Михаил Михайлович Попов Месть ниоткуда

– В следующий раз расскажешь.

Я ненавижу вечера встречи выпускников. На них ходят или те, кому есть чем похвастаться, или те, у кого дела так плохи и так давно, что им все равно, что о них подумают. А вот Петрович старается не пропускать эти мероприятия. Любит ненавязчиво покрасоваться, «блеснуть добродушием», проявить заботу в самые разные стороны. Сколько помню, его всегда звали именно Петровичем, уже с первого курса, хотя он был старше нас, «школьников», всего на три-четыре года, но в разы превосходил жизненным опытом – армия, Метрострой. Всегда все к нему льнули за подмогой и советом. Я сам сколько раз спасался от голодной смерти его жареной картошкой в общаге и с тех пор тащусь, как пришпиленный, к его жизненной линии. Отруливал, правда, на несколько лет, когда после третьего курса из нашего химического вуза потащился в журналистику, но в конце концов меня снесло в сферу его влияния. Последний раз столкнулись на выставке торгового оборудования в Сокольниках, куда я притащился в качестве репортера от одного ведомственного листка. Он обрадовался. Сели отмечать встречу прямо у него на стенде, в задней комнатке, а закончилось все ночью, в новом тогда, только что отремонтированном офисе. Все было готово, только вывеска над входом не горела.

– А как называется конторка? – спросил я умеренно развязно.

– «Акрополь»! – гордо отвечал Петрович.

Я никогда не догадывался прежде, что, будучи человеком, исповедующим философию «здесь и сейчас», он тайно сходит с ума по всякой античности, мало чего зная о ней. Из последующего разговора выяснилось, что Петрович, как и я когда-то, в детстве мечтал стать археологом. И я понял, почему нас тянет друг к другу – общая несбывшаяся мечта. Причем для него она не сбылась сильнее, чем для меня: я все же хотя бы гуманитарий. С позиций этого очень относительного превосходства я и хихикнул:

– А почему не «Некрополь»?

Петрович нахмурился. Он понял смысл шутки, но явно не понимал, откуда взялся повод для нее. И пришлось ему объяснить, что торговый дом называть «Акрополем» не стоит. Это место в древних Афинах было зарезервировано исключительно для храмов, Парфенона и еще какого-то, поменьше. Никому бы в голову не пришло там торговать.

– Так получается, что эта вывеска глупо выглядит? – спросил Петрович и допил остатки «Курвуазье» прямо из горла.

– Ну, умные люди будут смеяться, – выразился я, как мне тогда показалось, мягко, даже уклончиво.

Петрович, больше ничего не говоря, швырнул тяжелой бутылкой в темные неоновые буквы.

Мы переночевали в офисе на роскошных, но неудобных диванах, а наутро он велел мне придумать красивое, «не смешное» название. Я напряг похмельные мозги. Петровичу, разумеется, хотелось чего-то исключительно античного.

– Марафон. Саламин. Пелопоннес, Истм, Спарта, Фаланга…

Петрович мрачно слушал, шумно потягивал кофе и отрицательно мотал головой.

– Марафон – это подумают, что спорттовары. Спарта – вылезает сразу Прага. Что у нас тут, чешское пиво? Фаланга тоже не годится.

– Почему?

– Как будто фаланга пальца – решат, что мы по медицине. Протезы делаем. А Истм совсем глупо.

– Почему?

– Слишком коротко и похоже на «изм». Хватит с нас «измов». Отпугнем. Вот Саламин – как-то красиво и непонятно.

– Нет, – я отрицательно помахал рукой, – Саламин не подойдет.

– Почему? – поинтересовался он. – Ты же сам предложил.

– Зря предложил. Там битва была. Морская. Подумают, что ты торгуешь авианосцами.

– А что такое Истм?

– Ты знаешь, кажется, речка или перешеек.

Петрович поморщился.

– Вот-вот, ты всегда так: креатива сколько хочешь, а конструктива – ноль.

Мне было неловко, я попытался смягчить ситуацию:

– Ты знаешь, на Москве огромное количество таких глупостей.

– В том смысле, что я не один такой дурак?

– Ладно тебе обижаться. Вон на «Метрополе» висит название – ресторан «Луксор», а на вывеске пирамиды.

Петрович вздохнул.

– Ну и что?

– А то, что пирамиды в Гизе, возле Мемфиса, а Луксор южнее, в тысяче километров, не меньше. И это Фивы, другая столица Древнего Египта.

Он опять вздохнул:

– И кому до этого какое дело?

– Глупо, дикость темная. Это все равно что на вывеске ресторана «Санкт-Петербург» нарисовать храм Василия Блаженного.

С этого разговора все и началось. Петрович придумал для меня оригинальный бизнес. Я ядовито высмеял в нескольких газетах вывеску на «Метрополе», и власти отеля ее спешно заменили. То же случилось и с кафе «Грааль» недалеко от меня, на Яузе, у Преображенки, и сетью закусочных «Япошка», владельцы которых в срочном порядке вынуждены были изъять суффикс «к» из названия – ради соблюдения политкорректности. После этого Петрович дал объявление в газету «Из рук в руки» и другие информационные развалы о том, что появилась качественная и дешевая служба, гарантирующая начинающим коммерсантам избавление от того публичного позора, которому подверглись владельцы вышеуказанных фирм. Короче говоря – идите к нам для получения компетентной экспертизы.

Ну нельзя же, в самом деле, называть продуктовый магазин «Кураре». До моей статьи в «МК» был такой в районе Полянки.

Петрович выделил мне в своем торговом особняке – получившем название «Коринф» – отдельную комнату и организовал промоушен среди своих друзей-коллег. То были времена бурного роста самых разных бизнесов: реальных, фиктивных, преступных. Должен был появиться и такой, как у меня. Я называл его «интеллектуально-надстроечным», Петрович сравнивал его с работой теток, что развозят горячие обеды и чай торговкам на Черкизовском рынке. Я не обижался. У меня был постоянный, надежный кусок хлеба, пусть и с очень тонким слоем масла.

Я получил не только комнату, но и стол, «малопоношенный» компьютер и вертящееся кресло. Просил еще и секретаршу – именно эта деталь венчает в моем убогом представлении о мире картину под названием «Жизнь удалась», но Петрович сказал, что это за свой счет. А к своим «девочкам» приближаться запретил строго-настрого.

Очень хорошо помню своего первого клиента. Интеллигентного, немного угарного вида, с блеском предпринимательского азарта в глазах. Он начал с вопроса, почему, собственно, кафе «Грааль» – это недопустимо и так уж безвкусно.

– Вы же читали статью. Граалем назвали чашу, в которую Иосиф Аримафейский собрал капли крови Христовой, так что, получается, посетителям заведения предлагают выпить не вина или водки, а… – И так далее минуты на три. Я хотел блеснуть, хотел завлечь клиента, доказать, что он не зря потратит свои денежки.

Он слушал как зачарованный. Не то чтобы я великий оратор – просто тема поразительно интересна. Потом он поблагодарил меня, вежливо попрощался и ушел. Не расстегнув бумажника.

Первую свою консультацию, таким образом, я дал бесплатно.

Потом, конечно, я стал умнее. Разработал хитрый договор. Ввел предоплату, потому что работа мозга начинается с того момента, когда становятся известны параметры задания.

Жизнь какое-то время казалась мне сказкой.

Я или ненапряженно, в свое удовольствие и за приличные деньги, умствовал в своем подвижном, словно моя собственная мысль, кресле, или просиживал в буфете «Коринфа», где меня все называли почти всерьез «профессором». Единственное, что могло отравлять радость существования, – это мысль о том, что мой самостоятельный бизнес абсолютно несамостоятелен, и без связей Петровича и его щедрого ко мне отношения я был бы не в состоянии ни завести бизнес, ни вести его. Но даже эта мысль существования мне не отравляла. Мы отлично ладили, и я лишь отказывался посещать те самые вечера выпускников, потому что всем там неизбежно стало бы понятно, что я всего лишь клеврет Петровича. Каждый раз приходилось поломать голову над убедительной причиной моего отлынивания.

Сегодня же я могу спокойно туда отправиться, потому что Петрович меня выгоняет с бесплатной жилплощади, и, значит, мы с ним на равных.

Почему выгоняет? Мой «Зоил» – так я назвал свою службу – был типичным примером абсолютно непрофильного актива.

Первое, чем фирмы жертвуют во время кризиса, – это рекламные бюджеты. Не до новых вывесок. Когда пошел третий месяц простоя, Петрович сказал мне, что он не в состоянии содержать мой «интеллектуально-надстроечный» ресурс и собирается сдать мою комнатенку за деньги.

Последний мой клиент мне также запомнился. Это был пузатый, рябой человек, собиравшийся вложить деньги в центр художественного творчества для детей с задержкой развития. Он хотел узнать, подойдет ли для такого заведения название «Тадж-Махал».

О, великий Тадж-Махал! Это словосочетание самое популярное – в «вывесочном» смысле – в нашем мегаполисе. Неплохо было бы исследовать вопрос – почему? Только кто же этим займется, если даже мою контору закрывают.

«Тадж-Махалом» у нас называют игровые клубы, танцевальные заведения, даже рестораны. А ведь настоящий Тадж-Махал – это мавзолей, построенный одним великим монгольским султаном для своей возлюбленной. Усыпальница. Только очень красивая. Место пролития слез. Так что ни танцевать под такой вывеской, ни питаться не может быть уместно. Центр художественного развития для детей с задержкой развития? Не знаю. Я предложил толстяку подумать. Он заплатил положенную (уже к тому времени втрое урезанную) сумму, я выдал ему распечатку своей аргументации.

Он пробежал ее глазами и укоризненно заметил мне, что я пишу с ошибками.

– Что вы имеете в виду?

– Слово «монгол» пишется через «н», а не без него.

После чего он ушел с победоносным видом, и я подумал, что у центра детского развития с сегодняшнего дня есть название. И оно, несомненно, – «Тадж-Махал». О, великий Аурангзеб и все великие «моголы»…

Я не успел додумать свою ироническую мысль, как в комнату вошел Петрович.

– Ну, поехали.

Когда я закрыл дверь, к ней тут же подступил прыщавый парень и хищно вцепился отверткой в шуруп на табличке: «Фирма “ЗОИЛ”». Зоил – имя известного древнегреческого философа и литературного критика.

Я думал, что Петрович будет молчать в машине по дороге к причалу. Встреча наша по традиции должна была произойти на одном из теплоходов, что курсируют по Москве-реке. Несколько богатеев из числа бывших и разбогатевших химиков скидывались, чтобы в день открытия навигации устроить запоминающееся представление для своих однокурсников. Петрович мрачно заявил сегодня утром, что с этого раза он переходит из разряда доноров в другой разряд.

Так вот, несмотря на скверное настроение, молчать он не стал.

Сначала посоветовал мне сделать то, что я и так для себя наметил.

– Ты поговори там, на корабле, – может, у кого-нибудь завалялось местечко. Конечно, тебе эту клюкву с дурацкими вывесками никто оплачивать не станет.

– Да нет, я и в ночные сторожа готов.

– Это правильно, ты мыслишь, как баба.

Я не успел обидеться, он пояснил:

– Женщинам легче почему-то перестроиться. Вчера была главой фирмы – завтра идет работать посудомойкой, и без всякого трагизма. А мужики ломаются, в том смысле, что пополам. Тоска, водка…

Не углубляясь в эту тему, он спросил меня о дочке.

– Да в том-то и дело, что никакая она мне, возможно, и не дочка.

– Дурак, – сказал Петрович, – дети, они должны все же быть.

– У меня такое впечатление, что Нинка специально ее инструктирует против меня, чтоб все время тыкать вопросами, как иголками. Она сама в свое время считала меня плебеем и теперь через девчонку подтверждает это свое отношение. А девочка – маленький робот такой. Мститель. Как будто я до сих пор в чем-то виноват.

– А ты не виноват?

– Ну я же тебе рассказывал. Девушка она была без комплексов. Я ее в таких ситуациях видел… При чем здесь дети?

– Дурак, – повторил Петрович, и еще более весомо: – Без детей голо, дети – главное богатство.

– Ты прямо дон Корлеоне, – сказал я и перевел разговор на более интересную тему. Рассказал о случае с Ипполитом Игнатьевичем. Подробно, со смаком, ибо было, что рассказывать. Я полазил, как говорится, по интернету и выяснил, что не все, рассказанное морально раненным дедушкой, чепуха. Имение графов Кувакиных не было выдумкой, и репутация Александра Ивановича Кувакина, масона, алхимика, электроиспытателя, духовидца и прочее, среди знатоков – вещь общеизвестная. И институт «напряженных биотоков» при ведомстве господина Лаврентия – тоже не выдумка, и помещался он как раз на территории имения.

– Тогда с этим много экспериментировали. Тайное воздействие на психику человека, поиски какого-то там особого знания. Был такой Барченко, он требовал немедленно искать Шамбалу, чтобы мандалу запитать оттуда как-нибудь.

– Это же Гитлер хотел, – зевнул Петрович.

– Ну и Гитлер тоже. Барченко этого потом, естественно, грохнули.

– Оккультизм, – опять зевнул Петрович.

– Правда, сейчас там обыкновенный оздоровительный центр. С правильным названием – «Аркадия». Античный рай то есть.

Явно было, что я товарища этой историей не заинтересовал, и не только не заинтересовал, но и не сбил с мысли.

– А ты дочку не отталкивай – пожалеешь. С годами. Или раньше.

Я сделал вид, что не слышу этого назойливого совета. Да, мне уже сильно за сорок, но у меня нет ни малейших переживаний по поводу того, что я бездетен. По крайней мере, официально.

Вечерело.

Белый теплоход стоял у гранитной пристани как вытянутый, украшенный свечами торт. Слежавшаяся за зиму вода едва-едва волновалась, как спросонок, покачивая на маслянистых выступах полосы разноцветного света. В музсалоне уже ворочалась какая-то музычка. На палубах виднелись человеческие фигурки с бокалами в руках. Общая обстановка была вдохновляющая. Может, я и зря кочевряжился в прошлые годы – сколько мной разного вкусного не выпито над вечереющей рекой по причине ложной гордости.

Однако и сегодня мне не рекомендуется что-то там наверстывать. Фактически я тут на работе.

Мы расстались с Петровичем, как только миновали трап. Он побрел на нос, я – на корму. И у первого же официанта столкнулся с Любашей Балбошиной. Я бы ее не узнал, если бы ее не окликнули откуда-то сверху. Когда-то это была тоненькая, синеглазая, с крупноватым лицом девушка. И чуть крупноватой для ее бедер грудью. Очень американский вариант. При первом же взгляде я понял, что за все эти годы в ней изменилась только грудь. И теперь передо мною стояло фантастическое существо в узких белых брючках, на высоченных острых каблуках, с огромной «духовкой» в ангорском свитере. Параметры – 90–60–40. А глаза по-прежнему синие, губы сочные, очень накрашенная, но приятная улыбка. Она держалась уверенно, как бы даря свою красоту окружающим. А кто его знает – может быть, пока я поливал серной кислотой рекламные замыслы несчастных предпринимал, каноны женской красоты мутировали?..

Меня она узнала сразу и тут же показала, что никакой дистанции между нами нет – надо сразу же поцеловаться и выпить. Я только обдумывал, как бы, не оскорбляя дружеского характера встречи, подобраться к деловому разговору, как она сама уже наезжала на меня с предложением.

Оказывается, у нее были три маленькие – номеров десять-двадцать – «гостинички» в центральных московских местах.

– Пансионы? – поддержал я разговор.

Она махнула рукой: мол, можно и так называть. Контингент солидный – дамы при деньгах, есть пары из провинции, приехавшие «для повышения культурного уровня и вообще».

– Так вот, у меня к тебе предложение.

Я с трудом удержался, чтобы не хрюкнуть от неожиданности.

Предложение заключалось в том, чтобы «устроить вечер» всей этой тихой тусовке как-нибудь вечерком. Застолье, свечи, разговор тонкий о материях утонченных. Понятно, такой коллективный интеллектуальный жиголо.

– Они всего такого сильно хотят, но сами стесняются, надо их немножко раскочегарить.

– А с чего ты решила…

– Ты у нас всегда умел побалаболить на любые темы. Капитаном был в кавээне, забыл? Им много не надо, только чтобы было солидно, пристойно, как у Агаты Кристи. И чтоб не поняли, что ты подстава. Все сидят в зале в креслах, играет камин, разносят шампанское – и тут ты: «А помните, как это у Шопенгауэра?» Сейчас это последний писк на Москве – такие пансионы. Смокинг – от заведения.

– А почему ты решила, что у меня нет смокинга?

– Я с закрытыми глазами могу определить человека, у которого нет смокинга.

– А почему ты решила, что я умею носить смокинг?

Она протянула мне платинового цвета визитку, я ее взял.

Некоторое время размышлял, считать ли это предложение унизительным. Допил шампанское и решил считать его лестным. Значит, еще на что-то гожусь. Правда, когда я был капитаном, наша команда проиграла, и меня больше в капитаны не звали.

На верхней палубе обнаружил пару парней, одетых намного лучше меня, но куда более пасмурных – вариант Петровича. Мультимиллионеры, ставшие просто миллионерами. Лица вроде знакомые. На всякий случай поздоровался. Они ответили так, словно раздумывали, кто я такой.

Очень хорошо, что я в углу за привинченным столиком увидел Лолитку Обломову. Уж ее-то я узнал бы всегда. Ангел, сущий ангел. Не так красива, чтобы ах, но милая-милая, без слащавости, союзник во всех хороших делах. Чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что ангел сильно осунулся. Насколько помню, она была из очень простой семьи. Лолитой ее назвали не в честь героини Набокова, а в честь латиноамериканской певицы. Откуда такая фамилия – не знаю.

Она обрадовалась, увидев меня. Справа и слева от нее сидели две парочки занятых друг другом гостей, а ей было выделено чистое одиночество. Я уселся рядом.

В отличие от Любаши, она для начала поинтересовалась моими делами, искренне, а не из вежливости. Что я мог рассказать! Моему узаконенному и даже оплачиваемому пересмешничеству приходит конец. Лолита вздохнула, сказала, что находится в подвешенном состоянии. Сотрудничает с одной голландской организацией.

– Они подписали со мной договор. Моя квартира становится их рабочей точкой.

– Что это значит?

– Я работаю с бездомными. Только с девушками. Они приходят ко мне днем, только днем. Помыться, постираться, чаю попить. Никакой травки, алкоголя на моей территории – такой закон. Даже иногда прошу не курить. Они соблюдают. Им польза. Сам знаешь, какие условия зимой на улице.

Откуда мне знать? Ни разу не ночевал в теплотрассе, но ладно.

– А твоя какая выгода?

– Мне бесплатно доставляют моющие средства и дезинфецирующие.

– А деньги?

– И деньги.

Понятно. В принципе, почти тот же профиль бизнеса, что и у Любаши, только клиентура пониже классом.

– А твой сын, невестка?

– А они живут отдельно. Правда, к внучке неохотно пускают. Зовут меня мадам Герпес.

Да-а, тут даже смокинга не предложат.

Пользуясь тем, что Бобёр взял микрофон, я от Лолиты отвалил. Не люблю благотворительности, особенно ей подвергаться. Согласен с Лениным: при словах «бесплатный суп» рука должна тянуться не к ложке, а к булыжнику.

Бобёр – главный на корабле. Это он дает большую часть денег для организации круиза и задает тон встрече. Я ждал, что он публично погрустит, упомянет о трудностях экономической ситуации и извинится за урезанное меню. Ничего подобного – господин Бобров сиял. По-моему, ему даже нравилось, что на этот раз он платит за все, и всякие Петровичи отвалились, и он может блеснуть в одиночестве. Он заявил, что на теплоходе «Китеж», где нам всем пришлось оказаться, будет даже интереснее, чем на предыдущих кораблях. В частности, задуман аттракцион «оживление музыки», и перед нами будут петь некоторые рок-идолы прошлого собственными персонами.

– Бобёр где-то еще срубил бабла, – услышал я уважительный голос за спиной.

– Нет, просто живая музыка стала дешевле, – отвечал ехидный голос.

Я думал о своем, о профессиональном. Зачем было так называть теплоход, написали бы прямо – «Титаник».

Не знаю, чему это приписать – наступившей ли полнейшей весенней темноте, или веселящей речи нашего лидера, но мне долго не удавалось ни с кем из собеседников выйти на уровень хотя бы частичной откровенности. Все отделывались шутками (или дежурными, или глупыми) и улыбками (или виноватыми, или снисходительными).

«Ничего, – сказал я себе, – нужна, как говорится, перезагрузка. Отойдем вон туда к бортику со стаканом вот этого чего-то крепкого. И полюбуемся набережными видами. Через пятнадцать минут нырнем в человеческое море по новой – оно должно стать другим».

«Китеж» был довольно современным судном, так что работа двигателя практически не ощущалась, добраться взглядом до воды из-за всяких световых эффектов, затеянных на борту, тоже было трудно, так что возникало ощущение полета в черной невесомости, особенно если достаточно далеко перегнуться за перила.

За спиной квакала в микрофон и приседала какая-то молоденькая девушка, и слов, слава Богу, было не разобрать. А потом выяснилось, что их вообще не было – она и впрямь только квакала. Зато с нижней палубы стала, как пузырьки со дна бокала с шампанским, поступать информация. Разговор шел о погоде. Или о политике.

– Сегодня слышал в эфире «Евроньюс» собственными ушами: «Над всей Испанией безоблачное небо».

– Да-да, я тоже слышал, что сегодняшний день идеальный в смысле нормы. И температура, и давление, и влажность. Причем не только у нас.

– Я тебе не про то.

– А я про то. Никаких отклонений от климатической нормы. Природа как будто прислушивается – что это мы, люди, затеваем.

– «Над всей Испанией безоблачное небо» – это был сигнал для Франко. В 1936 году.

– Я не знаю, как там в Испании…

Я не дослушал: меня плотно хлопнули по спине. Оборачиваюсь. Юра Сагдулаев. Тоже, как и я, бросил химию ради журналистики, только с большей выгодой для себя. Взгляд лоснится, душа, видимо, тоже. В другой обстановке он вряд ли ринулся бы ко мне, кивнул бы издалека, да и все. Его еженедельник в свое время имел некоторые проблемы в связи с издевательской моей публикацией по поводу страховой компании «Гефест». А я ведь всего лишь указал, что греческий Гефест – близнец римского Вулкана, а такое название не совсем подходит для фирмы, призванной олицетворять стабильность и надежность. «Гефест» якобы подавал в суд – мол, процент клиентов отшатнулся. Врал Юра тогда, как мне кажется. Хотя кто знает.

– Ну, санитар рекламного леса, усмотрел еще какой-нибудь гниющий слоган?

Я сделал вид, что считаю вопрос риторическим, чокнулся с ним. Мы оба сделали вид, что выпили. И он повторил свой вопрос, слегка его перемонтировав, и я понял, что он не шутит, а всерьез интересуется, не приду ли я снова к нему со своей антирекламой. Тогда за публикацию по «Гефесту» Петрович прилично отвалил Сагдулаеву. Что это получается: не я у него, а он у меня ищет заработка? Как всегда в ситуациях, когда нечего сказать, я говорил долго. Про то, что нахожусь в творческом поиске и, возможно, скоро осчастливлю его еженедельник, так что пусть они там у себя расчищают полосы.

Он стал смотреть сквозь меня на проплывающее мимо здание Белого дома, которое отсюда, с реки, и в это время суток выглядело как неуклюжий призрак.

– Знаешь, а мне кажется, что я вижу следы.

– Что?

– Следы от танковых снарядов. Знаешь, как фотоаппарат показывает то, что не видит простой глаз, так и это освещение как будто дает такой эффект. Видно, куда попадали.

Я повернулся из вежливости и посмотрел. Ничего не увидел, но согласился про себя, что у Юры основания для таких галлюцинаций есть. Совесть свербит. Тогда, в 93-м, он ярче многих радовался этой бомбардировке. Хотя откуда у газетчика совесть.

– Знаешь, – сказал я почему-то, – я не знаю, как с антирекламой, но один сенсационный материал у меня, возможно, скоро появится.

Он ласково кивнул и куда-то отвалил. Последние мои слова он счел ритуалом вежливости. А я, честно говоря, и сам до конца не знал, что имею в виду. Не историю же с Ипполитом Игнатьевичем.

Я сделал тур по кораблю, раскланивался с малознакомыми, высматривал знакомых. Несколько раз видел Петровича, и все время в одном и том же сюжете: разговор с Бобром. Менялась только мизансцена. Бобёр то сидел, то стоял, то пил, то слушал в другое ухо еще кого-нибудь. Мне было неприятно, сказать по правде. Я привык видеть старого друга источающим блага, покровительствующим, уверенным в себе, а не в качестве назойливого просителя. Ему было, судя по всему, настолько плохо, что я совсем перестал на него сердиться за уничтожение моего «Зоила».

Я пошел на другой борт, там как раз было в этот момент интересно: мимо проплывал другой веселящийся теплоход. Почему-то это событие вызвало громадную радостную реакцию на обоих бортах, как будто это была встреча в океане после месяца одиночного плавания. Кто-то из наших сбегал в подсобку к официантам, вернулся с двумя бутылками шампанского, сунул одну бутылку мне и велел вместе с ним салютовать встречному. Залпа, конечно, не получилось и пенных фонтанов тоже, шампанское было холодное, но зато мы с мужиком этим познакомились.