Миша Смертина Писательница

ЭПИЛОГ. Стеклянный фасад

Наша мини-студия — это странный микс из кабинета монтажа и зоны для записи, а ещё моего кабинета.

Местное телевидение вообще не похоже на крупные городские каналы: здесь нет огромного штата, режиссеров и звуковых пультов. Из всего коллектива в штате нас осталось всего двое — я и оператор. Мы самые настоящие универсальные солдаты, которые изо дня в день выполняют и свою, и чужую работу. Я сама себе корреспондент, диктор, монтажер и редактор собственных текстов. Он — оператор, монтажер, съемщик и человек, выпускающий передачу в свет. Вдвоем мы умудряемся тащить на себе целое телевидение округа.

Мы записывали новости за неделю. В эфир они выйдут только в воскресенье, и зрители будут уверены, что это прямой эфир, но вся наша телевизионная кухня делалась накануне. Запись всегда шла по четвергам с утра, край пятницу…

Я записывалась стоя. Оператор подошел близко, привычным жестом повесил мне на одежду петличку микрофона, молча кивнул и отошел обратно к камере, перепроверяя настройки и выставляя текст на суфлере.

— Готова? — спросил он из-за объектива.

На мне была дежурная маска уверенного, собранного журналиста — роль, которую я научилась играть безупречно. Только что я пришла из парикмахерской, со свежей, идеальной укладкой, чувствуя привычный профессиональный азарт.

Пока оператор возился с техникой, я на несколько секунд отошла к полке у окна, где стояла моя сумка и стакан с водой. Сделать глоток, смочить горло — перед каждым эфиром. От долгого чтения текста на камеру связки иссыхают, в горле начинает першить, голос сипнет и пропадает, а мне, как универсальному солдату, нужно отчитаться идеально.

Я только поднесла стакан к губам, как из сумки, лежащей на полке, громко спиликало сообщение. Поддавшись интуитивному импульсу, я заглянула в телефон — просто посмотреть, кто там написал в такой неподходящий момент.

Сообщение от Марты.

Мы познакомились здесь же. Когда я, только пришла на это телевидение, Марта уже вовсю работала тут бухгалтером. Она знала каждый угол, и как-то сразу взяла меня под крыло. Целых шесть лет мы дружили так, что, казалось, ближе человека у меня нет. Ей я доверяла все свои тайны, всю изнанку своей жизни.

Марта была глубоко верующей: ходила в церковь, постоянно звала меня с собой в паломнические поездки по святым местам. (и мы ездили) Год назад она уволилась — сказала, что всё надоело, пора посвятить себя детям. С тех пор она сидела дома, и общаться мы стали заметно реже. Но я по-прежнему считала её той самой верной, надежной душой …

Она прекрасно знала мой график. Знала, что утро четверга — это святое, это время, когда я со свежей укладкой стою перед камерой и пишу воскресный выпуск. И она нанесла свой сокрушительный удар именно сейчас. Ювелирно. Прямо под дых.

Строчки на экране ломали ребра без предупреждения:

«Я тут вспомнила, что на дворе март. Ты же снова в свою Черногорию мылишься к этому своему? Так вот, больше я твое блдство перед людьми прикрывать не намерена» *.

Вода в стакане дрогнула. Воздух в тесной студии поплыл…

«С твоей матерью я сидеть больше не буду. Сдавай её в дом престарелых тогда и лети…И неймется тебе в такое время по загранице ползать.

Экран погас. Свет тоже. В глазах на миг потемнело, потом посветлело-пришло новое сообщение.

С угрозой:

«И учти: если ты все-таки уедешь, я сообщу куда следует».

Экран погас. В глазах снова потемнело. По голове ударило, я чуть присела…

Эта набожная женщина, эта праведная сестра «милосердия» писала такое своей близкой подруге, которую, как оказалось, за все пять лет так и не узнала и не поняла. Она считала меня черт знает кем. А я.… я ведь была о ней такого высокого мнения. Я боготворила её, считала святой. И теперь эта иллюзия рушилась с таким грохотом, что в глазах начали выплывать серые круги с оранжевыми звёздочками. Земля уходила из-под ног. Казалось, я лечу в глубокую яму, а сверху меня заживо засыпают землей.

На полусогнутых ногах вернулась на точку и встала под прицел объектива. Распрямилась машинально-хорошая привычка, но меня бешено забило изнутри, зазнобило так, словно в комнате мгновенно упала температура. Я

глухо кашлянула, пытаясь разбить спазм в пересохшем горле.

Оператор, наводя фокус, сразу понял неладное. Всё же не один год работаем в одной упряжке. Он опустил глаза от видоискателя и спросил:

— Что с тобой?

— Меня убили.

— Кто?

— Наша бухгалтерша бывшая.

— Да ладно... Что случилось-то? Вы же такие подруги были!

— Да, были... но сплыли.

Оператор усмехнулся:

— Что, получается, женской дружбы не бывает?

Я подняла на него пустой взгляд:

— А мужской?

Оператор замолчал.

«А я пила воду?» В голове понеслись мысли, всплывали воспоминания. В первую мою поездку на Балканы Марта была с мамой — как я теперь понимала, скрепя сердце, давя в себе глухое, праведное осуждение. Но стоило мне по-настоящему влюбиться и стоило ей понять, что я готова броситься в этот омут с головой — и её накопленное за год домашнего сидения раздражение, прикрытое «христианским» милосердием, прорвало гнойником наружу …Человек, который когда-то встретил меня на этой студии, пять лет назад: молился за спасение душ, мимоходом предложил мне ТАКОЕ, лишил меня голоса за тридцать секунд до мотора и вышвырнул из своей жизни, заклеймив бл*дью.

Я вдруг поняла: интуитивно я ведь ждала чего-то подобного. За последний год подруга изменилась. Она стала совсем другой... Или нет? Или я просто раньше отказывалась замечать очевидное? Она не изменилась. Она всегда была такой. Это я сама, в своей вечной жажде тепла, наделила её несуществующими качествами, благородством и святостью, которых у неё не было. Я сама построила эту иллюзию.

…А в воскресенье жители всего нашего округа включат телевизоры и увидят ведущую— красивую, улыбающуюся, знающую все новости. Никто из них не узнает, какая реальность стояла передо мной прямо сейчас, в четверг... Мечта о Балканах рушилась на глазах…Подруга палач!

Оператор за камерой поднял руку, отсчитывая пальцами секунды: три, две, одна... Поехали!

Я из последних сил вытолкнула воздух из зажатой груди, заставила онемевшие губы растянуться в профессиональной улыбке и хрипло, через страшное преодоление, выдавила в микрофон :

— В эфире местное телевидение телеканал «Уроки ТВ». Добрый вечер, в студии Лада...

Глава 1. Разрушение богов…

2002 год, декабрь

Декабрь встретил меня глухой, провинциальной теменью и колючим ветром, который швырял в лобовое стекло горсти ледяной крупы. Я приехала после телефонного звонка матери, не совсем веря в происходящее. Два коротких слова: «Бабушка умирает».

В доме холодно – дед экономит дрова… Я зашла в комнату, уличный фонарь освещал её. Бил прямо в окно, у которого стояла кровать.

Некогда резвая, шумная, вечно хлопочущая бабушка, чей голос раньше заполнял весь дом, теперь крошечная, иссохшая тень. Она едва дышала. Страшный диагноз — рак гортани — ни о чём мне не говорил. Но кто-то нашептал мне, что люди умирают голодной смертью. Наверное, мама, пока я раздевалась докладывала мне обстановку. Я слушала, но всё равно не верила, что с моей бабушкой может подобное случиться. А теперь я её увидела, и хорошо, что в темноте. Всё-таки свет с улицы не дотягивался до больной…

Горло перехватило. Подступил такой тяжелый, удушающий ком, стало больно дышать.

Я села на самый край кровати и осторожно взяла её за руку. Кожа была сухой, как пергамент, и пугающе прохладной. Я смотрела на неё и до последнего отказывалась верить в происходящее. В моей голове горела одна-единственная мысль, одна надежда — на деда.

Дед всегда был для меня скалой. Незыблемым богом, фигурой абсолютной силы и власти. Я слишком хорошо помнила, как десять лет назад ему самому потребовалась сложная операция. Тогда именно бабушка проявила стальной характер: она не сдалась, сорвалась в большой город, нашла лучших врачей, нашла деньги и буквально вытащила его с того света. Я ждала, что сейчас дед сделает то же самое. Что он проявит свою хваленую силу, найдет машину, повезет её в Нижний к профессорам, будет бороться до последнего.

Я повернула голову и посмотрела на деда, стоявшего у окна. Его силуэт в сумерках казался массивным, но в его позе не было прежней уверенности.

— Нужно что-то делать, — мой голос сорвался на шепот. — Давай отвезем её в город. В больницу. Там помогут.

Дед даже не повернулся в мою сторону. Он лишь глухо, как-то пугающе спокойно ответил:

— Бесполезно куда-то везти. Всё уже.

Этот спокойный, сдавшийся голос ввел меня в абсолютный ступор. Мой личный бог, которого я боготворила с самого детства просто опустил руки. Он сдался без боя. Мой внутренний мир дал трещину, и сквозь неё повеяло леденящим одиночеством. Если даже он бессилен, значит, защиты нет нигде.

На кровати раздался слабый, свистящий хрип. Бабушка шевельнула губами, пытаясь что-то сказать. Я мгновенно повернулась и наклонилась к самому её лицу, ловя обрывающееся дыхание.

— Слышала я.… — её шепот царапал изнутри мою душу. — Ты с мужчиной живешь. Старше тебя.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а перед глазами предстал мой нынешний сожитель. Гроза местной шпаны и друг больших дядей… тогда я им гордилась, но знала, что одобрения моих «старомодных» стариков он явно не получит. Но врать человеку, который уходит навстречу вечности, было нельзя. Я с трудом сглотнула ком и молча кивнула.

Бабушка посмотрела на меня. Хотя я не видела чётко её лица, знала, что бабушкины глаза смотрят на меня. И я не отвела взгляд. Не знаю, сколько мы так глядели друг на друга

— Надеюсь, ты счастлива... — едва слышно прошелестела она.

И в этот момент маска «успешной городской девчонки» слетела с меня окончательно. Из глаз брызнули жгучие, соленые, неконтролируемые слезы. Но плакала я молча. Я снова кивнула, захлебываясь этой горькой ложью, потому что не могла сказать ей правду. Не могла признаться, в какой ад я себя замуровала.

Бабушка из последних сил пошевелила слабой рукой и указала на подушку.

— Возьми... там, под подушкой... деньги, — её шепот становился всё тише. — Возьми себе. Я спрятала их ... Для тебя.

Я осторожно запустила дрожащие пальцы под тяжелую перьевую подушку и нащупала небольшую, пачку купюр. Это были её тайные сбережения, которые ей удалось уберечь от тотального контроля мужа.

В ту секунду комната деда окончательно перевернулась вверх дном. Весь мой привычный семейный порядок, все детские мифы рухнули и превратились в пыль. Человек, которого я всю жизнь считала сложным, строгим и «плохим» — моя бабушка — в свои последние минуты думала обо мне, спасала меня и благословляла, отдавая последнее. А человек, которого я боготворила и считала эталоном благородства — мой дед — оказался черствым, равнодушным и чужим.

Я сжимала в руке эти спрятанные деньги, а по щекам текли слезы. Я их глотала, облизывала со щёк и вытирала рукавом…Я бросилась к деду:

— Дед, ключи где? Я сама за руль сяду! Ей в город надо, к нормальным врачам, в стационар! Чего мы ждем?!

— Уймись, Ладка. Сказано тебе — никуда она не поедет. Нечего её по кочкам трясти, пусть дома в тепле лежит.

— В каком тепле, дед?! У тебя не жарко! Она умирает! Ма, да почему вы все молчите?! Скажи ему! Ну почему ты молчишь, это же твоя мать! Скажи отцу, что её спасать нужно, у него же связи, его весь район знает! Почему он ничего не делает?!

— Замолчи... Замолчи, умоляю. Иди сюда, на кухню зайди, не ори в коридоре.

— Я не могу молчать, ма! Что происходит с дедом? Почему он опустил руки?

— Потому что это терминальная стадия, Лада. Всё. Время упущено. Полгода назад время упущено было!

— Как упущено?! Почему?!

— Наш ухогорлонос её лечил. Полоскания выписывал, сосалки эти копеечные... Думали, обычная простуда, ну поболит и пройдет, возраст же. А когда в область сунулись, там уже метастазы.

— Но ведь есть же хирурги! Можно же сделать операцию, как-то помочь ей дышать, кормить через зонд!

— Предлагал ей наш хирург. Предлагал вывести эту трубочку в горло, чтобы хоть как-то пищу принимать, чтобы не голодала. А мать в штыки. Сказала: «Не дам себя резать и портить, трупом в больнице не лягу». И деда не слушал никто.

— Господи... Ма, но ей же просто никто ничего нормально не объяснил! Она испугалась! Она же двадцать четвертого года рождения, у неё образования — четыре класса сельской школы! Она впала в свои суеверия, решила, что это грех или позор какой-то! И вы просто согласились?!

— А что мы могли сделать? Связать её? Насильно под нож положить? Она так решила. Сама. Уйти человеком, в своей постели, а не в больничной палате с трубкой в горле…Тихо ты... успокойся. Нам теперь только молиться осталось.

— Сами молитесь, не хочу!

Я выскочила на крыльцо, даже не застегнув пальто. Колючая ледяная крупа мгновенно обожгла лицо, но этот холод принес секундное облегчение. В голове набатом стучало мамино: «Нам теперь только молиться осталось».

Ноги сами понесли меня прочь от этого задыхающегося, пахнущего корвалолом и страхом дома. Через темный заснеженный двор, мимо забора и гаражей я бежала к дому Валентины Алексеевны. Она была нашей соседкой, но для меня — кем-то гораздо большим. Сколько себя помню, со всеми своими детскими горестями, школьными обидами и первыми девичьими радостями я бежала именно к ней. В её маленьком доме всегда пахло сушеными ромашками, уютом и безопасностью. Ей я доверяла намного больше, чем собственным близким.

Я ворвалась к ней в сени, тяжело дыша, со слезами, замерзшими на щеках. Валентина Алексеевна всё поняла без слов. Она охнула, всплеснула руками и тут же усадила меня за кухонный стол, накрытый белой клеенкой. Пока я, задыхаясь от рыданий и захлебываясь эмоциями, вываливала ей всё, что произошло на нашей кухне — и про ошибку врача, и про отказ бабушки от операции, и про глухое бездействие деда — она молча выслушала.

— На, пей. Всё пей, Ладушка, — она протянула мне кружку,в которой

плескалась непонятная жидкость.

От неё шёл густой, пряный пар. Это был целебный сбор — смесь успокоительных трав, рецепт которого она держала в секрете. Горький, вяжущий отвар обжёг язык, но я послушно выпила его до самого дна. Травы подействовали быстро. По телу разлилось тяжелое, ватное тепло, дикий стук сердца утих, а удушающий ком в горле наконец-то ослабил хватку. На смену ярости пришло тупое, звенящее спокойствие.

Я поставила кружку и посмотрела соседке прямо в глаза:

— Валентина Алексеевна, ну почему они такие? Мои мать и дед…Общаются друг с другом как чужие, чужие люди! Зато сейчас они единодушны. Единодушны в том, чтобы просто сидеть и ждать, пока бабушка умрет. Я не узнаю деда. Он же всегда был скалой, его весь район боялся и уважал. Почему он сломался?

Валентина Алексеевна тяжело вздохнула, она сидела напротив меня и молчала. Взгляд её стал грустным и далеким.

— Эх, Лада... Многого ты не знаешь. Возможно, то, что сейчас происходит, объясняется просто. Дед в глубине души винит бабушку в измене. Он... он ведь все эти годы так и не признал твою мать, Любку, своей родной дочерью.

Эти слова ударили меня сильнее, чем морозный ветер на улице. В голове на секунду воцарился вакуум. Мой дед не считает мою маму своей дочерью? Это был абсолютный, парализующий шок. Но травяной сбор держал мои эмоции в тисках, не давая снова скатиться в истерику. Мозг работал кристально ясно и холодно.

— Кто... кто вам такое сказал? — одними губами прошевелила я. — Откуда вы это знаете?

— Сама твоя бабушка мне когда-то и призналась, — Валентина Алексеевна опустила глаза, словно ей было стыдно за чужую тайну. — Давно это было... Бабушка твоя ведь, как забеременела, испугалась страшно. Дед-то твой суровый был, боялись его все.

Тут я криво усмехнулась, вспоминая, как бабушка постоянно ему язвила и перечила. Это так она его боялась? Да, никогда она его не боялась!

— Она, чтобы греха и позора людского избежать, пошла втайне к какой-то местной умелице в соседнюю деревню. Аборт делать. Та хирургичка самозванная не придумала ничего лучше, как спицей туда полезть... Обычной вязальной спицей, Лада.

Я похолодела. Перед глазами поплыли круги. Спицей? Избавляться от ребенка спицей в нечеловеческих условиях?!

— Не получилось у них ничего, — продолжала шептать соседка. — Только ребенка покалечили. Мама твоя ведь родилась с дефектом, хромает всю жизнь — эта спица, видимо, какой-то важный нерв в ножке задела еще в утробе. И дед, как увидел хромого младенца, так внутри у него всё и перемкнуло. Решил, что нагуляла, раз дитя порченое.

Я слушала её, и у меня волосы шевелились на голове от ужаса и отвращения. Господи, как? Как они могли устроить подобную катавасию? Как они обе — и бабушка, и моя нерожденная тогда мама — не умерли там, в грязных руках этой подпольной лекарки от заражения крови или кровотечения? И ведь умерли бы, обязательно умерли бы обе, потому что позора людского боялись больше всего на свете! Страх перед тем, «что люди скажут», для них был страшнее самой смерти.

Вопросов только добавилось, непонимания тоже…С ума сойти! Вот это вечер!

Глава 2. Закрытые двери и красные «Мазды»

Нижний я штурмовала не один раз. Тяжелый для меня город, угрюмый. Он упорно не желал меня принимать, и сейчас, оборачиваясь назад, я часто спрашиваю себя: и чего я так активно тыкалась в эти закрытые двери? Раз уж они не открывались, нужно было развернуться и уехать хотя бы в Йошкар-Олу. Она и ближе к моему поселку, и добраться проще, хоть и другая республика. Но нет, мне же столицу подавай! Амбиции закрутили, ударили в глупую голову. Нижний в моих мыслях тогда казался почти Москвой — огромный, сияющий, перспективный. Ну и к настоящей Москве он географически ближе, как-то так я своим умом тогда рассчитывала.

А вот чего я не рассчитывала, так это того, кому я там вообще сдалась без образования. Бросив учебу на юриста в Заборском, я оказалась на распутье. А ведь как мечтала об этой профессии! Но учиться — это долго, муторно, а юности всегда хочется всего и сразу. На первое время, если что, устроюсь продавцом, хотя и этот диплом у меня отсутствовал, ведь на Госы я не явилась. «Как- нибудь разберусь по ходу дела» -думала я.

Перед отъездом я знатно наслушалась сладких разговоров своей бывшей соседки по общаге, уродины Люськи. Ну, не дура ли я, наивная? Нашла кому верить! Люська взахлеб расписывала роскошную жизнь с неким Равилем, и я, уезжая, предусмотрительно выпросила у неё адрес этого «олигарха». Так, на всякий случай — если реально попаду в Нижний, обязательно ему наберу. Ага, так он меня и ждал. Вернее, нас двоих. Поехала с подругой.

В реальности всё оказалось намного прозаичнее и хуже. «Богач» Равиль оказался безработным, разведенным, стремительно лысеющим мужиком небольшого роста, который жил на Сортировке. Когда я, сойдя с поезда, позвонила ему прямо с Московского вокзала и без обиняков заявила: «Встречай, мол, я от Люси, она сказала, что ты отличный парень!», — мужик, конечно, знатно офигел. Но я, надо признать, привнесла в его унылую жизнь изрядную порцию перца.

— Встретить не смогу, — пробормотала трубка. — Приезжайте сами. Адрес записывай.

В тот момент мне больше всего хотелось спросить: «Равиль, а где же обещанная Люськой красная "Мазда"?». Ну да ладно, решили мы с Ликой, не будем меркантильными. Встретимся — тогда и спросим.

Добираться до этой загадочной Сортировки пришлось своим ходом. Оказалось, что это не просто далеко от вокзала, а на каком-то краю географии. Нам сказали сесть в двойной складной автобус. Про себя я назвала его «поездом на колесах» — за странное соединение двух салонов резиновой, хлюпающей гармошкой. Он и правда чем-то напоминал состав поезда, который медленно и натужно вез нас в неизвестность.

Сортировка встретила нас унылым промышленным пейзажем. Вокруг тянулись бесконечные, серые железнодорожные пути, а вдоль дорог одинаковые, облезлые пятиэтажные дома грязновато-желтого цвета. Мы ехали так мучительно долго, что в какой-то момент я всерьез подумала: мы не приедем никогда.

И, конечно же, на автобусной остановке этот «олигарх» нас даже не встретил. Вот тебе и кавалер! А в том, что он будет именно моим кавалером, я тогда ни капли не сомневалась — амбиции Льва внутри меня требовали только лучшего.

Но когда мы наконец нашли нужный дом и этот мужичонка распахнул дверь своей квартиры... моему разочарованию просто не было предела. В ту же секунду я физически почувствовала, что у меня от шока отвалилась челюсть. Кое-как, с силой, я захлопнула рот.

Некоторое время мы все трое молча пялились друг на друга: мы с Ликой — на него, он — на нас. Перед нами стоял мужик в теплой куртке (дома в куртке сидеть — у него там отопление, что ли, отрезали?), с растрепанными черными волосами и такими же черными, какими-то шальными глазами. Ему явно было далеко за двадцать, и даже сильно за тридцать.

Я сглотнула и недоверчиво переспросила:

— Ты... точно Равиль?

Он безучастно кивнул.

— И Люсю из общаги знаешь?

— Если честно, не помню, — признался хозяин квартиры.

Я замерла на пороге и интуитивно вытянула шею, пытаясь заглянуть за его плечо, туда, в темную глубь коридора. Мне до последнего казалось, что это какая-то глупая шутка. Что сейчас оттуда, из темноты, выйдет настоящий Равиль — высокий, статный, с ключами от красной «Мазды» в руках .

Но в темном коридоре ничего не было видно. Абсолютная, глухая пустота. «У этого богача еще и света нет, что ли?» — пронеслась в голове ядовитая мысль.

Оказалось, Равиль просто экономил. На всём, на чём можно и нельзя. Он посторонился, молча пропуская нас внутрь своего «замка». Мы с Ликой затащили в полумрак прихожей сумки, и под ногами подозрительно заскрипел голый, видавший виды линолеум. Квартира встретила нас сыростью, гулким эхом и каким-то холостяцким запустением. Красной «Маздой» здесь не пахло даже близко — скорее, старыми обоями и безысходностью.

Жрать у Равиля тоже не было. Вообще ничего, в кухонных шкафах гулял ветер, в холодильнике не нашлось даже завалящей корки хлеба. «Вот это, — подумала я, глядя на пустые полки, — живут люди в мегаполисах! Шикуют».

Хозяин «замка» виновато лепетал, что недавно развелся, остался без копейки и пока временно не работает. Я не выдержала и решила сорвать пластырь сразу:

— И «Мазды» красной у тебя нет?

— Не было никогда, — пожал он плечами. — Если только у друга…

— А Люську почему не помнишь?

Я набрала в легкие воздуха и принялась подробно, в красках объяснять, кто вообще такая Люся из общаги и почему мы приперлись к нему с Московского вокзала. Равиль долго смотрел на меня пустующим, непонимающим взглядом черных глаз. Но вдруг в его лице что-то шевельнулось, набежавшая морщина разгладилась, и он наконец вспомнил.

Оказалось, пару лет назад он лежал в больнице. Когда выходил на больничное крыльцо покурить, пару раз пересекался там с Люськой — она тоже была пациенткой, но из другого отделения. Они просто болтали от нечего делать, пока дымили. И надо же было такому случиться, что в один из дней к Равилю прямо к больничным воротам приехал друг. На той самой красной «Мазде». Люська это увидела.

Увидела — и сотворила в своей голове целую сказку, чтобы поднять собственный авторитет в общаге. Ну а что? Провинция далеко, никто ведь не поедет проверять её нижегородского «миллионера».

А я вот взяла и проверила.

В последующие дни я очень долго вспоминала Люську — и добрыми, и совсем недобрыми словами. Сейчас, спустя годы, мне, конечно, смешно. Но тогда, в холодном полумраке квартиры на Сортировке, было вообще не до смеха.

А в тот день нам пришлось остаться у Равиля — просто потому, что идти было абсолютно некуда, а денег у нас не было совсем.

Я ехала в город преступно, глупо беспечно. Вбила себе в голову, что нас тут ждут с распростертыми объятиями, а значит, Люськин «олигарх» всё нам купит и обеспечит. С собой у меня была небольшая сумма, которую я взяла у мамы. У деда с бабкой я принципиально не хотела брать ни копейки. У Лики за душой не было вообще ничего — она была из неблагополучной семьи, и ехала в неизвестность буквально с пустыми карманами.

Мы пошли в магазин и купили лапши быстрого приготовления, буханку хлеба и пачку чая. Наелись сами в этой холодной кухне и этого утырка Равиля еще накормили. Тот, уплетая наш Ролтон, вдруг заговорщически зашептал, что вечером к нему приедет близкий друг.