Litres Baner
Тайны Нельской башни

Мишель Зевако
Тайны Нельской башни

Michel Zévaco

Buridan, Le héros de la Tour de Nesle

© Самуйлов Л. С., перевод на русский язык, 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

* * *

Мишель Зевако (1860–1918)


Об авторе

Жизнь французского писателя Мишеля Зевако, автора захватывающих романов плаща и шпаги, была не менее яркой и бурной, чем его собственные книги. Он родился 1 февраля 1860 года в родном городе Наполеона – славном Аяччо, столице острова Корсика. После девятилетнего обучения в школе-интернате будущий писатель поступает в лицей Святого Людовика в Париже и уже через два года, в возрасте 20 лет, получает назначение на место преподавателя литературы в коллеже во Вьене близ Лиона. Карьера молодого учителя складывается весьма удачно, но через 10 месяцев его отстраняют от должности из-за любовной интрижки с женой местного муниципального советника. В 1882 году Зевако решает продолжить карьеру своего отца и записывается в 9-й драгунский полк. Но будучи совершенно невосприимчивым к дисциплине и довольно-таки нерадивым солдатом (потерял саблю, упустил коня, проигнорировал участие в ночном дозоре), а также весьма дерзким и заносчивым, Мишель не находит себя и на этом поприще. За 4 года службы он заработал в общей сложности 88 суток ареста и имел 118 приводов в полицию.

Покинув армию в 1886 году, Зевако возвращается в Париж и начинает зарабатывать на жизнь пером, заделавшись политическим журналистом. Провалившись на выборах в парламент в сентябре 1889 года, буйный корсиканец избирает своей литературной мишенью министра внутренних дел Констана, и в одной из газетных публикаций вызывает противника на дуэль. За этот «наглый поступок» Зевако приговаривают к штрафу в тысячу франков и четырем месяцам заключения в тюрьме Сент-Пелажи. После выхода на свободу Зевако возвращается в редакцию газеты «Эгалите» («Равенство»). Здесь он продолжает писать и публиковать свои статьи и романы. Затем без особого успеха пытается создать газету «Ле Гё» («Нищий»), выпустив единственный номер в марте 1892 года. Вскоре неуемный бунтарь направляет свою кипучую энергию на поддержку анархистов. От их имени он обращается к парижанам с яростным воззванием против буржуазии, породившей голод в стране: «Если вам нужны деньги, возьмите их сами, а если понадобится кого-нибудь убить – так и убейте!» Отказавшись от уплаты штрафа в 2 тысячи франков и заочного лишения свободы за это выступление, Зевако опять попадает в Сент-Пелажи, где и проводит 6 месяцев. Однако усиленные репрессии в стране против анархистов смягчают литературные воззвания пламенного корсиканца, а дружба с монмартрскими художниками прерывает его журналистскую карьеру на 3 года. Лишь в 1898 году он вновь берется за перо, чтобы осветить знаменитое дело капитана Дрейфуса. Это событие ставит последнюю точку в бунтарских амбициях разочаровавшегося Зевако, уставшего от бездействия и всевозможных махинаций политических партий и профсоюзов.

Последние 20 лет его жизни были посвящены только историческим и приключенческим романам, которые писатель с успехом публикует в журналах, следуя по стопам своих кумиров Виктора Гюго и Александра Дюма. Восторженные критики прозвали Зевако «последним романтиком уходящей эпохи». Начиная с 1899 года «Шевалье де ла Барр», «Борджиа», «Капитан» и многие другие романы снискали писателю славу и статус самого высокооплачиваемого французского романиста наряду с автором «Призрака Оперы» Гастоном Леру. Успех сопутствовал Зевако до последних дней. Он умер 8 августа 1918 года в городке Обонн, неподалеку от Парижа. Лучшие романы писателя («Нострадамус», «Тайны Нельской башни», десятитомная сага о бесстрашных гасконцах Пардайянах) и поныне пользуются большой популярностью у читателей во многих странах мира.


Владимир Матющенко


Избранная библиография Мишеля Зевако:

«Борджиа» (Borgia, 1900)

«Тайны Нельской башни» (Buridan, Le héros de la Tour de Nesle, 1905)

«Маргарита Бургундская (Кровавая королева)» (La Reine sanglante, Marguerite de Bourgogne, 1905)

«Нострадамус» (Nostradamus, 1907)

«Сын Нострадамуса» (Le Pré aux clercs, 1919)


Серия «Пардайяны» (Les Pardaillan, 1902–1926):

1. «Кровное дело шевалье» (Отец и сын) (Les Pardaillan, 1902)

2. «Любовь шевалье» (Эпопея любви) (L’Épopée d’Amour, 1902)

3. «Принцесса из рода Борджиа» (Фоста) (La Fausta, 1903–1904)

4. «Заговорщица» (Побежденная Фоста) (Fausta vaincue, 1903–1904)

5. «Смертельные враги» (Пардайян и Фоста) (Pardaillan et Fausta, 1912–1913)

6. «Коррида» (Любовь Чико) (Les Amours du Chico, 1912–1913)

7. «Сын шевалье» (Сын Пардайяна) (Le Fils de Pardaillan, 1913–1914)

8. «Сокровища Фосты» (Le Trésor de Fausta, 1913–1914)

9. «Тайна королевы» (Конец Пардайяна) (La fin de Pardaillan, 1926)

10. «Последняя схватка» (Конец Фосты) (La fin de Fausta, 1926)

I. Ла-Куртий-о-Роз

Рядом с Тамплем, в зловещей тени этой мрачной, безмолвной башни, в окрестностях которой мало кто осмеливался появляться, располагался дивный сад, наполненный благоуханием цветов и пением птиц, – этакая примула, притаившаяся под уродливым грибом.

Назывался он Ла-Куртий-о-Роз[1] – романтичное имя для красивого палисадника, в котором каждое лето распускались дивные кусты роз всевозможных цветов и оттенков.

В саду этом стоял прелестный домик – остроконечная крыша с колоколенками, башенка, стрельчатые, из цветного стекла, оконца, – все здесь буквально дышало радостью.

В это светлое утро, овеваемое шальным бризом, в зале, украшенном живописными гобеленами и искусной резной мебелью, находилась молодая пара… двое влюбленных. Она была хрупка, изящна и довольно мила; он – строен, горделив и весьма элегантен, хотя и в слегка поношенной одежде.

Из глубины комнаты на них косо поглядывала старуха с бледным лицом, на котором застыла маска угодливости.

– Прощай же, Миртиль… до завтра, – прошептал юноша.

– До завтра! – воскликнула девушка. – До завтра! Но как я могу вообще быть уверена в том, что увижу тебя завтра или в какой-либо другой день, когда ты подвергаешься столь ужасной опасности? Если ты меня любишь, Буридан, откажись от этой безумной затеи!

С распущенными золотистыми волосами и полными слез глазами цвета лазури, она обняла возлюбленного за шею и взмолилась:

– Сегодня вечером здесь будет мой отец, и я признаюсь ему в нашей любви!

– Твой отец, Миртиль? – вздрогнул молодой человек.

– Да, Жан, да, любовь моя, сегодня вечером мой отец обо всем узнает.

– Твой отец, с которым я до сих пор не знаком, как отнесется он ко мне? Кто знает?.. За те полгода, что я прихожу сюда, в этот уединенный домик, с того самого дня, как ты изволила обратить на меня свой нежный взор, сколько раз я пытался увидеться с ним… Все было тщетно. Всегда!

Старуха с косым взглядом подобралась поближе.

– Мэтр Клод Леско, – сказала она, – вынужден часто бывать в далекой Фландрии, куда его призывают торговые дела, но сегодня вечером, насколько мне известно, он непременно вернется…

– И я все ему расскажу! – воскликнула Миртиль. – Если бы ты знал, как он меня любит, – просто обожает!.. Когда я сообщу ему, что хочу стать твоей женой, что умру, если не буду с тобой, вот увидишь, он так обрадуется, что тотчас же согласится отдать тебе мою руку!

– Стало быть, до завтра! – весело произнес юноша. – И если достопочтенный Клод Леско согласится наконец принять Буридана, последний будет на седьмом небе от счастья!

– Любимый!.. Но неужели сегодня, в канун нашего счастья, ты действительно хочешь… Ну, поклянись, что не пойдешь туда… Ох, он качает головой… Жийона, моя славная Жийона, помоги мне переубедить его!

Старуха подошла к молодому человеку и осторожно коснулась сухой ладонью его руки.

– Значит, вы все же решились повидаться с монсеньором Ангерраном де Мариньи?

– Да, и намерен сделать это сегодня же. И раз уж тебе, старая, стала известна эта тайна, раз уж ты любишь почесать языком и непременно уже рассказала все молодой хозяйке, исправь свою оплошность, донеся до нее правду: никакая опасность мне не грозит.

– Никакая опасность! – проворчала Жийона. – Безумец! Не иначе как одержим бесом, раз уж решил пойти против монсеньора Ангеррана де Мариньи! Послушайте, Жан Буридан, послушайте: разве вы не знаете, что первый министр могущественнее самого короля? Это не человек, а скала, и горе тому, кто с ней столкнется, – вы разобьетесь на кусочки! Монсеньор де Мариньи все знает, все видит, все может! Один за другим его враги умирают от кинжала или от яда, на эшафоте или на виселице. Его орлиный взгляд прочтет в вашей душе даже то, о чем вы помышляли лишь в тишине глубоких ночей. Его твердая рука достанет вас в самом надежном убежище и, трепещущего от страха, передаст палачу.

Жийона перекрестилась.

– Слышишь? – прошептала Миртиль.

Чело юноши немного омрачилось, однако же он покачал головой.

– Пусть Ангерран де Мариньи будет даже еще более могуществен, пусть его окружает сотня самых рогатых чертей, ничто не сможет помешать мне направиться на встречу, назначенную двумя моими верными друзьями, Филиппом и Готье д’Онэ. В любом случае, даже если бы я не обещал этим благородным господам, что явлюсь туда, я ненавижу Мариньи в не меньшей мере, чем он ненавидит меня. Пришло время нам наконец столкнуться лицом к лицу…

 

– Послушайте! – вскричала Жийона.

Вдали зазвонили колокола.

Миртиль вновь бросилась на шею любимому.

– Жан, – прошептала она слабеющим голосом, – умоляю, не ходи туда!

К первым колоколам добавились другие, и вскоре их громкий гул разнесся по всему Парижу.

– А вот и король выезжает из Лувра! – воскликнул Буридан. – Пора! Прощай, Миртиль!

– Буридан! Дорогой мой!..

– До завтра, Миртиль! Любовь, Ла-Куртий-о-Роз – все это будет завтра! Сегодня меня ждет возмездие и Монфокон!

Вырвавшись из отчаянных объятий, он послал Миртиль воздушный поцелуй и выбежал за порог.

Потеряв голову, плача навзрыд, девушка упала на колени перед маленьким образом Девы Марии.

В этот момент Жийона украдкой выскользнула в сад, а оттуда – на дорогу.

Поджидавший в укромном местечке у изгороди человек бросился ей навстречу:

– Ну как, Жийона, получилось?

– Да, Симон Маленгр. Вот он.

Старуха вытащила из кармана небольшой ларчик, который человек открыл с опаской.

В ларчике этом содержалось нечто странное – восковая фигурка, украшенная диадемой и облаченная в королевскую мантию; в сердце ее была воткнута игла.

Оглядевшись по сторонам, Жийона прошептала глухим голосом:

– Скажешь своему господину, благородному графу Карлу де Валуа, что эта фигурка, изготовленная колдуньей Миртиль, несет в себе порчу и способна убить короля. У Миртиль есть и другая такая же; она хранится в ее спальне. Ступай же, Симон Маленгр, и в точности повтори эти слова графу де Валуа!

Симон Маленгр спрятал ларчик под плащом и, прижимаясь к ограде, зашагал прочь, в то время как Жийона, со зловещей улыбкой на тонких губах, вернулась в Ла-Куртий-о-Роз и прошла в комнату, где Миртиль молилась перед образом Богородицы за своего жениха…

II. Королевский кортеж

Эти колокола, эти фанфары, этот шум, разносившиеся могучей волной по Парижу, были звуками огромной народной радости, приветствовавшей нового короля Франции.

Людовик – десятый по счету король с этим именем – представал перед парижанами впервые.

Выезд триумфального кортежа из Лувра сопровождался блеском доспехов, гарцеванием лошадей, покрытых роскошными попонами, громкими аплодисментами собравшейся у дворца толпы.

На углу улицы Сен-Дени было и вовсе не протолкнуться: проезд сопровождавших Людовика высших должностных лиц королевства народ встречал одобрительными возгласами.

Трое молодых людей, находившихся немного в стороне от толпы, хранили молчание; стараясь держаться поближе друг к другу, одного за другим, провожали они внимательными взглядами сановников, коим адресовались народные здравицы.

– Вот он! – глухо молвил один из них, указывая на всадника, державшегося слева от короля. – Видишь, Готье? А ты, Филипп? Эй, Филипп д’Онэ, ты смотришь? Вот человек, который убил твою мать, – Ангерран де Мариньи!

– Да, – еще более тихо отвечал Филипп д’Онэ. – Да, это он!.. Но не сойти мне с этого места, если я сейчас не совершаю кощунство… Ох, Буридан, прости, но отнюдь не на Мариньи обращен мой безрассудный взор!..

– Да ты побледнел, Филипп! Ты весь дрожишь!

– Да, дрожу, Буридан, и сердце вот-вот вырвется из груди, так как здесь… она… Она!

Возгласы толпы сделались еще более страстными, почти идолопоклонническими: в карете или, скорее, открытой повозке, в которую была впряжена четверка белых лошадей, покрытых белоснежными попонами, появились улыбающиеся, раскрасневшиеся от удовольствия, в пышных платьях из шелка и бархата королева и две ее сестры – Жанна, супруга графа де Пуатье, и Бланка, жена графа де Ла Марша.

Народ ликовал, и по праву: все три сестры были восхитительно красивы. О! То была красота опьяняющая, неистовая – казалось, три богини сошли с вершины Ида[2], столько гордости и фатальности было в сладострастии их улыбок… особенно притягательной была ее улыбка!

Она! С точеной фигурой, густыми белокурыми волосами – такие, вероятно, были у выходившей из волн Афродиты, – с прикрытыми длинными ресницами глазами, в которых нет-нет да мелькнет задорный огонек, грудью, вздымавшейся так высоко и часто, словно в эту незабываемую минуту она желала передать свою любовь всем парижанам, высыпавшим на улицы.

Она, чье имя иначе как со страстным обожанием нигде и не произносилось!

Она!.. Королева!

Маргарита Бургундская!..

* * *

Именно на королеву Маргариту смотрел обезумевшими от страсти глазами Филипп д’Онэ, тогда как взгляды его брата Готье и Буридана были прикованы к первому министру Ангеррану де Мариньи.

И там, на углу улицы Сен-Дени, кортеж на мгновение приостановился.

Королева в этот момент наклонилась, возжелав помахать ручкой подданным. Взор ее остановился на молодом человеке, стоявшем рядом с Филиппом д’Онэ – на женихе Миртиль, Буридане.

Маргарита едва заметно вздрогнула. Она побледнела, побледнел и Филипп. Грудь ее затрепетала. То был вздох любви… вздох всепоглощающей страсти… одной из тех страстей, что уничтожают, опустошают и убивают!

Кортеж вновь двинулся в путь.

– Маргарита!.. – вздохнул Филипп д’Онэ, сложив руки в жесте обожания.

Вздох слетел и с губ королевы, прошептавшей одно только имя:

– Буридан!..

– Идемте же, нас ждет Монфокон! – схватив братьев д’Онэ за руки, воскликнул жених Миртиль.

Действительно, королевский эскорт направлялся именно к Монфокону.

По улицам, заполоненным двухсоттысячной толпой парижан, кортеж медленно продвигался к конечному пункту своего следования; во главе его, на великолепном скакуне с голубым чепраком, украшенным золотистыми геральдическими лилиями, ехал прево, кричавший во все горло:

– Дорогу королю! Дорогу королеве! Дорогу всемогущему графу де Валуа! Дорогу монсеньору де Мариньи! Лучники, разогнать толпу!

Сопровождаемый шевалье с развевающимися знаменами, утопающими в россыпях драгоценных камней епископами на покрытых золотистыми попонами лошадях, капитанами в украшенных султанами касках, блестящими вельможами – герцогом де Ниверне, графом д’Э, Робером де Клермоном, графом де Шароле, Жоффруа де Мальтруа, сиром де Куси, Гоше де Шатийоном, сотнями других – в роскошных, переливающихся одеждах с вышитыми на них узорами, сверкающих доспехах, касках с гребнями, голубых, пурпуровых или же с горностаевой отделкой мантиях, закованными в латы жандармами, стражниками в покрытых шипами кольчугах, чарующей кавалькадой, демонстрировавшей пышность и военную мощь феодализма – в такой атмосфере могущества и славы, среди приветственных возгласов, въезжал в Париж новый король Франции!

Король! Сегодня это лишь слово, тогда же то было нечто ужасное – исключительное существо, приближенное скорее к небесам, нежели к земле.

Элегантный, отважный, сильный и крепкий в свои двадцать пять лет, Людовик X улыбался подданным, гарцевал на коне, обменивался шутками с буржуа, приветствовал женщин, здоровался с мужчинами.

И Париж, еще не отошедший от того кровавого кошмара, каким было для него правление Филиппа Красивого, Париж, не дышавший полной грудью долгие годы, восторгался и аплодировал, веря в то, что его бедам пришел конец, так как для народа смена правителя – это всегда надежда, которая рождается, рискуя вскоре угаснуть.

– Ах! Какой славный король! Как он улыбается своему народу!

– И сварливый! До чего же сварливый!

– Да, сварливый! – кричал Людовик, на ходу подхватывая слово. – Ведь сварливый, ко всему прочему, означает и «задира», «вояка». Так что бойтесь, мои – они же ваши – враги!

– Да здравствует Людовик Сварливый!

Народ ревел от радости, воодушевленный такой доброжелательностью и великолепием кортежа, который продвигался по городу с ослепительной помпезностью. И все же…

В этом же кортеже, тотчас же после королевской свиты, босиком, с опущенной головой и блуждающим взглядом, со свечой в руке, шел между двумя монахами и двумя же помощниками палача – то был его персональный эскорт – некий несчастный.

Первый выезд короля являл собой и первое же увеселение.

Увеселением тогда было то, что теперь мы именуем торжественным открытием.

То, что собирались торжественно открыть в то утро, представляло собой монументальное сооружение, построенное за долгие месяцы работ и немалые деньги по приказу Ангеррана де Мариньи для нужд Его Величества короля Филиппа Красивого. Людовик X унаследовал от отца не только министра, но и сей монумент.

И монументом этим была виселица Монфокон!

* * *

Никому в толпе не было никакого дела до приговоренного, которому предстояло первым опробовать новую виселицу – честь, от которой бедняга, вероятно, с радостью бы отказался. Его имя? Если кто его и знал, то очень немногие. Его преступление? О нем было известно не больше.

До него никому не было дела, за исключением разве что высокого, могучего мужчины с ледяным и высокомерным лицом в роскошных одеждах, что ехал верхом по правую руку от Людовика X.

И этим мужчиной – единственным, повторимся, кого заботил смертник – был граф Карл де Валуа, дядя короля!

Приговоренный время от времени резко вскидывал голову и бросал на графа полный отчаяния взгляд, в котором пылала неприкрытая угроза. Тогда граф – в те годы особа весьма влиятельная – вздрагивал, бледнел и слегка пришпоривал лошадь.

Какая загадочная связь могла существовать между этим надменным персонажем, стоявшим на ступенях престола почти столь же высоко, как и король, и несчастным смертником, которого собирались вздернуть на Монфоконе?

Почему взгляд этого переданного палачу человека вызывал дрожь у того, кто держался в кортеже рядом с королем?

По мере прохождения кортежа толпа рассеивалась; одни бежали к фонтану, который на протяжении всего дня бил вином, другие – и таковых было гораздо больше, – останавливаясь вокруг менестрелей и музыкантов, что на перекрестках пели более или менее уместные лэ[3], направлялись к Порт-о-Пэнтр (позднее – ворота Сен-Дени), дабы занять место у виселицы Монфокон.

И на всех улицах, по которым проезжал Людовик X, наблюдалась всеобщая радость, повсюду разносились одни и те же приветственные возгласы, коих поочередно удостаивались все придворные, входившие в этот великолепный кортеж.

Все?.. Нет. Ропот недовольства, глухие проклятия пробегали по рядам высыпавших на улицы парижан, вынуждая людей содрогнуться от страха и ужаса, когда взгляд их останавливался на только что виденной нами мрачной физиономии графа де Валуа, дяди короля, и еще более мрачной и неспокойной физиономии Ангеррана де Мариньи, первого министра.

Валуа и Мариньи, один – слева, другой – справа от Людовика X, обменивались смертельными взглядами. Непримиримая ненависть, внесшая раздор между этими людьми, теперь проявилась со всей очевидностью. Раздавленный, мучимый злобой и завистью, утративший все свое влияние при Филиппе Красивом, Карл де Валуа годами копил в себе желчь.

Какую ужасную месть готовил он теперь, когда королем стал его племянник?

Так или иначе, из толпы в адрес и одного, и другого неслись одни и те же глухие проклятия – их боялись и ненавидели в равной мере.

Но вскоре, словно волшебный лучик рассеял эту тучу страха и ненависти, настроение людей заметно улучшилось; вновь раздались приветственные возгласы – народу явилась та, ради которой, казалось, и звучали все эти колокола и фанфары, ради которой взошло весеннее солнце, ради которой развевались знамена, та единственная, кому были готовы подарить свою любовь двести тысяч парижан – королева, Маргарита Бургундская.

1Что можно перевести как «Сад цветущих роз». – Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания переводчика.
2Имеются в виду греческие богини Гера, Афина и Афродита, явившиеся к Парису на гору Ида для разрешения спора о том, кто из них самая красивая.
3Небольшая поэма в стихах.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru