Михаил Михайлович Попов Месть ниоткуда

Вернее, узнали друг друга.

Петя Плахов – кажется, так его звали. Только он очень изменился со студенческих пор. Не потолстел, не похудел, не отрастил усы, а преобразился, если так можно брякнуть, внутренне. Он вспомнил, как мы на втором курсе бежали в одной эстафетной команде за факультет. Мы тогда потеряли палочку, но зато сегодня есть что вспомнить.

– Пошли со мной, – сказал он тоном человека, уверенного, что его приказ будет выполнен. Шампанское отдал поклонившемуся официанту и повел меня каким-то особым путем, через нижние палубы, и вывел к двум шезлонгам, что стояли в уютном закутке на самой корме, из-под которой валили буруны сумрачно белой пены.

Мы сели, Петя достал из внутреннего кармана пиджака металлическую фляжку, отпил первым сам, да еще с таким видом, словно хотел продемонстрировать – не отравлено. Я сначала удивился, а потом вспомнил чей-то рассказ о нем: Петя-то у нас – из органов. Точное название службы я не помнил и о звании лишь догадывался, но, думаю, не меньше полковника. Я отхлебнул и зажмурился. Не знаю, что там было внутри, но думаю, что если бы я попробовал это без предварительной демонстрации Плахова, то был бы уверен, что меня хотят убить этой жидкостью.

А потом сразу стало хорошо. Очень хорошо. Может быть, наш Петро служит в какой-нибудь секретной алкогольной фирме и сейчас мне выдал какой-то питьевой государственный секрет. Только я подумал о секретах, как он стал мне их выдавать на самом деле. Пошли фамилии, должности, звания, названия операций, секретных объектов. Я тут же протрезвел.

Зачем мне это? И зачем он это делает?

Скоро стало понятно зачем. Его, кажется, обошли с назначением, которого он ждал последние пять лет и всю предыдущую секретную жизнь.

– Должность у меня и так генеральская, но все равно мне плюнули в душу.

Он стал рассказывать, насколько важно, чтобы именно он занял то кресло, которое, судя по всему, не займет. Какие у него наработки и идеи. И наработки впечатляли, и идеи выглядели интересно. И мне было искренне непонятно, почему с Петей так обошлись.

Мы отхлебнули из фляжки и второй, и третий раз.

Да-а – окидывал я восхищенным внутренним оком очертания и размеры тайн, в которые оказался вдруг посвящен. Мой партнер по эстафете и портвейну «Акстафа» вполне мог оказаться во главе всей российской секретной науки.

Главное, я перестал бояться его и его тайн. Я даже жалел Петю.

– Это из Думы гадят, есть там один такой комитетец.

– Эти могут, – соглашался я, чтобы другу было легче.

Мы глотнули еще немного.

– Слушай, а почему мы так редко встречаемся? – спросил он, кажется, всерьез озаботившись этим моментом.

– Давай созвонимся, – естественно откликнулся я.

– А-а! – Ему мой план понравился своей неожиданностью, и он полез в карман и достал оттуда еще одну фляжку.

Слава Богу, она оказалась уже пустой. Отковырнул от нее прилепившуюся визитку и вручил мне. Я принял ее благоговейно, тут же спрятал в карман и сказал, что у меня с сегодняшнего дня временно нет координат.

– Все равно звони, – сказал он. И встал, чтобы идти наверх.

Я тоже встал.

– Петя, ты можешь быть спокоен: я ничего никому не расскажу из того, что ты мне поведал.

Он махнул рукой и начал рассовывать фляжки по карманам, не сразу попадая в них.

– Можешь говорить кому хочешь и что хочешь. У нас свобода слова.

И мы отправились в обратный путь по всем этим путаным лестницам. А когда поднялись на палубу, я вдруг осознал, что совершенно не представляю себе, о чем у нас шла речь там, внизу, на шезлонговой палубе. Даже если бы я имел твердый умысел на предательство, то не смог бы его осуществить. А ведь и не особо пьян.

Меня грубо хлопнули по плечу. Оборачиваюсь – Петрович.

– Поехали отсюда, – сказал он загробным голосом.

Я хотел спросить, в чем дело, но мне было стыдно спрашивать о том, что я и так знаю. Не люблю притворяться, если передо мной не привлекательная женщина. А сейчас надо промолчать.

– В чем дело, Петрович?

– Хотел продаться со всеми потрохами за, в общем-то, копейки. А он мне шиш без масла.

– Отсюда никак не уехать – вода.

Дом у нас хороший, но немного странный, построен руками цветоводов. В начале 60-х прошлого века на Лосином острове были громадные тюльпановые и гвоздичные теплицы, рядом – бараки для рабочих, а потом рабочим разрешили построить для себя кирпичную пятиэтажку в свободное от основной работы время. Следы работы непрофессионалов ощущаются до сих пор – ни одного полностью прямого угла в квартире. С годами исконные цветоводы повывелись из наших подъездов, а их место заняли, в значительной степени, азербайджанцы. Недавно я видел соседа сверху Рафика на Преображенском рынке, и что забавно – торгует цветами. Кроме того, в песочницах вокруг дома полно азербайджанских детишек, а дети, как все знают, – цветы жизни. Так что первоначальные традиции дома продолжаются, хотя и в таких не прямых формах.

Шофер Петровича подвез меня к самому подъезду, но я, дождавшись, когда он уберет свои фары из нашего двора, пошел в ночную лавку и купил там две банки джин-тоника, чтобы возместить себе частичное воздержание на корабле. Сейчас включу запись матча Россия – Голландия на чемпионате Европы и тихо посижу в кресле, даже не глядя на экран.

Когда я открыл дверь квартиры, меня вдруг мощно и безжалостно толкнули в спину, я влетел в прихожую и рухнул. Дальнейшие события развивались так быстро, что я не успевал за ними своими мыслями.

За мной, с истеричной быстротой и тихо матерясь, влетели какие-то люди, схватили меня за руки, втащили в комнату и бросили в кресло, которое я и сам предполагал занять. Банки из рук повыбивали, защелкнули наручники. Свет зажигать не стали. В этот момент меня оставило пьяно-игривое настроение, и я очень сильно испугался. Пронеслись в голове все бесчисленные сюжеты об ограблении квартир и замученных хозяевах. Денег у меня в доме не было. В карманах джинсов – оскорбительно ничтожная сумма. Ни антиквариата, ни драгоценностей… К тому же грабители были без масок, и я, таким образом, становлюсь свидетелем, от которых избавляются.

Я попытался что-то сказать, но вышло какое-то сипение.

Они стояли надо мной и казались огромными в полумраке маленькой комнаты. Свет фонаря, попадавший внутрь сквозь щель в шторах, осветил плечо одного из них. На плече лежал погон. На рукаве я рассмотрел какую-то эмблему.

Один из налетчиков наклонился ко мне и спросил:

– Где старик?

«Это какая-то ошибка», – понял я и сказал:

– Это какая-то ошибка.

Рука с эмблемой занеслась надо мной, и я зажмурился. И услышал недовольный голос:

– Да постой ты! – И другим тоном, уже мне: – Нас интересует Ипполит Игнатьевич Зыков.

Я открыл глаза.

– Только не надо врать, что вы не знаете, кто это такой.

– Я знаю, кто это.

– Где он?

– У себя дома, я думаю.

И снова едва избежал тычка в физиономию.

Второй, более терпеливый налетчик сказал:

– Вам не надо бояться, мы из милиции.

«Оборотни в погонах», – подумал я и, слава Богу, не сказал этого вслух.

– Вас зовут Евгений Иванович Печерин. Вы приезжали со стариком к нам три дня назад.

А-а, ну конечно же.

– Мы приезжали к майору Рудакову.

– Вот-вот, – оживился спокойный милиционер, – значит, вы помните, как Ипполит Игнатьевич Зыков угрожал майору Рудакову.

– Нет.

– Что значит нет?! – взвился психованный мент.

– Ипполит Игнатьевич не угрожал – он уговаривал его. На колени становился.

– Да, – согласился терпеливый, – мы были при этом. Вошли, застали сцену. Зыков предлагал Рудакову заявить на себя и предстать перед судом.

– Да. А потом я его увез. Вот и все.

Психованный заскрипел зубами и прошелся по моей маленькой комнатке, изрыгая скверные слова во все стороны. Как бы потом не пришлось переклеивать обои.

Терпеливый сказал:

– Не все, очень даже не все. Есть и еще кое-что. Накануне вашего приезда покалечился, упал с балкона собственного дома другой наш сотрудник, шофер Рудакова.

Я вспомнил, что об этом шла речь в дежурке. Спросил:

– Самоубийство?

– Да какое там самоубийство. Не такой он был человек, Вася Карпец. Но это так. А на следующий день после визита старика Рудаков попадает под самосвал. Насмерть.

Я пошевелился в кресле, взвесил наручники, от наступившего морального облегчения – понял, что меня все же не убьют прямо сейчас, – сильно вспотел.

– Ну а я-то тут при чем?

Терпеливый милиционер медленно закурил, выпустив под низкий потолок облако призрачного дыма. Я сам не курю и гостям не позволяю. Сейчас мне еще было неясно, могу ли я сообщить милиционерам о своих домашних правилах.

– Разумеется, мы не сразу связали два этих факта: визит старика и гибель Рудакова. Но потом сопоставили и решили со стариком поговорить. Что он имел в виду, падая на колени у нас в дежурке? Сначала мы не нервничали. Занервничали, когда выяснилось, что Зыков исчез.

«А-а», – подумал я.

– Мы хорошо искали. Редко так тщательно ищем, а здесь постарались. Старик исчез. И какой напрашивается вывод?

– Какой?

– Старик что-то знал. Что именно – сказать не захотел.

– Да заказал он Рудака, – буркнул из дальнего угла психованный мент, и я почувствовал, что он пьет мой джин-тоник, открыл воровским способом: без спросу и бесшумно.

– Это слишком радикальная версия. И шофер этого КамАЗа, под который майор попал, на наемного киллера очень мало похож.

Милиционер осекся: ему не следовало говорить о версиях при подозреваемом.

Меня почему-то очень раздражало самоуправство по отношению к моему джину, и я спросил:

– Скажите, а ваш Рудаков и правда был трезв, когда сбивал Анну Ивановну?

Рассудительный мент примирительно сел на широкий подлокотник кресла; от него сильно пахло потом и бензином – запах безуспешных поисков.

Я продолжил:

– Согласитесь, это имеет значение.

– Вам придется поехать с нами.

Я дернулся и невольно пихнул локтем терпеливого в бок.

– Это с какой стати?

– Чтобы вы не скрылись так же, как Зыков.

– Это, это почему… а постановление? Покажите бумаги!

– Да покажем мы вам все, что нужно, – вздохнул он, поднимаясь с подлокотника. – Собирайтесь. Бакин, дай глотнуть.

– Я не хочу никуда ехать. Я тут – хотите верьте, хотите нет – не при делах. Просто подвез, вернее свозил. Вы что, думаете, я его соучастник какой-то, что ли?! Я его, если по правде, терпеть не могу давно, просто старость уважил, в горе он к тому же.

Они высосали мою банку, передавая ее друг другу. Потом спокойный вытер губы рукавом.

– Знаете, Евгений Иванович, нам бы не хотелось применять силу. У нас ее много. Лучше добровольно.

– Нет-нет, что-то у вас… Несчастный старик потащился добиваться справедливости, а вы на него хотите все повесить… Жену задавили, а теперь хотите его еще и виноватым сделать?!

Я даже в темноте «увидел», как искажаются их фигуры от разрастающейся ярости. Зачем я их злю? Сейчас изувечат, и ничего никогда не докажешь. Россия – страна, оккупированная ментами. И что мне этот Ипполит Игнатьевич! Лучше им не перечить. Но тогда придется ехать с ними неизвестно куда, где им, может быть, еще удобнее будет меня увечить. Надо попытаться как-то отболтаться здесь.

И тут темнота выплюнула мне в лицо психованного мента: его прорвало раньше.

– Ты что, ты совсем тормозной?! Дед твой был про все в курсе, вспомни разговор в дежурке, гад! Не знаю, сам ли он спихнул Карпеца с балкона, но руку к этому точно приложил, а потом уже к майору: так, мол, и так, не сядешь по-хорошему – будет по-плохому! А назавтра самосвал, а старика и след простыл. И ты дурку гонишь.

– Не гоню я ничего… Я не понимаю ничего.

Я и в самом деле ничего не понимал. Поверить в то, что старик мог кого-то выбросить с балкона… Чушь явная! Но, кажется, он и в самом деле что-то про это знал. Я судорожно пытался восстановить наш разговор в машине. С чего он вообще так неожиданно сорвался? Да, получил какую-то информацию. Он помчался скорее не мстить, а предотвратить.

– Он хотел спасти вашего майора, – сказал я и сразу же понял – зря я это сделал. Фраза выглядела так, будто я очень хорошо посвящен в суть произошедшего. На уровне как минимум пособника. Зря я стал отбалтываться – теперь они меня точно упекут.

– Собирайся, – тихо сказал более нормальный милиционер.

– Почему вы мне тыкаете?! – предпринял я жалкую попытку отстоять свои права.

Он не обратил на нее внимания, размышляя о своем.

– Лучше держать тебя под рукой, пока мы не поймаем этого нехорошего дедушку.

И я понял – все, придется ехать! Конечно, они действуют незаконно, но, если я попробую от них удрать (это со скованными-то руками!), они переломают мне ноги.

Какой-то дурак сказал, что пребывание в одиночке прочищает мозги, – мол, каждому порядочному и особенно мыслящему человеку надо хотя бы один раз в жизни побывать в тюрьме. По-моему, такая же чепуха, как заявление, что, преумножая знания, преумножаешь скорбь. Насколько бы легче мне сейчас было, если бы я ЗНАЛ, что со мной происходит. В какую историю меня запутала судьба.

Ведь не хотел, не хотел никуда я с вами ехать, ненавистный вы мой Ипполит Игнатьевич! И теперь вот я где?! Буро-зеленые стены, причем какие-то тошнотворно волнистые, так что падающий чахоточный свет из зарешеченного окошка под потолком откладывается на них бессильными бликами, при одном взгляде на которые становится мучительно ясно – ничего хорошего меня не ждет.

А жуткая дверь в напластованиях серой краски, лязгающая, как провинциальная родственница гильотины, сваренная унылым сварщиком в доисторические времена. Стоит одинокому ключу воткнуться в скважину, как сразу же возникает такое ощущение, что в камеру ломится спешившийся рыцарь во всех своих доспехах. Зачем для меня такая безнадежная дверь – ее бы применять для сдерживания серийных людоедов или предателей, выдающих ядерные секреты Родины.

Однако старичок оказался не прост. Никогда бы не подумал, что он способен вот так взять и исчезнуть. Он был в высшей степени педантичный человек; я уверен, что у него в отдельной папочке хранились все квитанции на квартплату и электричество, и платить он шел в сберкассу прямо в день их получения. На всех выборах он голосовал до одиннадцати утра. Улицу переходил только в строго отведенном месте.

Впрочем, сейчас люди пропадают чаще всего не по своей воле. И если дедушка пропал так, как обычно у нас пропадают, то мне вечно сидеть в этой кубической дыре. А он лежит себе где-нибудь, тихонько зарезанный, в канализационном колодце. Он – не четверо красноярских мальчиков, чтобы на его поиски подняли целый город. Хотя тут у меня блеснула надежда: менты очень, кажется, серьезно заинтересованы в том, чтобы его отыскать. Сами говорили – хорошо ищут.

А если все же сбежал и спрятался?

Где? От кого? Зачем?

Родственники! Опять у меня вскинулась мысль. Должны же быть дети, внуки, внучатые племянники. Друзья нелегкого послевоенного детства. Такие и примут, и скроют.

Я вскочил и подбежал к двери, но по дороге догадался, что уж до этого додуматься могли даже и подмосковные милиционеры.

Отвернулся от двери, и она лязгнула. Отворилась. В проеме стоял лейтенант. Тот, вчерашний, вдумчивый. Сейчас у него был усталый вид, за спиной маячил еще один в форме, но не «псих».

– Ну, будем говорить? – спросил лейтенант дежурно, скучно.

Я ответил, что уже все рассказал.

– Объясните, а в каких отношениях вы находитесь с генералом Пятиплаховым?

Я подумал – бред продолжается.

– Что, не понял? В каких отношениях вы находитесь с генералом Пятиплаховым?

– Вы там все с ума посходили?! Теперь генерал какой-то. Вы бы лучше поискали родственников старика.

– Уже ищем. А генерала вы такого не знаете?

Я чуть не заплакал от отчаяния: более всего человек бессилен перед чужим безумием. И что вот теперь делать? Я сел на кровать, тупо глядя в стену перед собой.

– Понятно, – сказал усталый лейтенант.

– Я пить хочу и в туалет.

– С чего начнем?

Зачем он спрашивал – у них все это делалось в одном месте. Меня отконвоировали. Я решал по ходу сразу несколько задач. Во-первых, продолжало мучить похмелье, для этого – вода; во-вторых, я надеялся сориентироваться на местности, высмотреть возможность – не надо смеяться – побега при удачном обороте обстоятельств. Люди вон и из Бутырки убегают. Но это так, фантастика, а реальнее столкнуться с каким-нибудь человеком и прокричать номер телефона, хотя бы Петровича. Пусть уж, наконец, и меня начинают искать, не только же странному дедушке такие почести!

Удалось лишь напиться.

Когда меня возвращали, лейтенант сказал, что они вынуждены будут применить ко мне необычные методы принуждения к сотрудничеству.

У меня екнул весь организм. «Пресс-хата» – кто не слыхал об этом ментовском изобретении.

Я, конечно же, не люблю, когда меня бьют, обливают кипятком, вырывают зубы без наркоза. Еще в детстве я, читая рассказы про пионеров-героев, Марата Казея, Лизу Чайкину, Сашу Голикова, испытывал странное чувство как бы уже совершенного против них предательства. Я знал, что никаких пыток бы не выдержал и сразу рассказал бы, где стоит партизанский отряд и зарыта взрывчатка. Я опасался только одного – что мои одноклассники догадаются об этом – и прятал глаза. Для того чтобы скрыть свою природную трусость, я всячески старался геройствовать по мелочам, первым влезал в неопасные драки, брал на себя мелкие шалости, совершенные кем-то в классе. Я был смел, когда точно знал, что от иголок под ногти застрахован.

Сейчас же мне предстояло в полной мере испытать на себе роль всех пионеров-героев, но без возможности спастись с помощью предательства. Я не знал, где скрывается дедушка.

– Вы что, подсадите ко мне кого-то?

– Да, как раз подыскиваем кандидатуру, – сказал лейтенант.

«Он» явился через полчасика.

Лязгнула – в синем полумраке звуки совсем озверели – дверь, и в камеру вплыла непонятных очертаний фигура. В целом скорее человек, чем что-то другое. Я сел на своей лежанке, всматриваясь. Сразу же мне не понравилось, что милиционер, приведший соседа, закрывал рот платком, как во время эпидемии.

Что это? Птичий грипп или свиной?!

Думать дальше мне не пришлось, потому что до меня докатила волна невозможной вони. Давным-давно в детстве я прочитал в одной интересной книге про «запах гнилого, горелого, небелкового мяса». Так вот, вошедшее пахло страшнее и разнообразнее. И оно двигалось на меня, выдувая при каждом движении пузырь из ноздри; он, дрожа, отсвечивал в свете синей лампочки, а потом исчезал. Прямо Брахма за работой.

Бомжара двигался на меня и, кажется, собирался со мной обняться. Я вскочил и быстро отступил к стене. Гость, невразумительно гугукая, миновал меня, пробрел к койке и повалился ноздрями на мою подушку. Он просто хотел лечь. Еще минуту назад я считал, что несчастен: лежал в казенном полумраке, строил версии из обрывков известной мне информации, надеялся на завтрашнее освобождение и оценивал крупицы собственных возможностей. Кем мне было считать себя сейчас?

Я лишился койко-места. Второй этаж двухъярусной кровати был не застелен, и я не йог, чтобы блаженствовать на колючих тамошних пружинах. О том, чтобы прикоснуться к захватчику, не могло быть и речи. Даже в полумраке было видно, что он склизок, червив, и не только его одежда, а даже воздух вокруг него на метр – сгущенная зараза. К тому же он настолько опошлил мою постель, что выгонять его на второй этаж придется вместе с нею. А пружины на нижней койке ничуть не менее злы, чем на верхней. Да и не сможет он никуда забраться, тем более что и не захочет двигаться.

А я еще удивлялся, глупый, как это я в одиночке оказался, почему тут не наблюдается привычной по телевизионным жалобам правозащитников переполненности камер.

Придется провести ночь на холодном полу, сидя, прижавшись спиной к стене. Тоже холодной, кстати. Перспектива была настолько жуткой, что я даже хихикнул от отчаяния. Может, привлечь столь свойственный мне юмор? От этой мысли стало так тошно, что я сразу же стал выпихивать ее из сознания. Это каким же надо быть идиотом, чтобы считать, что юмор может быть помощником в по-настоящему невыносимом положении.

Но я еще не все знал о невыносимых положениях.

Постепенно, лишь постепенно я стал догадываться, что мне на самом деле предстоит.

Запах. Он не заснул вместе с куском разлагающегося человеческого организма там, на захваченной у меня койке, – он двинулся на освоение всего пространства камеры, а они у нас не слишком, как известно, просторные. Что себе думает господин Лукин!

Сначала я попробовал не дышать, что помогло, естественно, ненадолго. Я встал, догадываясь, что запах тяжелее обыкновенного воздуха и распространяется по полу, как лава из вулкана. Вулкан храпел и похрипывал на высоте сантиметров восьмидесяти от земли, миазмы должны были, по моей теории, размазываться понизу, и какая-то часть воздуха вполне могла бы остаться ими не занятой.

Некоторое время мне казалось, что моя теория верна. «Ничего, – говорил я себе, – постоим одну ночку, попереминаемся с ножки на ножку». Но очень скоро я понял, что поспешил радоваться. В совершенно стоячей атмосфере вонь, пользуясь только своими внутренними возможностями, всползла по мне и запросилась в ноздри.

Я повернул голову в сторону, прижавшись щекой к склизкой крашеной стене, чтобы хоть на несколько сантиметров увеличить расстояние от заразы.

Следующий этап – зажать ноздри. Почему я никогда не ношу платков?

Рукав пиджака.

Я забился в самый дальний угол, снял свой сильно поношенный блейзер и прижал к лицу.

И в этот момент лежащий издал длинный, как бы членораздельный звук. Потом опять, несколько членораздельнее, чем в первый раз. Скоро я догадался, о чем идет речь. Он говорил всякий раз одно и то же:

– Нарьян-Ма-ар. Нарьян-Ма-ар.

Видимо, это его малая родина. Или сидел там. По большому счету, меня это не интересовало. И даже ненамного ухудшало общую атмосферу в камере. Вонь все же мешала мне во много раз больше, чем голос.

Я отчаянно зарывался лицом в пиджак.

Сколько можно пробыть в таком состоянии? Я потерял счет времени. И поэтому не знаю, на сто какой минуте вновь ожила дверь. Она вдруг образовала в себе окошко и вывалила в мою сторону небольшой квадратный язык.

Они что, собираются меня кормить в такой обстановке?!

Оказалось – хуже.

– Эй, тебе тут звонят. – В окошке появилась рука с телефоном, с моим телефоном. Я проскользнул спиной по стене и протянул руку, но мое говорящее имущество мне не вручили.

– Не положено.

– Тогда какого…

– Я тебе расскажу. Это твой друг. Он говорит, что «ночь тиха, над водой тихо светит луна, и блестит серебром голубая волна». Понял, да? Он там напевает так тихо, луной любуется, воздухом дышит на крылечке, понял?

Я, скорчившись у амбразуры, вглядывался в лицо лейтенанта – гримасничает ли он, издевается ли? Нет. Он был серьезен. Продолжал излагать мне телефонное сообщение:

– «И свежим обуян дыханьем, стремлюсь к другим я начинаньям». А это нельзя передавать, не положено, нет, нет, не положено.

Офицер милиции был одновременно и рупором, и цензором. Но ярость моя была не в его адрес, а в адрес Савушки – только ему могло прийти в голову позвонить мне в недра душной ночи со своими виршами о свежести.

Почему я вообще не пошлю как-нибудь этого почти всегда неуместного гада? С Савушкой мы не видимся годами. Он зовет меня к себе, а я не еду и к себе не зову. Когда-то работали в одной редакции, а до этого учились на журфаке. Он бросил «продажную столичную журналистику» и бежал в «морально экологичные» места – Мстёра, Мещёра. Он изобрел афоризм о нашей когда-то общей профессии: «Хорош только мертвый журналист». То есть тот, которого убили, значит, кому-то мешал своей честностью. Он не принимает во внимание, что я-то остаюсь журналистом. Я бы послал его с его «творческими» ночными звонками, буколическими восторгами, счастливой семейной жизнью. Но было, было у меня перед ним прегрешение. Давнее, случайное, не по моей воле выросшее в проблему. Впрочем, не будем преувеличивать. Если бы я тогда знал, что все так повернется, пальцем бы не шевельнул, никакой бы частью тела не шевельнул.

– Что передать твоему другу?

– Передай ему, чтобы он утопился в своей Мещёре. Или в Мстёре.

Лейтенант добросовестно произнес мое пожелание в трубку. А мне сказал:

– Зарядка кончается.

Я уткнулся лицом в угол камеры, обхватив голову руками, и приготовился умереть.

Но тут дверь лязгнула еще раз – шире, мощнее – и отворилась. Милиционер вошел внутрь, молча сковал себя и меня наручниками и сказал, что мы идем на прогулку.

Абсурдной ситуация мне не показалась: до такой степени я был рад вырваться на свежий воздух. Мы вышли во дворик, окруженный кирпичным забором со следами колючей проволоки поверху. Светила луна, горела лампочка под железным абажуром, искрился инеем песок, усыпавший дно двора.