- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Михаил Шварц Корона и тьма. Том 2. Сердце хаоса
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Король не мог себе этого позволить. Не сейчас, когда он держал в кулаке всю власть, когда страх перед ним сковывал советников, когда ни один лорд не смел восстать открыто. Он не мог позволить себе оступиться, дать трещину в той стене, что возводил долгие годы вокруг собственного трона. Одна слабость — и падальщики слетятся мгновенно. Они будут ждать момента, чтобы вонзить когти, чтобы доказать, что старый лев утратил свою силу.
Он медленно сжал пальцы в кулак, стиснув зубы.
Гриммард.
Вот кто был нужен ему сейчас.
Его прямота, его грубая, но честная мудрость. Он не искал скрытых смыслов, не плёл интриг. Он просто служил. Не из страха, не из корысти. Просто потому, что такова была его природа. Гриммард был тем редким человеком, кому Годрик мог доверять, кто не поддавался соблазну власти, кто не пытался сместить его, не заглядывался на трон.
Но Гриммарда не стало.
Его место занял Торвальд. Молодой, упрямый, не искавший власти, но принявший её, потому что таков был долг. И Годрик прекрасно понимал, что Торвальд не спешит стать новым Гриммардом. Он не бросился в Харистейл, не клялся в преданности с рвением, не пытался выслужиться. Он просто взял на себя груз своего наследия.
Может быть, в этом и была разница.
Годрик слишком долго жил с мыслью, что любой, кто находится рядом, жаждет его трона. Именно поэтому он избавился от всех возможных наследников, от всех, кто мог бы мечтать занять его место. Он уничтожал их, не давая им ни шанса, ни выбора. Ещё в самом зародыше он душил возможность предательства, даже если оно существовало лишь в его мыслях.
А если он ошибся?
Если среди тех, кого он устранил, был кто-то вроде Торвальда? Кто-то, кто не хотел власти, но принял бы её, когда пришло его время?
Внезапно он почувствовал странную усталость, как если бы эти мысли сами по себе высасывали из него силы. Возможно, Дилиан был прав — слишком много гнева, слишком много решений, принятых в ярости. Но изменить ничего уже нельзя.
Годрик вновь открыл глаза и посмотрел на огонь. Пламя пожирало дрова, превращая их в пепел. Так же, как он пожирал своих врагов.
И теперь, когда он оставался на троне один, когда все угрозы исчезли, когда вокруг не осталось никого, кто мог бы оспорить его власть, он вдруг осознал: его окружает пустота.
Дилиан, ловко собрав все чаши, пузырьки и склянки, аккуратно сложил их в свою сумку — кожаный мешок, потёртый временем, но всё ещё надёжный. На его широком ремне крепились дополнительные кармашки, в которых хранились травы, небольшие пучки засушенных кореньев, стеклянные ампулы с редкими настойками и крошечные ларцы с порошками, состав которых был известен лишь ему одному.
Он застегнул ремешки, прижал сумку к боку и, прежде чем уйти, бросил взгляд на короля. Годрик всё так же сидел в кресле, глядя в пламя, но Дилиан не обманывался этим спокойствием. Он видел, как напряжённо сжаты пальцы на подлокотнике, как скулы короля слегка дрожат от подавленного гнева или, возможно, от чего-то большего — от осознания, что даже он, Годрик, не всесилен перед временем.
— Ваше величество, — тихо сказал он, надеясь, что его голос не прозвучит слишком мягко. — Может, позвать кого-то ещё?
Годрик не сразу ответил. Казалось, он даже не слышал вопроса, но потом, не отрывая взгляда от огня, произнёс глухим, отстранённым голосом:
— Нет. Если мне что-то понадобится, я тебя позову.
Дилиан поклонился, но даже не стал утруждать себя словами напоследок. Он знал, что король сейчас не услышит их. Это был человек, заточённый в собственной власти, окружённый тенями тех, кого он предал, кого убил, кого заставил исчезнуть. В такие моменты даже самые преданные люди были для него лишь пустыми силуэтами, раздражающим шумом на заднем плане.
Лекарь вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь.
Коридоры замка были пустынны. Поздний час — и даже слуги, обычно сновавшие туда-сюда, теперь затаились в своих углах, боясь потревожить тишину, царившую во дворце. Дилиан шагал неспешно, его кожаные башмаки мягко ступали по каменным плитам, сумка глухо постукивала о бедро. Он не был человеком, склонным к суете, да и в его ремесле торопливость часто стоила жизни.
Но едва он свернул за угол, как путь ему преградил Леонард Феор.
Казначей стоял, опершись плечом о стену, его тёмные глаза внимательно изучали Дилиана. Он не смотрел враждебно, но во всём его облике читалось одно — ожидание.
Лекарь даже не вздохнул. Он знал, чего хочет Леонард.
— Видимо, новость о смерти северного барона сильно подкосила здоровье нашего короля, — произнёс Дилиан прежде, чем Феор успел задать вопрос.
Леонард чуть склонил голову набок, его губы дрогнули в едва заметной улыбке.
— И насколько сильно? — спросил он, голос его был мягок, почти вкрадчив.
— Не настолько, чтобы избавить королевство от себя, — ответил Дилиан ровно, не давая эмоциям проявиться в голосе.
Леонард некоторое время просто смотрел на него, оценивая. А затем чуть наклонился вперёд и произнёс негромко, но с той тяжестью, что могла раздавить неподготовленного собеседника:
— Ты единственный, кто может сделать это так, чтобы ни на кого не пало подозрение.
Дилиан не дрогнул.
Он знал, что это предложение будет озвучено рано или поздно.
— Скоро это станет возможным, — сказал он холодно. — Сегодня я впервые не отхлебнул приготовленной мной настойки.
Леонард на миг задержал дыхание, потом кивнул, уголки его губ изогнулись в тени улыбки.
— Значит, у нас появляется надежда, — пробормотал он.
Дилиан ничего не ответил.
Он просто развернулся и ушёл в глубину коридора, а Леонард остался стоять наблюдая, как Дилиан скрывается в тени уходящего дня. Его пальцы пробежались по серебряной цепочке, висевшей на его запястье — единственной вещи из прошлого, которую он не выбросил. Он знал, что этот день настанет. Знал, что однажды Годрик ослабнет настолько, что королевство начнёт рассыпаться, а вместе с ним появится возможность взять в руки то, что он всю жизнь считал своей истинной наградой.
Он чувствовал, что был ближе к цели, чем когда-либо прежде. Но он не мог позволить себе ошибку. Одна ошибка — и всё, что он строил долгие годы, обернётся против него.
В груди разгорелась тёплая, но тревожная тяжесть. Ещё мальчишкой он стоял босиком на каменистой дороге за пределами Харистейла, дрожа от холода, голодный и одинокий, в обносках, которые едва прикрывали его тело. Он смотрел на замок издалека, его глаза, полные тоски и зависти, вглядывались в высокие стены, за которыми скрывались величие, богатство, сила.
Как они там живут? — думал он тогда, сжимая в руках корку чёрствого хлеба, которую едва нашёл в помойной куче.
Он мечтал хотя бы раз пройтись по мраморным залам, хотя бы раз увидеть, как выглядят те, кто правят миром. Но никто не замечал мальчишку в лохмотьях, никому не было дела до него, и если бы не его ум, его способность предугадывать шаги других и его талант к манипуляциям, он бы никогда не выбрался из той нищеты.
А теперь он был здесь. В стенах замка.
Не просто прошёлся по коридорам, не просто заглянул внутрь — он управлял финансами королевства, он был одним из самых влиятельных людей при дворе, он мог шептать слова, которые меняли судьбы. Но этого было мало. Он не мог позволить себе оставаться в тени Годрика, не мог позволить кому-то другому занять место короля. Он не мог снова стать тем мальчишкой, дрожащим от холода за пределами стен.
Но он не был глупцом. Он знал цену поспешных решений.
Годрик всё ещё был жив.
Если бы всё можно было решить одним ударом кинжала, он бы давно уже занёс лезвие над его горлом. Но нет. Король был стар, но не немощен. Он был опасен. Если не убрать его правильно, если оставить след, если вызвать подозрения, всё рухнет.
И у него не было права на ошибку.
Леонард глубоко вдохнул, позволяя себе несколько мгновений абсолютной сосредоточенности.
Дилиан, несмотря на свою прозорливость, был слишком осторожен. Он не осмелился бы подмешать яд в отвар, даже если бы понимал, что это единственный верный ход. Врач мог рассуждать о слабости Годрика, мог тонко намекать на его угасающую силу, но действовать… Нет, Дилиан не был человеком действия.
Из всех его союзников только один подкреплял слова поступками - Лорд Ричард.
В отличие от многих, Ричард не боялся запачкать руки. Он не рассуждал, не сомневался, не строил долгих планов, полных отступлений и обходных путей. Если Ричард видел проблему, он решал её. Быстро, жестоко и окончательно.
Но Ричард был в Сэлендоре.
И пока он находился так далеко, Леонарду приходилось полагаться только на себя.
Он развернулся и направился в свои покои. Сейчас он не мог принять решение. Сейчас он должен был переварить всё, что случилось за этот день, взвесить каждый шаг, каждую возможность, и лишь тогда сделать ход.
Утро принесёт решение.
А когда этот день наступит… Годрик даже не успеет понять, что его власть рассыпалась в пыль.
Глава 21. Прах иллюзий
Черный конь Эндориана без единого звука ступал по каменистой дороге, ведущей к проклятому замку. Его тёмные, как сама ночь, глаза отражали слабый лунный свет, а чёрная сбруя слабо звякала, когда ветер пробирался между кожаными ремнями. Всадник сидел в седле, сгорбившись под тяжестью мыслей, которые не давали ему покоя.
Замок Элдрика возвышался над морем, как молчаливый судья, чьё время давно истекло, но он всё ещё оставался на своём месте, наблюдая за миром. Ветра, что гнали волны в безумном танце, здесь становились сильнее, пробираясь сквозь доспехи Эндориана, оставляя ледяные поцелуи на коже. Но был ли этот холод только от ветра? Или же сам замок дышал на него своим зловещим дыханием?
Воспоминания оживали в каждом шаге, в каждом порыве ветра, в каждой тени, что скользила среди руин. Последняя встреча с Элдриком была на грани жизни и смерти. Тот бой оставил в его памяти не только боль, но и страх — страх не за себя, а за свою душу. Когда мечи столкнулись в последний раз, и кровь обагрила древние камни, Эндориан понял, что этот бой был лишь частью чего-то большего. Элдрик тогда увидел в нём не врага… а наследника. И это пугало больше всего.
Он вспомнил, как вернулся в Дракенхольм, его детский дом, замок, в котором он вырос, но который никогда не ощущался родным. Вспомнил слова отца, лорда Бальтазара, чьи глаза всегда были полны тени прошлого:
«Первый из нашего рода… Элдрик. Его проклятие течет в нашей крови, сын. Он пал не от меча врага, а от своего безумия. Элис… она была его любовью. Её смерть разорвала его душу… И с тех пор проклятие легло на весь наш род.»
В тот момент Эндориан не верил в эти слова. Он не верил в проклятия. Но теперь, приближаясь к месту, где всё началось, он чувствовал его присутствие в каждой клетке своего тела.
«Я хотел научить тебя управлять этой тьмой, а не быть её частью… Я пытался, но не успел. Тьма оказалась сильнее моего выбора. Я проиграл…»
Голос отца эхом разносился в его голове, становясь всё громче. Или это сам замок говорил с ним?
«Ты можешь снять проклятие, сын. Ты — ключ к свободе. Но помни… этот выбор будет сложен. Тьма попытается затянуть тебя, как она затянула меня и всех до меня. Но если ты найдешь в себе силу — ты сможешь разорвать этот круг.»
Эндориан стиснул челюсти. Время сомнений прошло.
Он спешился у разрушенной арки, что когда-то служила главными воротами. Теперь от неё остались только каменные колонны, покрытые трещинами, словно сам воздух этого места разъедал всё, что к нему прикасалось. Ветер завывал сквозь пустые проёмы, и казалось, что в его вой вплетены голоса мёртвых, тех, кто когда-то ходил по этим залам.
Эндориан провёл рукой по рукояти меча, словно проверяя, что он всё ещё реален. Затем глубоко вдохнул, вбирая в лёгкие ледяной воздух, и шагнул вглубь тьмы.
Каждый шаг эхом разносился по холодным, мрачным коридорам замка. В воздухе витала затхлая сырость, смешанная с чем-то более зловещим — густым, сладковатым запахом гниения, который прилипал к горлу, вызывая желание сжать пальцы на рукояти меча.
Он провел рукой по поясу, нащупав огнивo. Факела у него не было, но его плащ был пропитан дорогими маслами, которые использовали для сохранения ткани в дороге — достаточно было оторвать кусок подкладки и намотать на металлическую часть сломанного копья, валявшегося среди мусора в углу. Несколько искр, ловкое движение рук, и пламя дрожащим языком лизнуло ткань, заставляя тени замка ожить.
Свет выхватывал из темноты изломанные формы. Стены, почерневшие от вековой копоти, скрывали старые, едва заметные гобелены, на которых некогда изображались сцены былого величия. Теперь они были облеплены грязью и рваным временем, как и сама история этого места.
Но хуже всего были тела.
Замок стал могилой для тех, кто ступил сюда слишком неосторожно, кто надеялся найти здесь укрытие, богатство или просто выход. Их было не меньше нескольких десятков — может, сотни. Некоторые лежали у стен, словно сломанные куклы, другие были брошены в углах, покрытые временем, но не исчезнувшие полностью. Некоторые ещё сохранили свою форму — кожа натянулась на черепах, оставляя провалы там, где раньше были глаза. Другие же превратились в гниющее месиво, в котором копошились жирные черви.
Эндориан скривил губы, но не отвращение владело им сейчас — а осознание. Это было предупреждением. Элдрик не просто убивал — он оставлял их здесь, как трофеи, как напоминание о своей власти над теми, кто осмелился войти в его владения.
Факел дрожал в руке, но не от страха — от сквозняков, гулявших по пустым залам. Они звучали, как далекий, затаённый смех, словно сам замок насмехался над тем, кто посмел войти.
Эндориан шагал вперёд, глубже в сердце этого проклятого места. Он знал, что его ждёт нечто большее, чем просто смерть.
Голос Элдрика эхом прошёлся по тёмным стенам, словно ветер, затерянный в бесконечных лабиринтах заброшенного замка.
— Я знал, что ты вернёшься…
Эти слова были везде и нигде. Они звучали сразу из-под сводов тронного зала, из тёмных коридоров, из щелей каменных стен, и казалось, даже сам пол под ногами Эндориана едва заметно вибрировал от них. Голос был глубоким, тянущимся, словно чья-то далёкая песнь, наполненная вековой тоской.
Эндориан почувствовал, как холод прошёлся по его спине. Воздух вокруг сгустился, стал плотнее, как будто само пространство реагировало на присутствие Элдрика. Но он не дрогнул. Только сильнее сжал в пальцах рукоять меча, словно проверяя, что он всё ещё здесь, в этом мире.
— Я пришёл не гоняться за тенью, — ответил он ровным голосом, медленно двигаясь вперёд. — Нам есть о чём поговорить.
Замок ответил ему тишиной. На мгновение показалось, что голос Элдрика исчез, оставив после себя лишь давящее чувство ожидания. Но вскоре он раздался снова, с ноткой насмешки, разрезая воздух, как затупленный клинок.
— С каких пор ты начал разговаривать, прежде чем достать меч?
Эндориан продолжал идти, оглядываясь по сторонам, но источник звука оставался неуловимым. Тёмные коридоры, давно забытые картины, от которых остались только выцветшие фрагменты, высокие колонны, подпирающие потолок, изъеденный временем. Всё это было немым свидетелем его пути.
— Ты так и будешь прятаться за стенами? — спросил он, шагнув в большой зал.
Факел в его руке дрожал, тени заплясали на стенах, оживляя древние каменные лица, выбитые на барельефах. Это место когда-то было тронным залом, но теперь оно походило на гигантскую гробницу. Потолочные балки треснули, осыпая тонкие слои пыли при каждом шаге. Остатки красных знамен, некогда символов власти и славы, теперь висели в изорванном виде, едва держась на ржавых креплениях. Пол был усыпан обломками камня и кусков дерева — следами разрушений, которые пережил замок за века своего проклятия.
Вдруг огонь в его руке ослаб, тонкая обугленная ткань, которую он использовал в качестве факела, почти догорела. Эндориан быстро остановился, выдернул ещё кусок из своего плаща, намотал его на древко и снова высек искру. Как только новый факел вспыхнул, его свет выхватил из темноты фигуру, стоявшую перед ним.
Элдрик.
Высокий, величественный, но изуродованный вечным отчаянием. Его лицо, когда-то благородное, теперь казалось застывшей маской боли. Под глазами пролегли глубокие тени, губы были сжаты, словно удерживали на себе груз тысяч несказанных слов. Но самым жутким был его взгляд. Глаза, горящие странным светом, похожим на тлеющие угли в затухающем костре, пронзили Эндориана, словно стремились проникнуть в его душу, вывернуть её наизнанку и прочитать самые тёмные её страницы.
Эндориан не моргнул. Он смотрел прямо в глаза Элдрику, не испытывая страха.
Элдрик медленно склонил голову набок, изучая его с почти детским интересом.
— Столько лет, — произнёс он, и его голос теперь был уже не только эхом — он был реальным, исходящим от фигуры перед ним. — Я почти забыл, каково это — видеть, как кто-то смотрит на меня без страха.
— Ты уже умер, — холодно ответил Эндориан. — А бояться нужно живых.
Тишина застыла в воздухе, тяжёлая и зловещая. Элдрик сделал медленный шаг в сторону, а затем начал обходить Эндориана, двигаясь плавно, почти хищно. Его движения были лишены спешки, словно он не просто изучал, но смаковал момент.
— А ты стал куда увереннее с нашей последней встречи, — его голос был низким, растягивающимся, как будто он пробовал каждое слово на вкус.
Эндориан не шевельнулся. Он знал, что Элдрик играет с ним, проверяет, ищет слабину. Но он не собирался давать ему этого удовольствия.
Элдрик продолжал кружить вокруг, его горящие глаза цепко изучали каждый изгиб его доспехов, каждую тень на лице, словно он видел не только его тело, но и то, что скрывалось внутри.
— Скажи мне, — протянул он, заходя со спины и оказываясь снова перед ним, — зачем ты вернулся сюда?
Эндориан посмотрел прямо в его лицо, не позволяя голосу дрогнуть.
— Ты мне скажи.
Элдрик усмехнулся, уголки его губ дрогнули, но в этой усмешке не было ни радости, ни веселья. Только холодное удовлетворение.
— Ты знаешь, что я скажу, — его голос стал чуть тише, почти ласковым, как у учителя, объясняющего давно известную истину. — Я напомню тебе о том, что ты чувствуешь, когда теряешь контроль. Когда твой разум перестаёт быть цепями, сдерживающими зверя внутри тебя.
Он сделал шаг ближе, его глаза вспыхнули в полумраке зала.
— Помнишь это чувство, Эндориан? Когда в тебе закипает тьма, когда каждая жила наполняется огнём, когда твои мысли затихают, оставляя место только одному желанию. Убивать.
Голос Элдрика дрожал от мрачного восторга, он почти шептал, но в этих словах была такая сила, что они казались громом среди тишины.
— В эти мгновения ты становишься живым по-настоящему. В эти мгновения ты свободен. Без оков, без сомнений, без страха. Это не проклятие, Эндориан. Это твоя истинная природа.
Он замолчал, позволяя словам проникнуть в сознание Эндориана, раствориться в его мыслях, зацепиться за самые тёмные уголки разума, где скрывались вопросы, на которые он боялся дать ответ.
Лунный постепенно проникал сквозь разбитые окна, словно древняя память, проникающая в трещины забытых судеб. Он скользил по чёрным камням стен, вырисовывая призрачные очертания былого величия. В этот миг замок оживал — не так, как оживают дома людей, а как оживают тени, заключённые в камне. Элдрик стоял напротив Эндориана, и луна, серебряными нитями очерчивая его силуэт, делала его почти живым, почти осязаемым. Казалось, стоит протянуть руку — и можно будет коснуться его, почувствовать под пальцами холод его кожи, запах времени, впитавшегося в его одежду. Он смотрел на Эндориана, и в его глазах отражались столетия, наполненные тоской.
— Ты пришёл убить меня, — его голос эхом прокатился по залу, пронзая гулкую тишину. Он не был гневным, не был насмешливым — только спокойным, наполненным той усталостью, которая приходит к тем, кого жизнь оставила позади. — Как ты сказал… я уже мёртв. Что ж, попробуй. Может быть, тебе удастся освободить меня.
Эндориан сжал рукоять меча, его пальцы побелели от напряжения. Всю свою жизнь он сражался, убивал, и не видел другого пути. Лезвие могло решить любой вопрос, стирая сомнения, затапливая их кровью.
— Я не знаю другого способа, — сказал он, и его голос прозвучал, как скрежет стали о камень.
Элдрик посмотрел на него с печалью, в которой не было презрения, не было ненависти — только понимание.
— Тогда позволь мне показать тебе, как всё началось.
Прежде чем Эндориан успел что-то сказать, холодные ладони Элдрика легли на его голову. Вспышка. Мир разорвался, растворился, исчез в вихре воспоминаний, которые были не его.
И он увидел.
Светлые волосы Элис развевались на ветру, когда она смеялась, убегая по коридорам замка. Её смех был чистым, живым, он наполнял тёмные залы светом, которого никогда прежде здесь не было. Элдрик гнался за ней, пытаясь догнать, и её руки скользнули в его ладони, когда он наконец поймал её, закружил в объятиях, наполняясь её теплом.
— Ты любишь меня? — шептала она, спрятавшись в его груди.
— Больше, чем свою жизнь, — отвечал он, и его голос был тихим, наполненным безграничной нежностью.
— Тогда пообещай, что никогда не отпустишь меня.
— Я клянусь.
Но клятвы, данные сердцем, иногда ломаются, разбиваясь о реальность, беспощадную и жестокую.
Эндориан видел, как менялся Элдрик. Как его сердце становилось тяжелее, когда Элис проводила ночи в библиотеке, листая страницы забытых книг о смерти, загробном мире, о тайнах, которые не должен знать никто. Видел, как тревога на её лице становилась глубже, как её улыбка блекла.
— Элис… зачем тебе это? — спрашивал он однажды ночью, найдя её среди пыльных свитков.
— Потому что я боюсь, Элдрик. Я боюсь, что однажды ты уйдёшь на войну… и не вернёшься. Что меня разлучат с тобой. Я не хочу смерти, я хочу быть с тобой всегда.
— Но смерть — это нечто, что нельзя обмануть.
— Разве? Или ты просто боишься заглянуть за завесу?
Эндориан чувствовал, как тревога раздирала Элдрика, как ночь за ночью он смотрел на неё, охваченную страхом, страхом потерять его. Как он пытался убедить её, что они смогут прожить долгую жизнь, что всё будет хорошо…
Но в ночь полнолуния замок наполнился чем-то иным. Словно миры сплелись воедино, словно стены стали проводниками между жизнью и смертью. Элис стояла на краю утёса, её волосы развевались в холодном ночном ветру, а в глазах отражался свет луны.
— Я поняла, Элдрик, — сказала она. — Я нашла ответ.
— Элис… отойди от края.
— Теперь я знаю, что там… и я не боюсь.
Он бросился к ней, но она уже падала.
Он помнил, как его пальцы пронзили воздух, как он тянулся, пытался поймать её, но холодная пустота оказалась быстрее.
Она разбилась о скалы, и вместе с ней разбился он.
Время потекло иначе. Эндориан видел, как Элдрик метался в ярости, как он кричал в ночи, призывая её вернуться. Видел, как он рушил статуи, как бил кулаками в стены, проклинал себя, свою любовь, свою слабость. Как сжигал книги, в которых она искала ответы, как разбивал зеркало, в котором отражалась её улыбка.
Как мир отвернулся от него, а тьма стала единственным, что осталось.
Как его любовь превратилась в ярость, а ярость стала проклятием.
Как он убивал, надеясь, что это заглушит боль.
Эндориан задыхался. Он очнулся, стоя на коленях, его дыхание было тяжёлым, сердце стучало, словно в истерике. Перед глазами всё ещё мелькали картины прошлого. Он чувствовал чужую боль так, будто она принадлежала ему.
Элдрик смотрел на него сверху вниз, его глаза отражали что-то похожее на надежду.
— Если бы ты был на моём месте… ты бы поступил иначе?
Эндориан поднял взгляд. Его руки дрожали, но не от страха, а от осознания.
Тьма, о которой говорил его отец, не была проклятием. Это была боль. Это были цепи, которые Элдрик сам наложил на себя, не сумев отпустить свою вину.
— Ты не связан проклятием, Элдрик, — сказал он, наконец, поднимаясь. Его голос был твёрдым, но в нём не было ненависти. — Ты связан ею.
Элдрик молчал.
Луна серебрила его лицо, обрисовывая силуэт человека, который когда-то был королём. Который когда-то был живым. Замок дышал тяжёлым мраком, впитывавшимся в его стены веками, но сейчас в нём появилось нечто новое — ощущение тревожного ожидания. Луна приближалась к зениту, её диск, чистый и безупречный, свисал над миром, словно око, наблюдающее за неизбежным.
Эндориан медленно поднял голову, его взгляд метался между светом ночного светила и обликом Элдрика, который стоял перед ним, недвижимый, как высеченный из самой тьмы.
— Я увидел всё, что нужно, чтобы понять, — голос Эндориана прозвучал ровно, но в нём ощущалась новая глубина, нечто, чего не было прежде.
