Милена Мельникова Станция Конечная

Пролог

Чтобы осознать себя в этом моменте, нужно вернуться назад. Еще до запаха пота, покрывающего свежие простыни, что скрипят после очередной стирки. Еще до выезда из дома в спешке, схватив легкую сумку и оставив все мысли, проедающие конечности, в ухоженных комнатах. Еще до планирования поездки и даже до Ее рождения. До решения выйти замуж и первого школьного дня. До первого слова и вездесущего запаха спирта.

Вернуться к моменту, когда все начиналось. Когда белая пелена была не опасным туманом, пытающимся тебя сожрать, а теплым запахом молока матери, качающей тебя на своих дрожащих от усталости руках. К моменту, когда ты делаешь первый вдох, определяющий всю твою жизнь.

Вдох. Выдох. Первый крик. Запах материнской груди со сладкой примесью влаги ее тела. Голос отца. Смех и громкий ночной плач. Боль в животе. Страх перед незнакомцем. Новые цвета. Жизнь.

Вернуться назад, чтобы осознать, с чего все это начиналось и что привело именно сюда. Но времени больше нет. Нужно бежать. Бежать и прятаться.

– Аида, тез[1], тез, тез! – собственный голос звучит слишком громко, но недостаточно. Она бежит вперед и останавливается у двери в купе. Ручка дрожит, словно закрылась за секунду до того, как ее заметили. Внутри кто-то есть. Но можно ли надеяться на человечность в человеке?

– Откройте! Пожалуйста, откройте! – она с силой дергает ручку. Все вокруг плывет. Шатается. И растворяется. Я вновь в теле маленького ребенка. Не могу сделать шаг и направить свою руку. Зрение доходит позже, чем должно. Собственный голос куда-то уплывает. Мне кажется, я вижу его волны. Или это первые тени тумана, окружающего нас со всех сторон?

Щелчок. Металл трется о металл. Старое дерево кричит от посягательств, не рассчитанных его создателями. Глупость. Создатель дерева – само дерево. Оно ждало совсем не этого. Не раскрытой двери для спасения девочки и ее матери. Это сделали мы, люди. Решили, что можем решать. Придумали, что сумеем придумать. Но что же нам делать сейчас?

Аида забегает в комнату. Последнее, что я вижу, – рука с тяжелыми советскими часами. Мне кажется, я слышу их стук. Тик-так. Дверь начинает закрываться, пока я куда-то лечу, споткнувшись о свои ноги.

Последнее, о чем я думаю, когда холодные капли тумана оседают на моем теле, – действительно ли ей безопасней там с Ним, чем в этом спокойствии белой мглы. Я пропадаю. Все, что от меня останется, – эта белая футболка, измазанная и пропитанная потом. Надо было переодеться. Люди увидят на ней пятна. Лучше бы я переоделась.

Глава 1. На белом пятна виднее.

Вещи и люди нас

окружают. И те,

и эти терзают глаз.

Лучше жить в темноте.

Она рисовала ложкой по тарелке, наслаждаясь бегущими от скрипа мурашками. Молочные разводы блестели на обожженной глине, позволяя влаге проникать между крохами злаков и исчезать в воздухе. Аида водила по ним пальцами, счищая подсохшую пыль, и стряхивала частицы каши прямо на стол. Они, столь крошечные и лёгкие, терялись в складках скатерти. И лишь собравшись в небольшие холмики, обретали цвет на горящей белым карте.

– Поела? – голос мамы дернул руку девочки. Она подвинула тарелку, защищая завтрачные картины от непонятливых взглядов, и потянулась за блинчиком. Острый локоть столкнулся с холодным стеклом. Недопитый сок побежал по столу, огибая тарелки и затапливая созданные Аидой горы. Она почувствовала себя Богом, наславшим на мир Великий потоп. Случайно. Должно быть, где-то в переплетениях ткани был и свой Ной, пытающийся спасти тех, кто был того достоин. Была ли достойна Аида? Наверное, да. Она – всё-таки ребенок, а дети безгрешны. По крайней мере, так говорят.

– Аида! Это уже четвертая скатерть за два месяца. Ты издеваешься надо мной?

– Разве я специально это делаю? – девочка обиделась и встала из-за стола, оставляя все, как есть.

– Убрать за собой не хочешь? И что это на тебе? Кажется, я просила снять эту футболку.

Слова сменили тон на более агрессивный.

– Я не успею убрать за собой, надо собрать вещи, – и ни слова про футболку, ни намека на послушание.

– Как?! Ты еще не собралась? Вчера до двенадцати сидела, говорила, что собираешься. Врешь опять?

Голоса звучат все громче.

– У тебя учусь.

– Аида!

Крик летит вслед за убегающей девочкой.

Дрянная девчонка. Айлин совершенно взбешена. На белой скатерти оранжевые разводы, словно устья высохшей реки, кончавшейся водопадом. На самом столе тоже черт возьми что творится. Размазанная по столу каша, горы крошек, разломанные и оставшиеся в полном объеме на тарелке жареные яйца. Эта девочка хочет свести ее с ума. Сейчас бы на свое кресло с вином и книгой в руках, а не вот это все. Можно даже без книги. Включить сериал или просто музыку, налить бокал красного и забыть о существовании мира вокруг. Пусть сами справляются.

Пока воображение украшало холст ее сознания теплыми картинами, руки и ноги двигались по кухне, убирая, моя и раскладывая по местам посуду. Когда Айлин в своей фантазии уже сидела в самолете, принимая от стюардессы бокал шампанского, на кухне был полный порядок. И пусть правильней было бы оставить это для Аиды, чтобы сама за собой убирала. Но разве может маленький ребенок навести именно тот порядок, который нужен ей? Обязательно оставит что-то грязным или забудет убрать в холодильник продукты, так что к их приезду весь дом провоняет. Так нельзя.

Их семью родные стены должны встретить идеальным порядком и приятными запахами – вдруг еще кто-то придет? Порядок в доме – это отражение порядка в семье, рекламный баннер их крепких отношений. Айлин закрыла глаза, представляя, как бы выглядел этот проект. Нарисованная картинка в стиле времен американских домохозяек, но в бежевых тонах. Все улыбаются, показывая яркие белые зубы. В руках у Айлин домашний пирог, а Тимур держит улыбающуюся Аиду. Это сошло бы за рекламу нового дома в старые времена и курса по семейным ценностям в наши годы.

По столешнице бегут волны вибрации.

Мысленно отметив идею о пересмотре дизайнов, опираясь на шаблоны времен расцвета рекламы, женщина берет звонящий телефон. Главный экран высвечивает "Любимый муж" и фотографию их пары на корпоративном мероприятии в его компании.

– Да, любимый, – сладкий флиртующий тон.

– Привет, как вы? Как Аида? – слова перекрывались шумом говорящих и смеющихся вокруг ее мужа.

– Все хорошо, собираемся уже выходить. Сейчас только соберет сумку, и поедем. Представляешь, опять надела эту свою футболку. Не понимаю…

– Да, слушай. Пока не ушли. Достань из моего рабочего стола синюю папку. Там документы. Думал, не пригодятся, а без них теперь никак.

Он ее перебил. Она заставила себя это не заметить.

– Хорошо, солнце. Что-нибудь еще?

– Нет, все гуд. Только это. Встречу вас на перроне. Отправь билеты. Ты же взяла ВИП?

– Нет, к сожалению, у нас обычное купе, – аккуратно ответила она и тут же поспешно добавила, – но ты не переживай, я убежусь, чтобы там были женщины.

– А зачем ты взяла купе? – темно-синий цвет тревоги смешался в его голосе с чем-то сероватым и коричневым.

– Просто не было ВИП, – выкинула она и тут же себя за это в мыслях наругала. Ответ был слишком поспешный.

– Не было? В Тальго? Странно. У меня всегда есть.

– Не знаю, какие-то проблемы с вагонами, все ВИПки были недоступны.

– Ну ладно, – Айлин с облегчением выдохнула. Однако это было ошибкой. – Обратно полетим на самолете.

– Тимур, нет, ты же знаешь…

– Тебе сколько лет? Двадцать девять? А летать боишься, как маленькая девочка.

Айлин молчала. Ей вдруг пришлось отправить большую часть сил на то, чтобы сдержать слезы. Обидно, – проскочило в сознании. Тимур, будучи проницательным человеком, конечно, это сразу понял.

– Ладно, извини, можем и на поезде, только заранее посмотри нормальные купе на троих, окей? Если надо, возьми все купе. Кстати в этот раз так и надо было сделать, – она почему-то не подумала, – но ничего страшного.

Голос смягчился, хотя и отдавал все еще нотами недовольства. Словно с языка в горло упали капли ромашкового чая с медом – по ощущениям сладко, но не без горьковатого привкуса.

– Хорошо, так и сделаем.

– Еще обсудим. Ну все, давай, у меня обед с партнером. Не забудь про документы.

– Приятного аппетита, родной.

Несколько секунд шума и полная тишина. Экран вспыхнул, возвещая о завершении вызова. Айлин со вздохом положила телефон на стол и направилась наверх. А действительно, почему она не додумалась выкупить все купе? Как было бы чудесно сейчас оказаться на верхней полке с книгой в руках, без связи и лишних глаз. Можно было бы даже налить в термос немного вина, а потом спокойно выспаться, позволив Аиде почувствовать себя взрослой и самостоятельной в длинной дороге.

Дойдя до кабинета мужа, она сразу направилась к ящику стола. Открыла его и достала синюю папку. Закрыла. Замерла. Снова открыла. И внимательно уставилась в глубину. Где-то там, под бумагами, блокнотами и обожаемыми Тимуром простыми карандашами что-то блестело. Часть сознания, так гордо именуемая в народе женской интуицией, уже знала, что именно там лежит. Однако губы расплывались в улыбке, натягивая на лицо маску "вот же я глупая, перепутала", а пальцы тем временем откидывали в разные стороны мусор и канцелярию. Уколовшись об открытый перочинный нож, она все-таки достала серебристый квадратик. Холодный и гладкий, с острыми краями зазубринами. Маска слетела, зацепив на пару секунд и более старую маску, успевшую врасти в ее скулы. Они вот уже много лет не пользовались презервативами, в этом не было нужды. Да и второй ребенок стал бы неплохим дополнением для их уютной жизни.

На мгновение Айлин снова нашла способ себя обмануть – может быть, он старый и лежит тут еще со времен приобретения стола. Однако отпечатанный срок годности вновь разрушил ее теорию. Она потерла ногтем цифры, но чертова печать оказалась слишком качественной. Ах, как было бы хорошо, если бы она давно уже стерлась.

По коридору послышались шаги – это Аида с вещами вышла в зал. Женщина быстро спрятала презерватив в карман джинсов и закрыла шкафчик. Эта чертова футболка. Ну вот что она в ней нашла, Айлин не понимала и глубоко раздражалась. Сжимая в пальцах папку с документами, она вернулась на кухню, готовая к нападению. И даже где-то в душе обрадовалась, увидев дочку все с тем же ужасным принтом на спине.

– Аида! Сними эту чертову футболку!

– Нет! Это мое личное право, что носить и как выглядеть. Тебе кстати звонил дядь Саша, – кинула она и снова убежала к себе, не дав матери даже что-нибудь добавить.

Айлин чувствовала, как под ребрами расползается токсичная слизь. Она сжимает кости и заполняет все пространство в легких, не давая вдохнуть. Руки трясутся. Больше всего сейчас хочется ворваться в ее захламленную комнату, сметая все на своем пути и срывая захлопнутую дверь. Хочется начать кричать, как можно громче, чтобы она точно услышала, испугалась, послушалась. А если голоса не хватит, хочется ее ударить. Влепить пощечину, прерывая пререкания. Швырнуть этот презерватив прямо в лицо и проклинать за все потраченные годы. Нет, стоп. Причем тут презерватив? Откуда он взялся в ее мыслях, если злость шла от старого куска ткани – надо бы эту футболку как-нибудь тихо забрать и выкинуть. Или еще лучше сжечь.

Всего на секунду. На маленькую и ничего не значащую секунду перед глазами появилась картинка горящего дома.

Пытаясь прийти в себя, Айлин открыла верхний шкафчик на кухне и достала бутылку вина. Уже открытую. Затем достала из посудомойки термос и вылила в него остатки из бутылки. Он оказался неполным. Немного подумав, она его закрутила, поставила на стол и потянулась к телефону.

На экране высветилось сообщение из мессенджера:

"Ты можешь с нами не разговаривать, но хотя бы подпиши бумаги по наследству, у тебя есть доля."

Она удалила сообщение и, достав из того же верхнего ящика другую бутылку на этот раз белого вина, положила ее в свою сумку.

– Аида, спускайся, я вызываю такси.

Глава 2. Дорога в никуда.

Утренний вокзал ничем не отличался от дневного или ночного. В этом месте словно не было времени. Часы и минуты здесь были такими же техническими переменными, как цифра на автобусе или номер квартиры. Числа крутились на табло, перемешивались с буквами, а мы смотрели, делая вид, что понимаем этот язык. А на деле лишь искали в точности повторяющиеся на наших билетах-подсказках символы.

С самого детства Айлин была влюблена в эти звуки перрона. Подростковый период по традиции отметился прыщами и первой стыдливой влюбленностью. Она же разбавляла юношеские волнения чтением и разговорами внутри себя. Иногда отстаивала территорию своей спальни, закрывая дверь своей комнаты. Аккуратно, чтобы не наказали. И довольно часто проводила бессонные ночи за книгами, сериалами и, если повезет, общением с понравившемся ей мальчиком. Такие особенные ночи проносились мимо нее вспышкой темноты. Словно ты заезжаешь в небольшой туннель, прощаясь со светом, чтобы тут же его увидеть. Предрассветные часы всегда пахли как-то по-особенному, влюбленно и восхищенно, но все же грустно. И вот в один из таких часов Айлин как-то тихонько включила себе грустную песню, казалось, выражавшую всю ее подростковую боль, и заплакала. Но тут же разозлившись на себя, вытерла слезы и отключила музыку, наказывая себя за чрезмерную эмоциональность тишиной. И тут она услышала.

Тишина могла быть разной. Даже в отсутствии обычных звуков слышны другие, более тихие, но не менее важные. Затихшие дороги больше не заглушали голоса диспетчера с вокзала, находившегося недалеко от их дома. А утренние переклички ворон и жаворонков тонули в стуке колес и визге тормозящих вагонов. Ей казалось, что в каждой не шумящей секунде скрываются голоса уезжающих и приезжавших. Их слезы, смех и сердитое "Ну что ты, я же на пару дней". До нее доносились звуки того самого портала, позволяющего скрыться в другую реальность, в другой город. Туда, где живут другие подростки, более веселые и дружелюбные. И куда время от времени уезжает мама, сбегает и возможно даже становится кем-то другим. Когда-то она даже хотела посвятить жизнь поездам, работать проводницей в одном из старых советских вагонов. Но что бы сказали люди? Чтобы сказала мама?

Перед взором встало ее лицо. Айлин поспешила остановить свои мысли, пока они не завели ее туда, где станут сильнее ее воли.

Оглянувшись, она нашла Аиду, сонно бредущую следом со своим одним рюкзаком, но все же в чистой футболке. Одна Вселенная знает, сколько материнских сил потребовалось на это. В руках у девочки был телефон, от которого до ушей тянулись ярко-зеленые наушники. Нога тихонько топала в слышимый только ей такт.

– Аида, – позвала Айлин, проверяя, слышит ли она. Если говорить откровенно, она сделала это чуть тише, чем надо было, где-то в глубине души предвкушая возможность высказаться по поводу наушников, наказывая дочь за утреннее поведение. Однако девочка была далеко не глупа. Она понимала материнский настрой и тут же сняла наушники, притупляя гнев этой женщины.

– Ау, мам?

Айлин выдохнула.

– Садись вот здесь, – она показала рукой на свободные кресла в зале ожидания, – а я схожу нам за водой. Тебе что-нибудь надо?

Глаза чуть сузились в ожидании очередной возможной ошибки.

– Нет, мам, только воду в дорогу. Я наелась завтраком, спасибо.

Айлин улыбнулась, ее глаза потеплели. Все еще было немного обидно, что не за что высказать оставшийся с дороги гнев, но все же она восхищалась умением своей дочери так тонко чувствовать ее настроение. Будь у нее такие навыки, не пришлось бы пережить столько ссор с мужем.

Перрон был полон людей. Они стояли маленькими пестрыми группками с чемоданами у ног и воняли сигаретами. Айлин скривилась, проходя мимо полного мужчины в старой засаленой майке. От него пахло грязным телом и ещё чем-то горьким. Он проскочил по ней взглядом, после чего незаинтересованный отвел в сторону своим красные глаза. Уставился на заляпанную плитку и захлопал по карманам. Но не успел он засунуть руку, как его сбила девушка.

– Ой, извините. Кешерініз[2]! – она слегка наклонилась в извинении, схватившись за круглый живот. А затем побежала дальше. Мужчина словно и не обратил на нее внимания. Продолжил трогать карманы.

У самой железной дороги выстроились домики и вагончики всех форм и размеров. От них расходились запахи жареного и летели обрывки разговоров.

– Дайте сигареты.

– Какие?

– Любые.

– Вот, пожалуйста, – продавщица зорким натренированным глазом оглядела деньги, – Ещё двести.

Рука мужчины замерла в воздухе, когда Айлин подходила к тому же окошку и терпеливо остановилась в ожидании своей очереди.

– Тысяча двести за пачку? Не на том я однако зарабатываю. Почему так дорого?

– Если скажу, что отдала самые хорошие, поверите?

– Нет.

Мужчина усмехнулся и достал из кармана мелочь, отсчитывая монеты. Они опасно перекатывались в его ладони, и все же одна упала, оказавшись под подошвой у Айлин.

– Вы позволите, мадам? – он с улыбкой сделал к ней шаг. Айлин замерла, слово будто поцарапало стены ее привычного мира.

– Позволю что?

– Вот это, – еще движение, и он уже на коленях у ее ног. Приподнимает за носок кроссовка ее ногу и достает оттуда монетку.

– Что вы себе позволяете?

Рассчитавшись, мужчина отошел с сигаретой в руках, освобождая место у окошка. Он смотрит прямо на Айлин. Глаза блестят в спрятанной усмешке.

– Прошу прощения. Только лишь забрал монетку. И фактически я Вас не касался. Атомы вообще друг друга не касаются.

Он махнул рукой перед собой, словно пытаясь показать парящие вокруг них атомы, и тут же выпустил в это пространство дым. Айлин сглотнула, захотелось забрать у него сигарету и впустить в легкие эту мягкую отраву из пачки за тысячу двести. Но вместо этого она просто отвернулась, намереваясь прервать этот разговор.

– Можно мне воды?

– Тоже любой?

– Тасай, пожалуйста. Без газа.

Женщина в теле, еле помещающаяся внутри этого заполненого товарами вагончика, делает шаг назад и влево. Двигается по уже выученной траектории. Протягивает руку – открывает холодильник. Протягивает другую – достает маленькую бутылку воды.

– Нет, большую, пожалуйста.

На мгновение замирает. Затем ставит бутылку обратно и достает другую, побольше. Закрывает холодильник и по той же траектории возвращается к окну – шаг вправо, шаг вперед.

– Семьсот, – замечая в руках Айлин телефон, она указывает на табличку с номером для перевода.

– А Вы знали, что это любимая вода евреев? – мужчина выбрасывает в грязную мусорку окурок и сделал шаг к ней.

– Тасай?

– Нет, вода, ой, то есть напиток, – он заикается и коротко смеется. – Я перепутал слова в шутке. Позвольте исправиться. Это должно звучать так: знаете ли Вы, что это любимый напиток евреев? Вы бы тогда спросили: Вода?. А я бы сказал, вода без газа. Смешно, правда?

– Не очень, – Айлин поворачивается, чтобы вернуться к дочери и уже ищет ее глазами.

– Давайте тогда попробуем другую, – не унимается мужчина. Он поправляет куртку на плече и широко улыбается.

– Не стоит.

– Вот послушайте, как называется…

Его прерывает вязкая мелодия "Реквиема по мечте". Айлин вновь достает свой телефон и тут же берет трубку.

– Ого, какая тоска. Теперь понятно, почему Вам не понравилась моя шутка, – успевает бросить мужчина, прежде чем Айлин отвечает.

– Да, дорогой, мы уже на вокзале, – от этой фразы незнакомец рядом замирает, но Айлин этого не замечает. Все ее внимание сейчас сосредоточено вокруг слов ее мужа.

– Кто это рядом? Вас кто-то провожает?

– Нет, нет. Это просто человек передо мной в очереди за водой стоял.

– Надо было взять воду в магазине у дома, чтобы не цеплять на перроне всяких, – его голос напряжен, словно растянутая резинка, которая вот-вот отскочит, оставив на твоих пальцах болезненную красную полосу.

– Я никого не цепляла, – голос Айлин напрягается в ответ. – Он сам подошел и начал шутить. Причем тут я?

– Тебе постоянно я рядом нужен, чтобы давать таким отпор? Сама не можешь?

– А ты и со мной рядом отпор давать не умеешь! – вырвалось то, что крутилось на языке, и тут же ошпарило и ее, и мужа.

– Не понял тебя, – вот, он дает шанс отступить назад, но женщина уже не может держать это в себе.

– Я не покупаю презервативы для тех, кто рядом крутится. В отличии от тебя, судя по всему!

Это прозвучало громче, чем она хотела бы. Пара человек, включая этого невыносимого незнакомца, посмотрели на нее, затаив дыхание. Она уже видела, как люди приготовились в ожидании шоу.

– О чем ты говоришь, – резинка ослабевает и прыгает вверх-вниз, словно кто-то дернул ее пальцем, муж на той стороне связи нервно смеется. Айлин чувствует, как в носу застревает что-то горькое. Оно же давит на носовые пазухи. В глазах появляются слезу. Если бы не этот смешок, она могла бы извиниться перед ним и успокоиться, – Что за глупости ты несешь? Какие презервативы?

Какой же плохой ход – отрицание. Все политики и знаменитости приучены, что чуть что, все нужно отрицать. И это отлично работает, когда правда скрыта на уровне всевозможных догадок и слухов, где они летают в одной среде и практически друг от друга неотличимы. Но стоит правде показаться чуть выше всего этого скопища слов, ее уже так легко не спрятать, не замаскировать под очередную глупую мысль. И тогда, отрицая всем понятную истину, ты закапываешь себя с каждым словом все сильнее.

Айлин уже вытянула эту правду, обратного пути нет. И либо она сейчас скажет об этом, позволив разразиться грому и приведя в их жизнь бурю. Либо запрячет глубоко внутри, оставит ее жечься и пожирать ее. Выбор очевиден. Она помнит, что ее растили мудрой женщиной.

– Никакие, я от злости сказала.

– Нет, подожди, – усмешка в голосе пропала, вернулся гнев. Буря прошла мимо, оставив лишь одно выжженное дерево там, где ударила слетевшая фраза. И на то, чтобы сдержать все остальные, ушло слишком много сил. Айлин была не готова сейчас продолжать этот конфликт. И как кстати на перроне начали объявлять приближение их поезда.

Сквозь шум она попыталась коротко замять эту ситуацию, извиниться и успокоить мужа.

– Приедешь, поговорим, – последнее, что она от него услышала перед тем, как положить телефон и вернуться к дочери.

Глава 3. Кусочки чужих жизней.

Вагон, словно тяжелая смертоносная стрела летевший многие километры, еле полз по рельсам, с каждым метром двигаясь все медленнее. Взлетевшие от порывов воздуха листья на перроне и клочки мусора уже улеглись на грязную плитку. Люди столпились у края, аккуратно приближаясь к желтой линии опасной территории.

Айлин вдруг задумалась, бывали ли на их перроне случаи смертей от падения под колеса и были ли они намеренными. Под лопатками пробежал ветерок, заставляя ее поежиться. Нахождение рядом с огромной машиной вдруг делало ее тело таким хрупким, а жизнь рисовало жестокой насмешкой от этого мира. Вот, мол, ты живешь и о чем-то беспокоишься, а через минуту уже можешь валяться разорванными кусками мяса, просто потому что кто-то споткнулся и толкнулся в твою сторону, не заметив чужой чемодан.

Женщина протянула руки к дочери и прижала ее за плечи к себе, на что подросток выдал естественные возмущения.

– Ма-а-ам, ну ты чего? – она еще и цокнула, резко выворачиваясь из рук Айлин. Наушники свалились с плеч и упали на асфальт, став еще одной причиной для колких высказываний. Но Айлин не слушала. Что-то в этой атмосфере суетящихся людей и звенящего металла до ужаса ее пугало. На мгновение она даже решила, что передумать будет хорошей идеей, когда работник вокзала в оранжевом жилете ударил по огромным колесам прямо за их спиной. Она вцепилась в руку притихшей Аиды и сделала шаг назад, наткнувшись на кого-то.

– Осторожней можно? Ты че творишь вообще? – молодой парень в татуировках остановился в метре от них, выразительно отряхивая кроссовок и черные джинсы. Айлин смутилась, заметив обращенные на них взгляды.

– Извините, – бросила она и, схватив вещи в одну руку и продолжая держать Аиду другой, направилась в сторону их вагона.

Проверяющий медленно запускал людей по одному, указывая налево или направо в зависимости от номера вагона. Он спрашивал имена и сверял их со своим списком. Многие, достав билеты и документы, начали их убирать, заметив, что в этом нет необходимости. Айлин сжала в ладони телефон, где на всякий случай в одном окне уже открыла билеты, а в другом – их документы. Пришла вполне ожидаемая мысль, что она в чем-то ошиблась. Вдруг дата не та или в системе произошел сбой, и их имен нет в списке. На мгновение сковав ее тревогой, эта идея совершенно внезапно показалась приятной. Такой приятной, что с каждым проверенным именем Айлин все отчетливее осознавала, что уже почти молится, чтобы это было именно так. Но этого не случилось.