Мира Лерман Багряный лес

Глава 4

Дни потянулись ровной чередой. Я просыпалась, завтракала с Элеонор — под её бдительным взором, который тут же обращала и на неё саму, если видела, что свой завтрак она пропускает. Потом сестра уходила куда-то за старшей экономкой дворца. Я не спрашивала для чего она это продолжает, она не спрашивал про мои плохие сны. Она словно пыталась отработать долг, которого не существовало. А мой отработать было невозможно.

Остаток своего дня я проводила так, как не проводила никогда в жизни: без цели. Без расписания. Без приказов. В Бронзовых землях от меня требовали ужасные вещи, навесили на меня предназначение — и это хоть как-то определяло границы моей жизни. Здесь границ не было.

Поначалу это казалось благословением. Я могла идти куда угодно. Делать что угодно. Но очень быстро поняла, что «что угодно» — это ничто. И в этом «ничто» я исчезала.

Я стала изучать дворец — так же, как когда-то изучала цитадель Бронзовых земель, запоминая повороты, лестницы, галереи. Резиденция была в два, а то и в три раза меньше, чем центральный дворец. Но здесь я могла открыть любую дверь — и никто меня не останавливал. Слуги не кланялись и проходили мимо. Стража не задавала вопросов. Я была здесь чужой, но не пленницей. Практически, невидимкой.

У пленницы есть цель — выжить. А что делать невидимке, которую никто не держит, и никто не ждёт?

Я часами сидела в пустых залах, разглядывая гобелены и не могла отделаться от чувства, что всё это со мной уже было. Что я во второй раз совершала ту же ошибку. Я смотрела на вышитые серебром силуэты и думала: «Когда-то они были счастливы. Или хотя бы умели притворяться». Потом вспоминала, что я сама умела притворяться. Улыбаться Мелантиру, когда он целовал меня в лоб. И меня накрывало — молча, беззвучно.

Я садилась на пол прямо посреди галереи и обхватывала колени руками. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а перед глазами вставало его лицо. То лицо, которое я помнила до того, как всё рухнуло. Я зажмуривалась, пытаясь прогнать видения, но они не уходили. Он приходил ко мне днём, в тишине пустых залов, — отражением в тёмном стекле, тенью в углу, шёпотом в моей голове. Приходил ночью, в кошмарах, где я снова лежала на шёлковых простынях и смотрела в потолок. И просыпалась с криком, который застревал в горле.

Однажды я просидела так целый час. А потом услышала шаги — и вскочила, отряхивая платье, натягивая на лицо спокойную маску. По коридору прошёл слуга с подносом. Он даже не взглянул в мою сторону. Я выдохнула. И подумала: «Никому здесь нет до меня дела».

Это было страшно. И одновременно — легче. Потому что если никому нет дела, то можно хотя бы не притворяться.

Библиотеку я нашла случайно. Просто толкнула очередную дверь в восточном крыле — и замерла на пороге.

Это было огромное помещение в три этажа, с галереями, уходящими вверх, и узкими винтовыми лестницами, оплетающими колонны. Стеллажи из тёмного дерева терялись в сумраке, и в воздухе пахло старой бумагой, кожей переплётов и едва уловимым ароматом сухих трав — кажется, лаванды, которую клали между страниц от моли. Свет проникал сквозь высокие витражные окна, раскрашивая пол разноцветными квадратами. И тишина — такая глубокая, что звенело в ушах.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Никто не остановил меня. Никто не спросил, кто я и что здесь делаю.

В Бронзовых землях в библиотеку пускали только учёных и старейшин. Меня — никогда. Так говорил Мелантир: «Там нет ничего интересного». Теперь я понимала: он просто не хотел, чтобы я что-то нашла.

Я провела пальцами по корешкам. Некоторые книги были на фэйрийском — я не понимала ни слова. Другие — на общепринятом, и их я могла читать. Особенно радовала «История падения Бронзового королевства», которую захотелось прочесть сразу же, как нашла на общепринятом языке.

Я приходила сюда каждый день. Садилась в кресло у окна, заворачивалась в плед — здесь было прохладно, — и читала. Искала хоть что-то — намёк на проклятие, на оброк, на девушек, которых забирали раз в десять лет. Но книги молчали. Или я не там искала. И всё же само ощущение — мне можно сюда, никто не гонит, никто не запирает дверь, — отзывалось во мне странным теплом. Контраст между «тогда» и «сейчас» был настолько разительным, что иногда я просто откладывала книгу и сидела, закрыв глаза. Свобода. У меня была свобода. Но я не знала, что с ней делать.

Книги не приносили нового. Они пересказывали то, что я уже знала, или умалчивали о том, что меня интересовало. И это тоже пугало. Потому что если в этих стенах, полных древних знаний, нет ответов — то где они? И есть ли они вообще?

А ещё они будили воспоминания.

В самые обычные моменты. Вот я сижу в библиотеке, листаю «Историю падения Бронзового королевства», и вдруг строчки плывут перед глазами, а вместо них — его почерк. Мелкий, убористый, которым он делал пометки на полях своих бумаг. Я помнила его. Я помнила всё: как он хмурился, когда читал, как покусывал кончик пера. И меня накрывало прямо там, в кресле у окна, с книгой в руках. Я замирала, боясь пошевелиться, потому что, если пошевелюсь — он заметит. Он всегда замечал.

И тогда мне нужно было уйти. Сбежать от самой себя.

Кухню я нашла по запаху.

В центральном дворце кухня была куда больше, чем можно было ожидать, — целый лабиринт из печей, разделочных столов и кладовых. Там кипела жизнь: гномы таскали котлы, фавны месили тесто, полудницы перекрикивались через весь зал. И пахло — Ньяду, как пахло! Жареным луком, свежим хлебом, пряным мясом, корицей и яблоками.

Я вошла и замерла, впитывая этот запах. Перед глазами на мгновение встала другая кухня — душная, с высокими каменными сводами и медными котлами, в которых я когда-то мешала суп под ворчание Герды. Там я была служанкой. Здесь — никем. И это было странно — осознавать, что я скучаю. Не по цитадели. Не по Бронзовым землям. По ощущению нужности.

Тогда Магда появилась словно из ниоткуда — та самая полудница, которую я мельком видела на первом пиру. Она окинула меня цепким взглядом и, ничего не спрашивая, пододвинула тарелку с горячей кашей.

— Плохо спишь, — констатировала она, глядя на мои тени под глазами.

— Плохо, — согласилась я.

— Это нормально.

Я подняла на неё взгляд.

— Нормально?

— Для тех, кто проходил через страшное, по тебе видно, — она кивнула на меня, словно это было написано у меня на лице. — Ты думаешь, что сбежала — и всё закончилось? Нет, милая. Самое страшное начинается потом. Когда ты в безопасности. Тогда все страхи, которые ты держала в узде, выползают наружу. И ты ничего не можешь с ними сделать. Только пережить.

Я молча ела кашу, чувствуя, как тёплое, сытное тепло разливается по телу. Здесь, на кухне, среди грохота кастрюль и ворчания поваров, было легче. Не нужно было притворяться. Не нужно было думать о том, как я выгляжу со стороны. Просто есть. Просто быть.

С тех пор я стала приходить на кухню почти каждый день. Магда не задавала лишних вопросов — просто давала мне что-нибудь почистить, нарезать или помешать. Я снова держала в руках нож, и это странным образом успокаивало. Руки помнили. Тело помнило. И в этом простом, механическом действии было что-то, что возвращало меня к себе.

— Ты всегда можешь прийти сюда, — сказала она однажды, забирая у меня миску с нарезанной морковью. — У меня всегда найдётся работа для лишних рук. Или просто место у огня.

И я так и делала, пока не наступали моменты абсолютной тишины в голове, когда ты даже не слышишь шума вокруг и я снова оказывалась в дорогих покоях своей золотой клетки в ожидании, что вот-вот откроется эта моренова дверь.

Но я всегда выбиралась из этого состояния и шла дальше, надеясь, что ещё не настолько сошла с ума, чтобы перестать понимать — это только иллюзия.

С Эриком мы сталкивались редко и случайно. Он исчезал на тренировках, на патрулях с маленькой дозорной Ри-ри, на каких-то совещаниях с королём, куда меня, разумеется, не звали. Но если мы пересекались в коридорах — обычно, когда никого больше не было рядом, — он останавливался. Ненадолго. Просто спросить, как я. Просто сказать, что на границах всё спокойно.

— Ты бы хоть на тренировку пришла, — предложил он однажды, увидев, как я бесцельно брожу по галерее. — Посмотрела бы. Развеялась.

— Мне там нечего делать, — ответила я. — И я стала быстро уставать. Даже прогулка по саду теперь требует отдыха.

Он окинул меня внимательным взглядом — тем самым, от которого, казалось, не могло укрыться ничто, засунул свой медальон, с которым никогда не расставался, под рубашку.

— Это пройдёт, — сказал он. — То, что ты чувствуешь... это пройдёт. Не сразу. Но пройдёт.

Я не знала, говорит ли он о моём теле или о чём-то большем. Но спорить не стала.

Роллана я почти не видела. Он появлялся за официальными ужинами, которым я предпочитала обычные, в своих покоях, — даже если на те, официальные, получала приглашения. Иногда их передавал Гейтан, заглядывая утром с неизменным: «Сегодня вечером будет ужин, король просил пригласить вас». Иногда — Эрик, роняя мимоходом: «Если вдруг заскучаешь, у нас сегодня собираются». Я каждый раз благодарила и отказывалась. Первый пир расставил всё по местам. Я поняла, что мне там не место, и больше не испытывала желания проверять, изменилось ли что-то. Не изменилось.

Я слышала, как слуги перешёптывались, что король отбыл по делам, но куда именно — мне не докладывали, да я и не спрашивала. В конце концов, кто я такая, чтобы интересоваться передвижениями короля? Просто гостья. Странная смертная, которую приютили из жалости.

Он был отстранён. На публике учтив, но не более. Иногда я ловила на себе его взгляд — быстрый, оценивающий, — но он тут же отводил глаза. Я не понимала почему. И не особо расстраивалась. Король не проявлял ко мне никакого особого внимания, а за ним повторяли и все остальные. Если поначалу я могла услышать шёпотки о себе, которые мне озвучила Магда, то после того, как король продемонстрировал полное равнодушие, ко мне все потеряли интерес. А мне и не нужны были новые вопросы. Слухи. Сплетни. Опасность.

Только иногда, лёжа без сна в темноте, я думала: тот человек в лесу — тот, что предложил мне бежать, тот, что помог пересечь границу, тот, что спас меня от стрыги в ночь Рахмы, — был ли он настоящим? Или мне просто показалось? Может, это Эрик и Гейтан убедили его так поступить. Может, всё это было лишь политическим ходом, а я — просто поводом. Я не знала, что хуже: думать, что королю на меня плевать, или думать, что он помог мне лишь по расчёту. И то и другое оставляло горький привкус. Но я глотала эту горечь и молчала. Потому что у меня не было права требовать большего.

С Гейтаном мы мало разговаривали. Всё его внимание было направлено на Элеонор — и, надо отдать ему должное, он не наседал. Просто оказывался рядом. В библиотеке. В саду. За ужином. Он не пытался её разговорить, не давил, не требовал. Просто был. И сестра, которая раньше каменела при одном его появлении, постепенно перестала напрягаться. Она всё ещё не подпускала его близко, но уже не отшатывалась.

Однажды я услышала обрывок их разговора. Она спрашивала его о чём-то, связанном с планом замка, он отвечал коротко, но без резкости, несмотря на неуместность распросов. А потом — я почти не поверила своим ушам — она сказала: «Завтра в то же время». Это не было приглашением. Но это было обещание.

Я не вмешивалась. Если Элеонор и могла о себе позаботиться, то уж точно не нуждалась в моих советах.

С Оливером я познакомилась случайно, в один из тех дней, когда король с Эриком снова куда-то уехали, а Гейтан остался присматривать за младшим принцем.

Он сидел в дальней галерее, сгорбившись над какой-то книгой, и даже не поднял головы, когда я вошла. Я уже собиралась тихо выйти обратно, решив, что кому-то нужно уединение, но он вдруг заговорил:

— Вы та самая смертная.

Это был не вопрос. Констатация факта, произнесённая без интереса, но и без враждебности.

— Да, — ответила я. — А вы — Его высочество, принц Оливер.

— Принц, — повторил он, и в его голосе мне почудилась горечь. — Как будто это что-то значит.

Он поднял голову, и я впервые разглядела его как следует. Чёрные волосы, бледная кожа, тёмные глаза — полная противоположность Роллану. Он выглядел как подросток, которым, по сути, и являлся, но в его лице было что-то взрослое. Что-то надломленное. Так выглядят дети, которым слишком рано пришлось узнать, что мир несправедлив.

— Вы не очень-то рады нам, — заметила я, садясь на скамью напротив.

— Я не понимаю, зачем вы здесь, — он пожал плечами. — Брат притащил вас сюда, как... не знаю. Как трофеи. Человеческие женщины в нашем дворце — это странно.

— Мы не трофеи.

— А кто же?

Я не нашлась с ответом. Кто мы? Беженки? Гостьи? Жертвы чужой жестокости, которым некуда идти?

— Не расскажете, — осторожно начала я, меняя тему, — как давно вы здесь живёте?

— Всю жизнь, — он усмехнулся. — Тридцать семь лет. По вашим меркам, я, наверное, считался бы уже взрослым.

Я вскинула брови, глядя на него по-новому. Ему было на вид лет пятнадцать, если бы можно было фэйца оценивать человеческими мерками. Тридцать семь — для человека это почти половина жизни. Для фэйца— едва начало. Я вдруг подумала о том, что у него впереди ещё сотни лет.

Я вспомнила, что говорили в швейной в Бронзовых землях: Роллан — молодой король, он правит всего ничего, а последней королевой была его мать. Оливер, наверное, никогда её не знал. Эта мысль кольнула меня где-то под рёбрами.

— Это странно, — сказала я вслух. — Вы старше меня на десять лет, а выглядите младше.

— А вы выглядите как смертная, которая слишком много думает, — парировал он беззлобно. — Это у вас семейное?

— Возможно, — я позволила себе слабую улыбку. — Моя сестра говорит, что я вечно всё усложняю.

— Ваша сестра, — он поморщился, — та, что пыталась научить Арейду правильно складывать скатерти? Она вообще понимает, всю бесполезность этого занятия?

— Она понимает, что здесь — не наш дом, — ответила я. — Но она не умеет сидеть без дела. Ей нужно быть полезной. Иначе она чувствует себя... ненужной.

Оливер замолчал. Я видела, как он переваривает мои слова. Потом он неожиданно сказал:

— Я её понимаю.

Я удивлённо подняла брови.

— Я тоже не знаю, зачем я здесь, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Брат правит, Эрик с Гейтаном служат, даже Арейда знает своё место. А я... я просто принц. Младший брат. Запасной наследник, который никому не нужен, пока первый жив.

— Это неправда, — тихо сказала я.

— Правда, — он пожал плечами. — Но я не жалуюсь. Просто... я понимаю, почему ваша сестра драит полы. Когда не знаешь, кто ты, хватаешься за первое, что даёт тебе роль. Даже если эта роль — служанка.

Он поднялся, захлопнул книгу и, не прощаясь, пошёл к выходу. У двери он на мгновение задержался.

— Вы не трофеи, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы просто потерянные. Как и все мы.

И ушёл, оставив меня в тишине галереи. Я смотрела ему вслед и думала: тридцать семь лет. Ребёнок, который никогда не знал матери. Подросток, который не знает своего места в мире. И в этом мы были похожи. Две потерянные души в огромном дворце, полном чужих.

Время шло, но словно мимо меня. Я наблюдала за жизнью дворца как через мутное стекло: вот Элеонор в очередной раз спорит с Арейдой о том, как правильно натирать полы; вот Гейтан проходит мимо, замедляя шаг у дверей библиотеки; вот Эрик возвращается с тренировки, теребит свой медальон и коротко кивает мне через коридор. Все они двигались, действовали, говорили. А я стояла на месте.

Приступы паники накатывали без предупреждения и всё чаще. Страх поднимался откуда-то из живота, холодный и липкий, сжимал горло. «Он придёт. Он найдёт меня. Он всегда находит».

Я не знала, сколько ещё смогу так. Не знала, станет ли легче. Но одно знала точно: я ещё жива. И пока я могу дышать, пока могу подняться с постели и дойти до кухни — я ещё держусь.

Однажды вечером Элеонор пришла ко мне сама. Я сидела у окна, глядя, как гаснут последние отблески заката на багряных стволах, когда она тихо вошла, села рядом и долго молчала. Я чувствовала: она хочет что-то сказать, но не знает как начать. Наконец она заговорила — голосом тихим от усталости:

— Ты почти не спишь. Я слышу.

Я не ответила. Что тут скажешь?

Она помолчала, глядя не на меня — в окно, на догорающий закат.

— Когда я вернулась домой, — начала она и тут же замолчала. Я ждала. Она никогда не говорила о том времени. Ни разу. — Я думала, что больше не смогу. Что всё кончено для меня. Но ты была рядом. И это… — она запнулась, подбирая слова, — это давало мне повод вставать по утрам.

Я смотрела на её профиль — острый, строгий, с плотно сжатыми губами. Она не смотрела на меня. Не могла. Но она говорила. Впервые за все эти годы.

— Я не знаю, как помочь тебе, Лирия, — сказала она наконец. — Я не умею. Но я здесь. И я никуда не уйду.

Я взяла её за руку. Её пальцы были холодными, напряжёнными, но она не отдёрнула их.

— Ты уже помогаешь, — прошептала я. — Просто тем, что ты здесь.

Она не ответила. Только сжала мои пальцы — едва незаметно. Мы так и сидели в молчании, две сломанные женщины, которые держались друг за друга и ждали, когда тишина наконец разорвётся бурей.

Я не знала, когда эта буря грядёт. Знала только, что она грядёт. Слишком многое молчало. Слишком долго. Но пока у меня была Элеонор. Пока у меня была Магда с её кашей. Пока я могла дышать — я ещё жила.

Времени прийти в себя ещё оставалось. Но оно неумолимо уходило.

Глава 5

Свет упал на подушку. Я зажмурилась, пряча лицо в сгиб локтя, но свет всё равно просачивался сквозь веки.

— Вставай. — Голос Элеонор резанул по ушам, ровный, безжалостный. — Уже почти полдень.

Я села. Голова была не тяжёлой — пустой. Как колодец, из которого вычерпали всю воду, оставив только сухое, скрипучее дно. Элеонор стояла у окна, и свет отсекал её силуэт, делая похожей на вырезанную из тёмной бумаги фигурку — слишком прямую, слишком неподвижную. Тёмно-синее платье облегало её как броня, коса лежала на спине тёмной змеёй, ни одного волоска не выбилось. Даже после бессонной ночи она выглядит так, будто готова идти на войну.

Поднос на столе дымился — каша, хлеб, травяной отвар. Я смотрела на еду и не видела её. Только пар, который тянулся вверх тонкими, дрожащими нитями, таял на уровне моих глаз и исчезал в сером воздухе.

— Сколько времени? — спросила я. Голос прозвучал так, словно я наелась песка.

— Около десяти. Ты проспала почти двенадцать часов.

Двенадцать. Я попыталась вспомнить, когда легла. И не могла. Только какой-то липкий, тягучий ком, в котором перемешались дни, ночи, его голос, её сжатые губы, чужой потолок, на котором не было ни одной трещины – все в кашу.

Элеонор подошла. Её пальцы коснулись моего лба — холодные, сухие, пахнущие металлом. Я заметила тонкую тёмную полосу у неё на ладони — след от ржавой щеколды, которую она крутила, закрывая ставни.

— Температуры нет. Но ты бледная. — Она подвинула поднос. — Ешь.

Я отломила хлеб. Корочка хрустнула, и крошки посыпались на одеяло. Я поднесла кусок ко рту — и меня скрутило. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, к горлу подкатила тошнота. Я положила хлеб обратно. Пальцы дрожали.

— Не могу, — прошептала я.

Элеонор не стала спорить. Села на край кровати — матрас прогнулся под её весом, и пружины жалобно скрипнули, как старые половицы. Её рука накрыла мою. Холодная, напряжённая, как струна перед разрывом.

— Что с тобой? Ты сама не своя уже несколько дней.

— Я устала.

— Ты же только проснулась.

Я посмотрела на неё. В её сапфировых глазах — не упрёк, не жалость. Только встревоженность. Я хотела сказать: «Я устала оттого, что боюсь закрыть глаза. Что если усну — он придёт. Что если проснусь — он уже здесь». Но вместо этого спросила:

— Какой сегодня день?

Она моргнула. Единственное движение, которое выдало её удивление.

— Три дня до осеннего равноденствия.

Три недели. Три недели я здесь, а кажется — три месяца. Или три года.

«Считай внимательно» — зашептал в голове ненавистный голос

Она ждала. Терпеливо, как умела только она.

— Почему ты спрашиваешь? — её голос стал тише, осторожнее.

Я смотрела на свои руки. На тыльную сторону ладоней, где кожа была тонкой, а вены просвечивали голубоватыми извилистыми линиями.

Сколько дней прошло? Когда это было в последний раз?

Я начала загибать пальцы. Один. Два. Три. Рука дрожала — мелкой, противной дрожью, от которой не могла остановиться.

Месяц. Нет, больше. Полтора.

— Лирия, — Элеонор взяла меня за подбородок, заставила смотреть на неё. Её пальцы были тёплыми — единственное тёплое, что я чувствовала сейчас. — Что происходит?

Я сцепила руки. Слова застревали в горле, острые, как те хлебные крошки.

— Я думаю… — начала я и замолчала. — Мне кажется…

— Что?

— Я давно не считала, — выдохнула я, и воздух вышел вместе с чем-то горячим, что копилось в груди. — Мне кажется, я пропустила регулы.

Элеонор медленно убрала руку. Я видела, как побелели её костяшки — она сжала край одеяла так, что ткань пошла складками.

— На сколько? — спросила она ровно.

— Месяц. Полтора. Я не знаю точно. — Мой голос дрожал, и я не могла его унять. — Всё смешалось. Те ночи… и побег… я перестала следить. Перестала вообще что-либо замечать, кроме…

Кроме его дыхания на своей шее. Кроме его рук, которые я всё ещё чувствую на коже, сколько бы ни мылась.