый собственными мыслями Филипп.

– Выслушайте меня! Прошу вас… Я знаю… Хорошо, я тоже открою вам свой секрет… Я не мещанка… Я принадлежу ко двору и знакома с королевой!.. О, вы дрожите!

– Я дрожу, – пробормотал Филипп, совершенно потеряв голову, – оттого, что нахожусь рядом с человеком, который видит королеву каждый день, приближается к ней, говорит с ней…

В страстном порыве молодой человек поднес к губам руку, которую держал в своей, и поцеловал ее столь неистово, что незнакомка вздрогнула.

– Я знаю Маргариту, – продолжала она уже более тихим, более хриплым голосом, – я могу сказать ей, какую страсть она внушает… И я полагаю… я уверена, что она будет тронута…

– Сударыня!.. О!.. Что вы говорите!..

 

– Правду!.. Маргарита, возможно, не так чиста, как вы полагаете! Маргарита – женщина, у которой тоже есть сердце…

Некое мрачное исступление охватило незнакомку, которая, пребывая на грани обморока, продолжала:

– Она ведь женщина. Ах, вряд ли вы найдете более страстную, чем она. Ни одна из женщин не любит саму любовь так, как она! Послушайте! О! Выслушай же все до конца! Знаешь ли ты, что такое поцелуй Маргариты? Знаешь ли ты, какое великолепие скрывает королевская мантия, которую она набрасывает на плечи?.. Знаешь ли ты, что ее душа умеет открываться самым безумным страстям; что, будучи королевой, она не перестает оставаться женщиной, и горда тем, что является женщиной, и что те, кого она хоть раз прижимала к своей груди, умирают от отчаяния, уверенные в том, что никогда уже не познают подобного сладострастия?!..

Смертельно побледнев, Филипп отступил на несколько шагов, положил руку на кинжал и пробормотал:

– Сударыня, вы только что оскорбили королеву! Покрыли ее бесчестием, словно какую-то развратницу!.. Развратницу, вроде вас самой!..

– Королеву! – громко расхохоталась незнакомка.

В то же время она позволила плащу упасть на пол, вновь представ такой, какой была прежде, – с обнаженной грудью, трепещущей шеей, едва скрытой под легкой пелериной.

– Благодарите Бога, – прохрипел Филипп, – что вы всего лишь женщина, так как будь вы мужчиной, клянусь преисподней, я бы вбил все эти оскорбления обратно вам в горло вот этим самым кинжалом.

– Королева! – повторила незнакомка с теми же интонациями разнузданной страсти. – Так ты любишь королеву?..

– О, – пробормотал Филипп, – будь она здесь, я бы кинулся ей в ноги, чтобы просить у нее прощения… О, прощения! Прощения за оскорбления, которые, по моей вине, чернят сейчас ее святое имя!

– На колени же, Филипп д’Онэ! – вскричала Маргарита Бургундская, срывая маску. – На колени перед королевой!

Эффект этих слов был ошеломляющим. Оторопев, растерявшись, отупев от страха и ужаса, Филипп д’Онэ застыл на месте, глядя на эту женщину так, словно перед ним разверзлась бездонная пропасть.

Его грезы о чистой любви рассыпались в пыль! Королева оказалась развратницей!

Страстная и стремительная, Маргарита подошла к нему, обняла и прошептала приглушенным голосом:

– Повтори! О, повтори, как ты меня любишь! Опьяни меня еще раз теми волшебными словами, что дрожали только что на твоих губах!.. Я люблю тебя, Филипп! Люблю и хочу быть твоей!.. Буридан? Нет!.. Забудь о том, что я говорила… Я ненавижу его, этого Буридана! Я люблю лишь тебя!

Резким рывком он высвободился, отпрянул – ошалевший, обезумевший от страданий и отчаяния, что клокотали в нем.

Не быть любимым королевой, любить ее на расстоянии, безнадежно – это был ад…

Видеть, что королева поступает как развратница, говорит как развратница, ощущать, как увядает в нем этот цветок восхищения, рассеивается этот сон бесконечной чистоты, – это было хуже, чем ад: это была боль мужчины, острая и мучительная!

– Как! – прохрипела Маргарита. – Ты меня отвергаешь? Но ты же говорил, что любишь меня? Твои слова все еще трепещут в глубине моего сердца! Так вот: я тоже тебя люблю! Пусть всего лишь на час, но люблю, и я твоя!..

– Несчастный! – простонал Филипп, задыхаясь от подступивших слез. Он отступил.

Яростно зарычав, словно раненая тигрица, Маргарита тоже, в свою очередь, попятилась.

Взгляд, который бросил на нее Филипп д’Онэ, был ужасен, – именно так в библейских легендах проклятые смотрят на навсегда закрывающиеся перед ними небеса…

Без единого слова, без единого жеста, молодой человек направился к двери, которую распахнул настежь…

В этот момент Маргарита Бургундская ринулась к гонгу, что висел в углу этой комнаты, схватила молоточек и неистово заколотила…

Бронзовый гонг разразился мрачными звуками, которые медленными волнами разошлись по всей Нельской башне, сотрясая ее от основания до самого верха!

* * *

При этом продолжительном шуме, вызвавшим в башне длинное мрачное эхо, на четвертом этаже, то есть над залом для пиршеств, раздались поспешные, глухие шаги, и в тот момент, когда Филипп д’Онэ, не отдавая себе отчета, что он творит и где находится, позабыв о брате, начал спускаться по лестнице, на него набросились сзади, обезоружили, скрутили за спиной руки. Шестеро здоровых молодцов поволокли его на верхний этаж донжона.

Защищаться Филипп даже и не думал; в ту секунду, когда на него напали, он ощутил некую мрачную радость и прокричал:

– Будь благословенна, о смерть, высшее избавление! Будьте благословенны и вы, явившиеся меня убить…

– Будьте покойны, мессир д’Онэ, – с усмешкой произнес чей-то голос, – все произойдет безболезненно и так быстро, как только можно желать. Но прежде, признаюсь, гости Нельской башни меня никогда не благословляли!

И когда говоривший склонился над Филиппом, тот узнал беспокойное лицо, впалые щеки, ироничные глаза и гримасничающую улыбку Страгильдо.

– Гости Нельской башни… – в изумлении прошептал молодой человек.

– Хе!.. Если не ошибаюсь, вы уже семнадцатый! А ваш благородный брат станет восемнадцатым. Право же, прекрасное число, которое делает мне честь, так как… Эй! Да этот достойный сеньор меня уже не слышит… Оттащите-ка его в угол и подготовьте все, что нужно!

Дальнейшего Филипп вынести уже не мог; потрясенный таким количеством событий, юноша провалился в небытие.

* * *

В тот самый момент, когда схватили Филиппа д’Онэ, вторая шайка из восьми или десяти вооруженных кинжалами мужчин, ворвалась в зал для пиршеств.

Готье сидел за столом между двумя принцессами. Откинувшись на спинку кресла, – лицо пунцовое, глаза то и дело моргают, язык заплетается, – он бормотал нечто такое, от чего обе женщины хохотали до упаду, не забывая подливать ему вина для еще большего возбуждения…

При зловещих звуках гонга они вскочили – испуганные, трепещущие… так как оргия еще только начиналась, или скорее даже не успела начаться, и до назначенного часа, ужасного часа, когда гости Нельской башни попадали в руки Страгильдо, было еще далеко.

– Что это? – проворчал Готье. – Идите-ка ко мне, мои козочки! Хо-хо! – добавил он со смехом, от которого задрожали стоявшие на столе хрустальные, в золотых оправах бокалы, – кто эти люди?.. А, вероятно, пришли помочь нам расправиться с этими достойнейшими запасами вина! Подходите, милейшие, выпейте с нами! Сам Готье д’Онэ вас приглашает, черт возьми, и сейчас мы…

Ничего больше он сказать не успел, так как один из вошедших схватил его за горло и сунул в рот кляп. Наполовину протрезвевший, Готье потянулся за кинжалом, но тот у него уже отняли; попытался встать, но тотчас же упал, руки и ноги у него моментально оказались связанными…

Растерянно оглядевшись, он увидел, что те, кого звали Талия и Пасифея, уже исчезли из зала…

И тогда им овладел неумолимый, всепоглащающий страх…

Опьянение рассеялось, как дым при дуновении ураганного ветра.

И в эту ужасную минуту, когда он ощутил, как его приподнимают и куда-то несут, он понял, почему никто больше никогда не видел ни одного из тех, кто входил в Нельскую башню!

И тогда мысль о смерти явилась ему во всем своем неминуемом безобразии… Не желая умирать, он выпрямился в отчаянном усилии; кляп выпал изо рта и он завопил:

– Ко мне, Филипп! Ко мне, брат!.. Ко мне, милая Талия! Ко мне, любезная Пасифея! О, вы говорили, что любите меня! О, вы подставляли мне ваши дорогие губы!.. И вот вы оставляете меня умирать!

Крики Готье, – который даже в эту последнюю минуту сохранял некую веру в двух незнакомок и считал, что они его любят, – эти душераздирающие крики затерялись на лестнице.

– Ох, это ужасно, – прошептала принцесса Бланка.

– Давайте пощадим этого несчастного, который так нас веселил! – побледнев, пробормотала Жанна.

Маргарита, которая, наклонившись, с выступившим на лбу потом, слушала мучительные вопли Готье, неистово затрясла головой и промолвила:

– Эти юноши нас узнали! Им известно, кто мы…

– Пусть же умрут тогда! – с содроганием пробормотали принцессы.

* * *

Перенесенный на четвертый этаж башни Готье д’Онэ увидел, что он находится в просторной и холодной комнате без мебели, похожей на ту, через которую они проходили, войдя в башню. Его уложили на плиточный пол, и теперь за ним присматривали с десяток сторожей.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru