Милли Амор Второй шанс на счастье

Глава 15. Максим. Без нее.

Алиса не приехала в офис ни утром, ни после обеда. Алиса закрыла проект со своей стороны вчера. На сегодня остались последние штрихи и он может покидать студию, к которой так привык за это время.

Он надеялся поговорить с Алисой вчера. Но она оказалась занята. Ничего, он умеет добиваться своего. Поговорит с ней сегодня. Если, конечно, она придет.

Он подписывал бумаги, слушал отчёт по фасадным работам, кивал в нужных местах и трижды за час поймал себя на том, что смотрит на дверь кабинета Алисы, где должен был звучать ее голос.

К пяти вечера он вышел к стойке администратора студии. Лена разбирала папки и слишком старательно не поднимала глаз.

— Алиса сегодня будет?

Лена замерла на секунду. Так замирают, когда вопрос был ожидаемым и к нему заранее готовили ответ.

— Нет. Она уехала в отпуск.

Максим положил ладонь на край стойки. Дерево было прохладным.

— В отпуск? Когда?

— Сегодня утром.

— Куда?

Лена наконец посмотрела на него. Взгляд был вежливым и совершенно закрытым.

— Я не знаю.

Она сказала это слишком ровно. Слишком без запинки. Так не говорят, когда действительно не знают, — так говорят, когда велели не знать. Максим понял, что давить бесполезно. Алиса умела закрывать двери так, что за ними не оставалось ни щели, ни сквозняка, ни повода постучать ещё раз.

— Спасибо, — сказал он и пошёл к лифту.

У лифта он простоял минуты три, не нажимая кнопку. Мимо прошли двое дизайнеров, поздоровались, он ответил. Потом уборщица провезла тележку. Потом кто-то вызвал лифт с другого этажа, двери разъехались и закрылись без него.

Уехала.

Это слово он попробовал на вкус несколько раз, и каждый раз оно оказывалось хуже, чем в предыдущий. Не «занята». Не «злится». Не «не хочет разговаривать». Уехала. Собрала чемодан, разбудила дочь, одела ее, посадила в такси и увезла из города — так же, как пять лет назад. Тогда она бросила все и построила свою новую жизнь. Неужели она может опять все бросить?

Он столько всего хотел сказать.

Он собирался сказать ей, что понял.

Поздно, глупо, задним числом — но понял. Что можно бояться отцовства и всё равно идти к ребёнку. Что можно не знать, как быть отцом, и всё равно хотеть научиться. Что его страх — это не диагноз и не приговор, а всего лишь страх, и он не имеет права быть важнее живой девочки, которая вкладывает свою ладонь в его руку и просит жениться на ее маме.

Он не сказал. Не сказал, что каждую минуту думает о ней. Каждую ночь вспоминает ту самую ночь, которая стала для него настоящей. Вспоминает ее запах, ее волосы, ее голос.

Максим наконец нажал кнопку, спустился вниз и вышел на улицу, где город жил своей вечерней жизнью, совершенно не интересуясь тем, что у одного человека внутри всё съехало с оси.

Он сам виноват. Слишком долго тянул, подбирал слова, ждал удобного дня, правильного часа, спокойной минуты — как будто у него было бесконечно много времени, как будто Алиса обязана была стоять и ждать, пока он соберётся с духом.

Вечером он обзвонил всех, кто мог хоть что-то знать.

Инга ответила вежливо и сказала, что Алиса Сергеевна в отпуске и вернётся, вероятно, через месяц. Андрей сказал то же самое, только другими словами. Кто-то из младших дизайнеров искренне удивился вопросу и предположил, что «наверное, на море, она давно собиралась». Даже прораб с объекта, которому Максим позвонил под совершенно надуманным предлогом, ответил уклончиво, будто и его успели проинструктировать.

Все были предельно корректны. Никто не сказал ни слова.

Максим положил телефон на стол и посмотрел на него, как на противника, который выиграл спор молча.

Женщина, которую он пять лет считал мягкой, уступчивой, готовой согласиться на что угодно ради мира в доме, за один день выстроила вокруг себя оборону, в которую он не мог войти ни деньгами, ни связями, ни своим именем.

Он даже почувствовал что-то вроде уважения. Горького, злого, но уважения.

Потом набрал Антона.

Ассистент приехал через двадцать минут, с планшетом и той профессиональной невозмутимостью, которая у хороших помощников заменяет любопытство.

— Найди Алису Воронцову, — сказал Максим.

Антон поднял брови, но вопросов задавать не стал.

— Срочно?

Максим посмотрел на телефон, на пустой экран, на непрочитанные никем сообщения.

— Вчера.

К одиннадцати вечера у него была вся информация. Ранний рейс. Курортный город на юге. Отель у моря, семейный, тихий, с большим бассейном и детской анимацией. Бронь на четыре недели с возможностью продления.

Максим долго смотрел на распечатку. Название отеля. Дата вылета. Даже номер рейса — Антон отработал безупречно, как всегда.

Он мог бы завтра утром сесть в самолёт. Мог бы через шесть часов стоять в лобби этого отеля. Мог бы найти её на пляже, среди чужих полотенец и надувных кругов, подойти и сказать всё, что не успел.

Он сложил распечатку пополам и убрал в ящик стола.

Потому что впервые в жизни ему стало страшно. Он отчетливо представил, как приезжает в этот отель, как находит ее на пляже, как садится напротив и говорит все, что хотел сказать. И что дальше? А дальше нет хода назад. Дальше нужно будет взять на себя ответственность за эту маленькую семью. А вдруг он не справится? А вдруг он не нужен Алисе? Она уехала от него. Он будет уважать ее решение. Он будет ждать, когда она сама вернется. Возможно, тогда она сама готова будет к серьезному разговору и к тому чтобы изменить свою жизнь.

* * *

Прошёл месяц.

Проект студии был закрыт, но его собственная работа не остановилась ни на день. Стройка шла, подрядчики срывали сроки, инвесторы требовали отчётов, юристы присылали правки на правки. Офис Алисы занимать было больше нельзя, и Максим снял помещение в соседнем здании — формально ради удобства логистики, фактически потому, что окна нового кабинета выходили ровно на её окна.

Он понял это не сразу. Точнее, понял сразу, но признал себе только на третий день, когда поймал себя на том, что стоит у стекла с остывшим кофе и разглядывает тёмный прямоугольник её кабинета на седьмом этаже напротив.

Свет там не горел.

Каждое утро он входил в офис и первым делом смотрел на эти окна. Каждый вечер уходил последним и снова смотрел. В светлом пальто на переходе ему мерещилась Алиса. В детском смехе за спиной в кофейне — Соня. Один раз он резко обернулся посреди улицы, потому что девочка лет пяти закричала «мама, подожди», и голос был такой похожий, что у него на секунду остановилось сердце.

Это была не Соня.

Он злился на себя. Уходил в работу, как в холодную воду: с головой, до звона в ушах. Проводил совещания на два часа дольше необходимого. Выезжал на объект в семь утра и уезжал в десять вечера. Ругался с подрядчиком по фасаду так, что тот побледнел и потом две недели сдавал всё досрочно. Максим прекрасно понимал, что вымещает свою злобу, и всё равно не мог остановиться.

Но стоило телефону загореться на столе, как всё внутри срывалось вниз — коротко, унизительно, по-мальчишески.

Не она.

Всегда не она.

Он писал ей. Первую неделю — коротко и по делу: «Как Соня?» «Всё хорошо?» «Напиши, что вы долетели». Вторую неделю — уже без предлогов: «Я хочу поговорить». «Я всё понял. Дай мне сказать это тебе в лицо». Потом, ночью, после третьего стакана виски, написал длинное письмо о своих чувствах. Утром перечитал и удалил, не отправив.

Письма и сообщение оставались не прочитанными.

Он пробовал звонить. Слушал длинные гудки — значит, не заблокирован, значит, она видит его имя на экране и просто не берёт трубку. Это казалось хуже блокировки. Блокировка — стена. А это — открытая дверь, за которой человек стоит и молча смотрит, как ты стучишь.

Дома было хуже всего.

Он снял большие апартаменты в центре — стекло, бетон, дизайнерский свет, вид на реку. За месяц он возненавидел эту квартиру. Вечером в ней стояла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник.

Он ловил себя на диких, ни на чём не основанных вещах.

Например, на том, что стоит в супермаркете у полки с детскими соками и рассматривает картонные коробочки с трубочками, пытаясь угадать, какой из них Соня пила бы, а какой сказала бы, что «слишком кислый». Он не купил. Просто постоял и ушёл, и всю дорогу до машины чувствовал себя идиотом.

Или на том, что в книжном магазине задержался у полки с детскими книгами и нашёл ту самую — про лисёнка. Взял в руки. Открыл. Прочитал первую страницу, услышал в голове её голос, серьёзный, чуть шепелявый, читающий по памяти, потому что читать она ещё не умеет, но всю книжку выучила наизусть.

Эту книгу он купил. Она до сих пор лежала у него на кухонном столе, нераспакованная, в пакете, и он каждый вечер проходил мимо и не убирал её в шкаф.

А ещё он снова и снова возвращался к парку.

К лавочке, к клубничному мороженому, к розовой капле на её щеке. К тому, как она болтала ногами и рассказывала про Вадима, который дёргает за косички, и про воспитательницу, которая читает сказки неправильным голосом. К тому, как посмотрела на него и спросила так серьёзно, будто от этого зависела судьба мира: она тебе нравится?

Она всегда мечтала о папе.

Пять лет он строил жизнь так, чтобы никогда не услышать слово «папа» в свой адрес. Пять лет доказывал себе, что не создан для этого, что лучше вообще не заводить детей, чем сломать их так же, как ломали его. Он был так собой доволен. Такой честный, такой ответственный, так благородно защищающий несуществующего ребёнка от несуществующего плохого отца.

А ребёнок уже существовал. Пять лет. И все эти пять лет благородно защищал её от плохого отца кто-то другой — женщина, которая одна вставала ночью к дочке, когда она болела, одна сидела в больничных коридорах, одна отвечала на вопрос «а где мой папа» и придумывала, что папа далеко.

Далеко.

Максим сидел на полу у окна, привалившись спиной к батарее, с бутылкой воды в руке — виски он в тот вечер сознательно не открыл, и это была единственная победа за день, — и думал о том, что «далеко» было самым точным словом, которое Алиса могла подобрать.

Не «плохой». Не «бросил». Не «предал».

Далеко.

Она даже здесь его пожалела.

К концу месяца ему позвонил Стас.

Стас был единственным человеком, которого Максим мог назвать другом без внутренней поправки. Они познакомились ещё в институте, потом Стас ушёл в свой бизнес, женился, развёлся, женился снова, обзавёлся двумя детьми и брюшком, и теперь звонил в основном для того, чтобы позвать выпить и сообщить, что Максим опять пропал.

— Ты живой вообще? — начал он без предисловий. — Я тебе четвёртый раз пишу.

— Работаю. Что-то случилось?

— Так все понятно. Ты даже не читал. Я по бизнесу в городе. Узнал что ты строишь тут отель. Давай встретимся. В восемь. Локацию сейчас скину. И только попробуй сказать, что у тебя встреча.

Максим хотел сказать, что у него встреча. Посмотрел на пустую квартиру, на нераспакованный пакет с книжкой про лисёнка, на телефон, где по-прежнему ничего не было от нее.

— Хорошо.

Стас приехал первым и уже сидел за угловым столиком с бокалом пива, когда Максим вошёл. Оглядел друга и присвистнул.

— Слушай, тебя как будто самосвал переехал. Ты спишь вообще?

— Сплю.

— По твоему лицу этого не скажешь. — Стас подвинул к нему меню. — Заказывай. Ты платишь, я страдаю за компанию.

Первые полчаса говорили ни о чём. Про стройку, про какого-то общего знакомого, который развёлся, про цены на бетон. Максим отвечал вовремя, кивал вовремя и понимал, что не слышит ни слова.

Стас замолчал первым. Отставил бокал.

— Ладно. Что случилось?

— Ничего.

— Максим.

— Всё нормально.

— Ты за сорок минут не отпустил телефон ни на секунду. Он у тебя экраном вверх лежит. Ты его каждые две минуты проверяешь, хотя он не звонил. — Стас откинулся на спинку. — Я, конечно, не гений, но я женат второй раз. Такое лицо я узнаю.

Максим посмотрел на телефон. Действительно, экраном вверх.

Он перевернул его.

И вдруг понял, что сейчас скажет вслух то, что не говорил никому. Ни ассистенту, ни юристам, ни самому себе, если честно, — потому что произнесённое вслух становится настоящим, а он уже месяц старательно держал это в статусе «сложной ситуации».

— У меня есть дочь.

Стас медленно поставил бокал на стол.

— Что?

— Дочь. Пять лет. Точнее, четыре с половиной. — Максим услышал собственный голос со стороны и удивился, насколько ровно тот звучит. — От Алисы.

— От Алисы. — Стас произнёс это осторожно, будто трогал горячее. — От той Алисы? От твоей жены?

— От бывшей жены.

— Ты… — Стас потёр лоб. — Погоди. Ты все эти пять лет знал?

— Я узнал месяц назад.

Повисла пауза. Где-то в глубине бара засмеялась компания, звякнула посуда.

— Твою мать, — сказал наконец Стас.

— Да.

— Она скрывала?

— Она мне сказала. Сама. Пригласила в ресторан и сказала. — Максим взял стакан с водой, покрутил и поставил обратно, не отпив. — А я спросил, уверена ли она, что ребёнок мой.

Стас чуть не поперхнулся пивом.

— Ты идиот?

— Да знаю я.

— Нет, ты не знаешь, - Стас подался вперёд, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Я тебя много лет знаю. Ты не дурак. Ты умнейший мужик, я у тебя половине сделок завидую. Но когда речь о взаимоотношениях, ты как будто пытаешься ударить первым, чтобы не ударили тебя. Даже когда бить не нужно. Даже когда дело касается Алисы, женщины, которая ни разу тебя не обидела.

Максим ничего не ответил.

Потому что возразить было нечего.

— И что теперь? — спросил Стас уже мягче.

— Теперь она уехала. Месяц назад. С Соней. Не отвечает ни на звонки, ни на сообщения.

— Соня. — Стас чуть улыбнулся. — Красивое имя.

Максим отвернулся к окну. За стеклом по набережной шли люди, катились велосипеды, кто-то вёз коляску.

— Она мороженое любит, — сказал он неожиданно для себя. — Клубничное. Говорит, что розовое вкуснее белого, потому что праздничное. И у неё есть заяц с перевязанным ухом, он у неё главный гость на чаепитиях, хотя болеет.

Стас смотрел на него молча.

— Она попросила меня жениться на её маме, — Максим коротко усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Аргументы были железные. Я красивый, мама красивая, я умею покупать мороженое и не боюсь мальчика Вадима.

— Сильная позиция.

— Да.

— И что ты ответил?

— Что подумаю.

Стас медленно кивнул.

— Подумал?

— Я всю жизнь боялся, что стану, как отец, — сказал он. — Ты его помнил. Ты помнишь, каким он был.

— Помню, — сказал Стас коротко. — Я к тебе домой ходить не любил.

— Вот, — Максим кивнул. — И я почти стал таким как он был. Наш брак с Алисой это показал мне. Она была несчастна также как и моя мама. А я был также холоден, как мой отец.

- И я решил, что если у меня не будет детей и жены, то и калечить будет некого. Такая, знаешь, элегантная схема. Никакого риска. Все живы.

— Только ребёнок всё равно родился.

— Только ребёнок всё равно родился, — Максим сжал стакан. — И пять лет рос без меня, пока я тут защищал его от себя.

Стас помолчал.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я тебе одну вещь скажу, и ты можешь послать меня куда хочешь. У меня двое. Старшему восемь. И я тебе честно говорю: я до сих пор понятия не имею, как это делается. Каждый день боюсь, что что-то испорчу. Мы все боимся, Макс. Все. Разница только в том, что кто-то боится и всё равно создает семью, а кто-то боится и придумывает себе красивую философию, почему создавать семью не надо.

Максим долго смотрел в стол.

— Твой отец не потому был сволочью, что был отцом, — добавил Стас тише. — Он был сволочью, потому что был сволочью. Отцовство тут ни при чём. Это ты за него придумал оправдание, что, мол, такая уж природа. А природа ни при чём. И то, что он был сволочью совсем не значит, что ты такой же. Это только тебе решать.

- Но я уже почти стал таким как он. Знаешь я помню один случай. Я корабль ему принёс. Модель. Я его месяц клеил. И знаешь, что он сказал? Он сказал, что паруса кривые.

Стас медленно покрутил в руках бокал.

— И ты теперь всю жизнь будешь бояться, что скажешь ребенку про кривые паруса?

— Да.

— Так не говори, — сказал Стас, разводя руками. — Не говори. Возьми и скажи ей, что корабль отличный. Это не генетика, Макс. Это просто выбор. Каждый день заново.

Он допил пиво и поставил бокал.

— А теперь скажи мне честно. Ты по ней скучаешь? По Алисе.

Максим молчал так долго, что Стас уже собрался переспросить.

— Я про неё думаю всё время, — сказал он наконец. — Не могу работать. Не могу спать. Я снял офис напротив её окон. Ты понимаешь, насколько это жалко? Я снял офис, чтобы смотреть на её тёмные окна.

— Ну, — Стас хмыкнул. — Жалко. Зато честно.

— Я не любил её, когда она была моей женой. — Максим смотрел прямо перед собой. — Она любила меня так, что я её за это ненавидел. А теперь она меня не любит, и я готов на всё, лишь бы это изменить. Это ведь какое-то издевательство, да?

— Это называется «прозрел с опозданием на пять лет», — сказал Стас. — Обычное дело. Мужская классика.

— И что мне делать?

Стас пожал плечами.

— Ты знаешь, где она?

— Знаю, — сказал Максим.

Стас покачал головой и коротко, невесело рассмеялся.

—Ты знаешь, где она, и сидишь тут со мной, пьёшь пиво и рассказываешь мне про паруса.

— Я не хотел давить.

— Ага. — Стас наклонился вперёд. — Ты играешь в благородство? Или это ты просто боишься приехать и услышать «нет»?

Максим хотел было что-то возразить, но не стал, потому что вопрос попал ровно туда, куда Стас и целился.

Он все это время называл свое ожидание уважением к её решению. Деликатностью. Тем, что он наконец научился не продавливать. Красивое объяснение, безупречное, с ним было удобно вставать по утрам. А правда была проще и уродливее.

Пока он не приехал — она ещё может сказать «да». Пока он не спросил — отказа не существует.

Всю жизнь он входил в любые двери, потому что был уверен, что за ними согласие. Он не умел проигрывать, потому что никогда не ставил на кон ничего, что нельзя было бы отыграть деньгами. А тут впервые в жизни на кону стояло то, что не покупается, и он, великий переговорщик, все это время называл трусость терпением.

— Ты прав, — сказал он тихо.

Стас кивнул.

— Я знаю, что я прав. Я всегда прав, просто ты меня не слушаешь.

Ночь он не спал. Ходил по квартире, останавливался у окна, смотрел на реку. Потом сел в кресло и просидел два часа, глядя в стену, и в голове шёл длинный, выматывающий спор с самим собой.

Она сказала: я не могу позволить себе снова поверить тебе. И она была права. Он не дал ей ни одного повода. Он тридцать раз доказал обратное. У неё нет ни одной причины открыть ему дверь.