МИЛАВЕДА ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ. МЭС

Самуил хотел познать всегда больше, что именно он не мог — описать словами. Но мог выразить это через рисунки. И он очень часто просил дать ему бумагу, на которой изображал геометрические и сферические переходы из одного пространства в другое. Всё это было залито солнечным светом. Основным цветом Самуил выбирал чёрный, но по завершении этот цвет был пронизан насквозь ярким сиянием. Картины были выполнены мастерски и не походили на рисунки пятнадцатилетнего подростка — только художник большого мастерства мог изображать такие трёх- и пятимерные картины, в которых таилась загадка мироздания.

Самуил сделал шаг вперёд и произнёс: — Всем доброго дня. — Он посмотрел на Прабхата, и в его взгляде читалась внутренняя борьба между жаждой знаний и тоской по дому. — Разреши мне подняться наверх, в свою комнату? Я хотел бы уединиться и засесть, наконец, в медитацию. Возможно, там я найду ответы на все свои вопросы.

Прабхат кивнул. Он знал, что в медитации Самуила посещало чувство радости, будто он дома, с отцом и семьёй. Одним из его любимых учителей был великий духовный наставник Парамаханса Йогананда, после знакомства с книгой этого мастера Самуил ещё больше полюбил медитации — состояние единения со своим внутренним миром.

— Иди, иди — мягко сказал Прабхат. — Пусть тишина и покой помогут тебе найти то, что ты ищешь.

Самуил поклонился и направился к лестнице. Его шаги были лёгкими, почти невесомыми, а в душе зарождалось новое ощущение — предчувствие того, что ответы уже близко. Завеса тайны вот-вот приоткроется, и он увидит то, что было скрыто от него все эти годы. Где-то глубоко внутри него пробуждалась древняя сила, готовая раскрыться в нужный момент, как цветок лотоса на рассвете, озаряя мир новым светом.

ВЕТЕР ДОРОГ

Расставание с АМРИТОЙ случилось на рассвете. Небо едва начало светлеть, и в прозрачном предутреннем воздухе её силуэт казался почти нереальным — словно призрак, сотканный из тумана и первых солнечных лучей.

Мэс стоял у ворот, глядя, как она уходит, растворяясь в перламутровой дымке. В груди щемило — не от боли, а от странного предчувствия, будто этот момент был не концом, а началом чего-то неизведанного.

Он резко развернулся, шагнул к мотоциклу и с привычным, почти ритуальным движением надел шлем.

Чёрный мотоцикл, его верный спутник, заурчал под ним, как живой. Мэс плавно выжал сцепление, рванул вперёд — и город распахнулся перед ним, будто древний свиток, полный неразгаданных знаков.

Он нёсся по пустынным утренним улицам — в этот час город принадлежал лишь ранним птицам и таким же ранним путникам. Ветер бил в лицо, рвал волосы, проникал под кожаную куртку — и это ощущение свободы наполняло его силой. В такие моменты он чувствовал себя не просто человеком, но путником, чья дорога не имеет конца.

Но в этой уверенности таилась и доля лихачества — та самая юная кровь, что жаждала риска.

Город менялся вокруг него: старинные арки сменялись современными постройками, тишина переулков — первыми звуками пробуждающегося рынка.

Мэс знал каждый поворот, каждую выбоину на дороге. Это был его маршрут — путь человека, который не боится идти туда, где другие останавливаются.

В голове крутились слова Амриты, её взгляд — спокойный, но с затаённой тревогой. А следом наплывали тревожные новости от друзей:

«В городе ужесточили порядки… День смирения — лишь предлог… Ложные доводы, чтобы держать людей в страхе…»

Он стиснул руль крепче. Власть играла по своим правилам, а те, кто не вписывался в её схемы — беженцы, странники, искатели правды — оказывались первыми жертвами.

— Они хотят очистить город, — пробормотал он, перекрикивая рёв мотора. — Но чистота без сострадания — это просто пустота.

Когда он приблизился к рыночной площади, солнце уже поднялось над крышами, заливая всё тёплым золотистым светом.

Мэс замедлил ход, спрыгнул с мотоцикла и на мгновение замер, впитывая атмосферу: первые крики торговцев, распахивающих навесы, запах свежеиспечённого хлеба и жареного миндаля, смех детей, гоняющихся за голубем.

Это был живой город — не тот, что рисовали в официальных сводках.

Он снял шлем, провёл рукой по волосам, взъерошенным ветром, и шагнул в толпу. Люди на рынке радостно встречали его: кто-то кивал, кто-то подзывал к прилавку, предлагая свежий финик или чашку ароматного чая. В этом шуме и движении Мэс почти сразу заметил Иону — тот нервно расхаживал между рядами, явно ожидая его. Иона, молодой тренер по практикам йоги, независимый борец за справедливость, шел стремительно к нему.

— Вот послушай, Мэс, — начал Иона, едва тот приблизился, — что вчера произошло здесь. Одна молодая девушка, видимо, иностранка, и не знала о строгих указах правительства: «Не выходить в дни карантина в город». Всё-таки вышла на центральный рынок за продуктами — и её сразу же отправили вон из города, в какой-то «неизвестный посёлок» для «аскезы».

Он понизил голос:

— Хорошо, что там в тюрьме ещё дают немного риса и молока для еды. Разве это справедливо? Всем уже понятно, что этим самым власти просто хотят сэкономить энергоресурсы, а это и сохранение финансов в казне государства. Нет человека — нет расходов. И таких случаев, довольно-таки, много уже. Потому что никто не хочет сидеть без работы.

Мэс вздохнул. Его взгляд скользнул по лицам прохожих — в каждом читалась своя тревога, своя невысказанная боль. Он заговорил размеренно, будто взвешивая каждое слово:

— В возрасте тринадцати лет я покинул родной дом: мать Марию и сестёр. Отправился с отцом далеко за пределы Земли Иерусалимской. Он сделал паузу, словно снова переживая тот далёкий день.

— Вдали от родины ко мне часто во снах приходили разные люди и звали меня туда, где я ещё не был. В страны, где процветает не только финансовый достаток, но и глубокие древние знания, оставленные нам высшими цивилизациями, существовавшими на Земле задолго до царя Ирода.

Иона хотел что-то возразить, но Мэс продолжил:

— Начал я свой путь с Египетской Земли. Добирался я туда со своим отцом, Иосифом несколько дней. Нас встретили там дальние родственники, у которых я потом жил и получал образование около трёх лет.

Его голос наполнился теплом:

— Египетская земля открылась для меня как основополагающая для всего человечества. Её накопленные знания, пришедшие из космоса и других цивилизаций, бережно хранились в архивах одной благочестивой семьи. Мне посчастливилось с ними познакомиться.

Он улыбнулся, вспоминая:

— С утра до вечера в местной школе я изучал древние тексты, иероглифы на стенах пирамид, ездил по ортодоксальным местам вместе с отцом. А вечерами бегал с мальчишками к пирамидам. Мы забирались на самую вершину и рассматривали звёзды.

Иона, всплеснул руками:

— Мэс, опять ты о своём? Звёзды, пирамиды… Опустись на Землю и ответь: где справедливость?

Мэс повернулся к нему, взгляд его стал твёрдым, но не жёстким:

— Дорогой Иона, прежде чем спрашивать, где в мире справедливость, спроси себя: что я делаю сегодня справедливо?

Он обвёл взглядом рыночную площадь, задержавшись на ветхом домишке с облезлой черепицей:

— Твоё жильё, богатое и просторное, столько лет пустует и собирает пыль. А в соседнем домишке с старой черепицей и восемью квадратными метрами обитает соседка с пятью ребятишками и престарелой матерью. Не сжимается ли в твоей крепкой груди сердце при виде такой печальной ситуации?

Иона смутился, опустил глаза:

— Ты же знаешь, что всё, что у меня есть, находится под арестом из-за моих кредитных долгов.

Но Мэс уже не слушал. Его лицо озарилось внезапной мыслью:

— Я, кажется, знаю, как ей помочь. Эх, только бы не опоздать.

Он резко развернулся и направился прочь от рынка, оставляя Иону в раздумьях. Вокруг продолжали шуметь торговцы, звенели чашки, пахло хлебом и специями — но для него сейчас существовал только один путь: туда, где требовалась помощь.

КАРАНТИННЫЙ ДОМ

Загородный дом встретил его настороженно, словно древний страж. Серые стены, узкие окна - бойницы, глухие ворота — всё дышало отчуждением и строгой регламентацией. Здесь не было ни цветов, ни птиц, ни детских голосов — только мерный шаг охранников да скрип калиток.

Мэс припарковал мотоцикл у въезда, снял шлем. Его мелькание в новостных лентах, тут же привлекло внимание: один из охранников, заметив знакомое лицо, мелькавшее в новостных лентах, выпрямился, на лице — мгновенная перемена: будто солнце выглянуло из-за туч.

— Здравствуйте. Чем могу помочь? — голос звучал почтительно, с ноткой подобострастия.

— Ищу девушку, мою жену, — ответил Мэс, и его слова были подобны ключу, открывающему любые двери.

Охранник замялся, бросил взгляд на рацию, но тут же кивнул:

— Пройдёмте. Я проведу вас к начальнику.

Внутри дом оказался ещё более безжизненным: голые коридоры, запах дезинфекции, монотонный гул вентиляции. Мэс шёл следом за охранником, чувствуя, как нарастает внутреннее сопротивление этому месту — месту, где время будто остановилось, а люди превратились в номера.

Начальник карантинного дома, сухопарый мужчина с холодным взглядом, встретил их в кабинете, заваленном папками и распоряжениями.

— Вы уверены, что она здесь? — спросил Мэс, не дожидаясь формальных приветствий.

— По документам — да. Но вы понимаете: процедуры, проверки, согласования… — чиновник развёл руками, словно оправдываясь.

— Я готов подписать любые бумаги. Дайте мне её увидеть.

В его голосе не было мольбы — только твёрдость, от которой чиновник невольно сжался. Он кивнул, протянул бланк. Мэс подписал, не читая.

Марию привели через десять минут. Она шла тихо, опустив глаза, в сером халате, который делал её почти невидимой среди этих стен. Её плечи были сгорблены от усталости, а пальцы слегка дрожали. Она выглядела так, словно последние силы уходили лишь на то, чтобы не расплакаться.

Когда она подняла взгляд и увидела Мэс, в её глазах вспыхнул свет — как первый луч после долгой тьмы. Но вместе с ним проступила и уязвимость: ресницы задрожали, а нижняя губа чуть затряслась. Она еле сдерживала слёзы.

Она последовала за ним без слов, словно боясь нарушить хрупкую нить надежды. У самых ворот, где солнечный свет уже касался её лица, она остановилась и произнесла — тихо, но с такой силой, что эти слова золотыми буквами вписались в историю их встречи:

— Благодарю тебя. Не знаю, кто ты и почему спас меня, но я никогда не забуду.

Мэс улыбнулся — впервые за этот день. Он заметил её внутреннюю борьбу, её усталость, и ему захотелось смягчить момент, снять напряжение, которое явно тяготило её.

— Я просто услышал в городе историю о девушке - иностранке, — сказал он мягко, чуть склонив голову. — И понял: это не может быть совпадением.

Он намеренно улыбнулся, чтобы эти слова не смутили её ещё больше, чтобы в них прозвучала не навязчивость, а лёгкость — как знак: «Ты в безопасности. Ты не одна».

— В городе часто происходят такие акции, и многие попадают в сети «ловцов», — продолжил он. — Но ты не похожа на остальных.

— Моя история необычна, — ответила Мария, оглядываясь на серые стены карантинного дома. Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Но делиться этим, я сейчас не готова.

Они сели на мотоцикл. Мэс подал ей шлем, она надела его неловко, ещё не привыкнув к мысли, что может просто уехать.

Он тронулся с места плавно, но уже через сотню метров дал газу — и ветер свободы ударил в лицо, развевая её волосы, срывая с них остатки страха и одиночества.

Город раскрывался перед ними: шумные улицы, яркие вывески, смех прохожих. Всё это казалось теперь не просто фоном — а жизнью, которую они оба только что отвоевали.

Мария прижалась к нему крепче, и в этом движении было больше, чем благодарность. Было начало чего-то нового — пути, который они ещё не знали, но уже готовы были пройти вместе.

А позади, за высокими стенами карантинного дома, остались лишь тени — тени тех, кто ждал своего часа, своей встречи с человеком, который скажет: «Я помогу».

СУДЬБА И ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ

Тёплый весенний воздух дрожал над крышами Назарета, окрашивая небо в оттенки спелого граната и золотистого мёда. В доме Иосифа пахло свежеиспечённым хлебом и нотками лемонграса — Мария, его жена, как раз закончила готовить праздничный ужин в честь дня рождения Самуила, сына, которого Иосиф потерял много лет назад во время поездки в Египет.

Дверь скрипнула, и на пороге появился Монти, друг Иосифа. В руках он нёс плетёную корзину, от которой исходил тонкий аромат зрелого винограда и пряных трав.

— Иосиф — воскликнул Монти, широко улыбаясь. — Прости, что опоздал. Я собирался приехать ещё с утра, но работы на винограднике оказалось не впроворот — лозы требуют внимания, особенно в эту пору. Сам знаешь, как это бывает: один куст подвязать, другой — обрезать, третий — проверить на болезни… Время пролетело незаметно.

Иосиф шагнул вперёд, обнял друга и похлопал его по плечу:

— Монти, дружище. Мы уже начали думать, что ты забыл о нас. Но я знал, что ты придёшь — ты всегда держишь своё слово.

Монти поставил корзину на стол. Мария подошла ближе. Друг Иосифа с улыбкой приподнял край льняной салфетки, и глазам присутствующих открылись дары: тёмно-янтарное вино с аккуратной этикеткой «Винодельня Монти, урожай 33-го года», белоснежный хлеб моца, с хрустящей корочкой и головка твёрдого сыра с золотистой корочкой, покрытой тонким слоем специй.

— Это всё мои виноградники и сыроварня, — пояснил Монти. — Хотел, чтобы этот день стал особенным. Для Самуила… и для вас.

Иосиф взял бутылку, покрутил в руках, задумчиво улыбнулся:

— Помню, как мы с тобой сажали первые лозы. Ты тогда говорил, что вино — это не просто напиток, а история, застывшая во времени.

— Так и есть, — кивнул Монти. — Каждая капля хранит в себе солнце, ветер, землю… И память о тех, кто вложил в неё душу. Как и этот день — он должен стать частью нашей семейной истории.

Они прошли к столу. Мария разлила вино по простым глиняным кубкам. Аромат вина смешался с запахом трав и хлеба, создавая неповторимую атмосферу уюта и тепла.

— За Самуила, — тихо произнёс Иосиф, не поднимая кубка высоко, а просто держа его в ладонях. — За то, чтобы он нашёл дорогу домой. Чтобы мы снова увидели его улыбку, услышали его смех.

Монти коснулся своим бокалом края кубка Иосифа, без лишнего пафоса, просто как знак единства:

— За Самуила. И за надежду. Ведь пока есть надежда, есть и жизнь.

Они сделали по глотку. Вино согрело изнутри, оставив во рту едва уловимый отзвук лета.

Монти отломил кусок лепешки Моцы, положил на неё ломтик моцареллы и протянул Иосифу:

— Попробуй. Этот сыр я выдерживал по особому рецепту — с добавлением горных трав. Говорят, он приносит удачу тем, кто его ест. Хитро прищуриваясь, он улыбнулся своему искрометному юмору.

Иосиф откусил, закрыл глаза, наслаждаясь не вкусом, а мгновением — ощущением дружбы, поддержки, тепла.

— Удивительно… Словно кусочек лета на языке, — прошептал он.

Мария улыбнулась, её глаза заблестели:

— Спасибо, Монти. Ты не просто принёс угощения — ты принёс частицу своей души. Это самый ценный подарок.

Монти смущённо поправил рукав туники:

— Я просто хотел поддержать вас в этот день. И напомнить: пока мы вместе, надежда не угаснет. Самуил вернётся. Я верю в это так же сильно, как верю в свои виноградники — они всегда дают урожай, если за ними ухаживать с любовью.

В комнате повисла тишина, наполненная теплом и верой. Где — то вдалеке зазвучали голоса соседей, доносился смех детей. Вечер окутывал город мягким покрывалом сумерек, а в доме Иосифа царило ощущение, что чудо уже близко — стоит только протянуть руку.

Иосиф — статный мужчина с благородной сединой на висках, в безупречном костюме — держал в руке сигару. Его взгляд, устремлённый вдаль, словно проникал сквозь стены дома, уносясь в далёкие воспоминания.

В его осанке читалась не только уверенность состоявшегося человека, но и тихая тяжесть многолетних забот. Мария, облачённая в лёгкое платье пастельного оттенка, излучала ту особую женственность, за которой угадывалась несгибаемая внутренняя сила.

Её пальцы, тонкие и изящные, неспешно перебирали край шали, наброшенной на плечи, будто настраивали невидимую мелодию.

С каждым глотком вина напряжение покидало тело Иосифа. Спина расслабилась, плечи опустились, дыхание стало глубже.

Взгляд,прежде цепкий и настороженный, затуманился лёгкой дымкой. На мгновение он перестал быть воином, стратегом, защитником —просто человеком, позволившим себе слабость.

Иосиф медленно начал говорить:

— Я, родом из Назарета, и голос его, низкий и размеренный, наполнил комнату особой торжественностью. Это село, приютило тех, кто бежал от засухи, от гибели урожая, от земли, ставшей бесплодной.

Он сделал паузу, поднёс сигару к губам, вдохнул аромат табака — не для курения, а словно для того, чтобы ощутить связь с прошлым.

— Семья у меня была большая, и как старший сын я взял на себя ответственность за нашу ферму, младших братьев, родителей.

Дни мои были наполнены тяжёлым трудом: поля, скот, хозяйственные заботы. Но каждый вечер, когда солнце опускалось за горизонт, я находил утешение в другом — в своей библиотеке, в книгах.

Его взгляд скользнул к массивным книжным шкафам, чьи полки прогибались под тяжестью фолиантов. В их тени таилась целая вселенная — миры, заключённые между переплётами, эпохи, застывшие на пожелтевших страницах.

— Мой отец был учителем. Он передал мне не просто книги — он передал мне целый мир. Здесь есть труды на древних языках земли Израильской, манускрипты доисторической Европы, трактаты, которым сотни, а то и тысячи лет. Я погружался в них, как путник в оазис, и находил ответы на свои вопросы. Иосиф улыбнулся, но в этой улыбке читалась горечь, словно тень, промелькнувшая на солнечном свете.

Вечер сгущался над Назаретом, и тени в комнате становились глубже. Вино сделало своё дело — напряжение покинуло Иосифа, Монти и Мария внимательно наблюдали за ним: друг — с любопытством, жена — с тихой тревогой.

Иосиф медленно поднялся, подошёл к старинному сундуку у стены и, поколебавшись мгновение, достал из него книгу. Не просто книгу — древний фолиант в кожаном переплёте, потемневшем от времени. По краям обложки виднелись потускневшие серебряные вставки с выгравированными символами, напоминающими созвездия.

— Это передаётся в нашем роду из поколения в поколение, —тихо произнёс Иосиф, проводя ладонью по тиснёной поверхности. — Мои предки хранили её как зеницу ока, хотя мало кто осмеливался открыть.

Монти подался вперёд, не скрывая интереса:

— Что в ней?

Иосиф осторожно открыл книгу. Страницы, желтоватые и хрупкие, шелестели, словно шептали что-то. На развороте были изображены сложные схемы: круги, пересекающиеся линии, символы, похожие на древние письмена и астрономические знаки. В центре страницы — карта, но не обычная: на ней были отмечены точки, соединённые линиями, образующими загадочную геометрическую фигуру.

— Здесь содержится знание о создании мира, планеты Земля и цивилизации в целом, — продолжил Иосиф. — Но это не главное. В тексте заложена формула — математическая последовательность, зашифрованная в структуре повествования. Если её вычислить, она укажет точные координаты мест захоронений…

Иосиф продолжал:

— В юности я хотел познать как можно больше. Увидеть мир, учиться у великих мастеров, впитывать знания из первых уст. Но ферма, семья, обязанности — всё это сковывало меня, как цепи. Я не мог оставить их. Не мог бросить. И потому стал самородком — человеком, который добывает знания сам, в одиночку, без наставников и университетов.

Он посмотрел на Марию, и в его глазах вспыхнул тёплый свет, подобный заре, разгоняющей ночные тени.

— А потом… потом родители попросили меня жениться. Мне было уже за тридцать, и они хотели, чтобы я продолжил род. Так я встретил Марию. Ей тогда едва исполнилось шестнадцать.

Мария подняла голову, и её взгляд, мягкий, но пронзительный, устремился в прошлое, словно она вновь стояла на берегу того самого озера, где судьба коснулась её рук.

Тихим голосом Мария начала свою историю.

—Да я тоже была… не такой, как все, — начала она, и голос её звучал как мелодия, которую слышишь во сне. — Мир представал передо мной в иных красках, звучал иными нотами. Я видела то, что другие не замечали, чувствовала то, что они не могли ощутить.

Её пальцы слегка дрогнули, будто вновь ощущая то давнее прикосновение. Она сложила руки в молитвенном жесте, взгляд её на мгновение задержался на иконе в углу комнаты.

— Однажды, на заре, я пришла к озеру. Это было моё тайное место, где я могла остаться наедине с собой, с природой, с небом. Я любила купаться самым ранним утром, когда мир ещё спал, а вода мерцала, как расплавленное серебро.

Она замолчала, словно прислушиваясь к отголоскам того утра, к шёпоту волн и пению ранних птиц.

— И вдруг я почувствовала жжение в ладонях. Сначала подумала, что коснулась ядовитых водорослей. Испугалась, стала вытирать руки о платье, но боль не уходила. Я схватила одежду и побежала домой, крича: «Мама, мама, я обожглась» Но никто не слышал меня. Я была одна со своей болью, со своим страхом.

Мария закрыла глаза, словно вновь переживая тот момент — момент одиночества, страха и внезапного откровения.

— Тогда я опустилась на землю, заплакала и начала молиться. Не знаю, сколько времени прошло — минуты или часы. Но когда я закончила молитву и успокоилась, то увидела… увидела маленькие ранки на ладонях. Они сложились в буквы «М».

Она подняла руки, и в свете электрических ламп на её коже проступили едва заметные шрамы — не уродливые, а почти изящные, словно выгравированные невидимым резцом. Они хранили тайну, которую Мария долго не могла разгадать.

— После этого я стала… другой. Во мне пробудилась сила — странная, необъяснимая, но реальная. Я чувствовала, что могу сделать что-то важное, но не знала, что именно. И я не знала, когда и как это случится.

Мария опустила руки, её взгляд снова вернулся к иконе, словно ища в её лике ответы на невысказанные вопросы.

— Я не рассказала родным. Забыла, или попыталась забыть. Юность полна радостей, которые легко отвлекают от тайн. А ещё у меня была астрономия — моё увлечение, мой способ понять мир. Я смотрела на звёзды, изучала их движение, искала закономерности. Это заполняло мои дни, дарило покой. Но где — то в глубине души я знала: то, что случилось у озера, не было случайностью. Это был знак. Знак того, что моя жизнь — лишь начало чего — то большего.

Иосиф молча слушал, его взгляд был полон нежности и восхищения. В этот миг он особенно остро ощущал, что их встреча в жизни — не случайность, а неизбежность, предначертанная задолго до их рождения. Их союз — не просто брак, а соединение двух потоков энергии, двух линий судьбы, тянущихся сквозь века.

— Когда я впервые увидел тебя, — тихо произнёс он, — я почувствовал: ты — моя судьба. Ты — не просто жена, а духовная соратница. Ты видишь то, что я лишь чувствую. Ты знаешь то, о чём я только догадываюсь.

Мария улыбнулась, и в этой улыбке отразилась вся глубина её души — той души, которая уже знала: впереди их ждёт путь, где каждое слово, каждый взгляд, каждое молчание будет иметь значение.

В комнате повисла тишина, но это была не пустота — это было пространство, наполненное невысказанными словами, скрытыми смыслами, обещаниями грядущего. За окном наступал рассвет и начинали петь птицы, ветер шелестел листьями, а солнце поднималось всё выше, заливая мир светом нового дня.

Иосиф и Мария продолжали сидеть на диване, держась за руки, бережно поддерживая друг друга в их воспоминаниях.

КОСМИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ

Зал конгресса Департамента космической промышленности Израиля дышал величием. Высокие окна, словно порталы в бесконечность, впускали звёздный свет, превращая пространство в подобие небесной сферы. В этом храме науки и мечты собрались лучшие умы человечества — люди, чьи идеи могли изменить судьбу цивилизации.

На трибуне стоял Мэс. В его облике читалась не просто уверенность учёного, а нечто большее — ощущение себя частью космического порядка. Он был похож на странника, вернувшегося из путешествия по галактикам, чтобы поделиться откровением.

— Друзья мои, — начал он, и голос его звучал как послание далеких предков, оживший в современном мире, — давайте на мгновение остановимся и задумаемся. Как часто мы, устремляясь к звёздам, забываем о том, что находится прямо над нашими головами?

Доктор Рави Варма, Академик космической инженерии, откинулся в кресле и громко произнёс:

— Простите, коллега, но вы оперируете метафорами там, где нужны цифры. Мэс улыбнулся, ничуть не смутившись: