Мэтт Хейг Полночный поезд

Портрет

Полночный поезд теперь ехал довольно быстро.

Его скорость приближалась к максимально возможной. Хотя рельсов как таковых не было, он беспрерывно издавал характерные для паровоза звуки: свист, механическое пыхтение и грубый грохот колес.

Вагон же был вполне изысканным. Зеленый бархат и лакированные деревянные панели. Элегантные таблички. Между двумя окнами даже висел обрамленный портрет. Традиционная живопись маслом. Уилбур встал, чтобы подойти и рассмотреть его.

Вблизи он понял, что на нем изображен мальчик. Подростковое лицо. Его собственное лицо. То самое, которое он только что видел, когда этот мальчик сидел на крыльце и разговаривал с Мэгги. И на нем – задумчивое, слегка обеспокоенное выражение.

Он не сразу понял, что то был не самый обычный портрет. Пока поезд двигался, человек на портрете менялся. Волосы медленно отрастали, а затем внезапно укорачивались и снова отрастали. Лицо становилось шире и чуть суровее.

Портрет старел вместе с путешествием сквозь время.

Он сел напротив, чтобы понаблюдать за ним.

– Довольно точный, старина.

Он вздрогнул, обернулся и увидел, что Агнес сидит рядом.

Она улыбнулась.

– Улавливает самую твою суть.

Она мельком увидела его за окном, читающего на крыльце Оскара Уайльда.

– Но, стоит отметить, он – не портрет на чердаке. Совсем наоборот. Ты стареешь вместе с картиной. Она точно показывает, где – прости, то есть, когда – ты есть. Как называется эта скверная чудо-машина из XXI века? Спутниковая навигация. Вот тут почти так же… Только красивее. Потому что ты-то и правда симпатичный парень. По крайней мере, был, давным-давно. Даже если сам никогда так не считал. Сколько девушек мечтало о тебе… Хотя ты, на самом деле, мечтал только об одной…

Колеса стучали все чаще, а Уилбур вцепился в скамейку, чувствуя какую-то пустотную тошноту, которую могут ощущать только мертвые.

– Почему все ускоряется?

– Так устроена жизнь. Будь я тобой, Уилбур, я бы не отвлекалась. Иначе можешь многое упустить. Это – твоя молодость.

– Некоторые вещи я не против пропустить.

– Да, но чем больше отстраняешься от чего-то, тем настойчивее оно тебя нагоняет.

Он кивнул.

– Но если это то, с чем ты не можешь быть готов по-настоящему столкнуться? Что-то, что спихивает тебя с рельсов каждый раз, когда ты оказываешься рядом?

– У Полночного поезда нет рельсов, – доброжелательно улыбнулась Агнес. – Особенно если он уже в пути. В этом его великолепие. Он едет туда, куда тебе нужно, когда бы это ни было. Время не однородно.

Уилбур понял, о чем она. Он прожил достаточно долго, чтобы знать: время и значимость не распределены равномерно. Некоторые периоды личной жизни оказывались относительно пустыми. Как временной эквивалент воздуха. А потом наступал день – а то и минута, – который стоит целого десятилетия. Он становился всем. В нем заключалась сила изменить целую жизнь.

– Полночный поезд, – продолжила Агнес, – едет в места, которые в конечном итоге в совокупности дадут тебе истинную оценку твоего существования. Таким образом, войдя после в вечность, ты будешь полностью понимать себя. И чем глубже это понимание, тем лучше. В этом весь смысл. Цитируя Кьеркегора: «Жизнь можно понять только оглядываясь назад; но жить ее нужно вперед»[14]. И поезд предлагает решение. Жизнь, пережитая вперед.

Она снова улыбнулась, и ее глаза засияли, как новое утро. Добрая улыбка, в которой в равной степени чувствовались и тепло, и беспокойство. Он понял, что она – сложная личность. Наверное, даже более сложная, чем была при жизни. Может быть, именно это делает смерть или вечность. Может быть, она усложняет человека.

Он собирался попросить, чтобы она рассказала ему больше о вечности. Но, кажется, она поняла его вопрос еще до того, как он его озвучил, словно видела мысли в его голове так же четко, как облака в небе.

– Повторюсь, – сказала она, – вечность – изменчивое понятие. Она такая, какой ты ее делаешь. Чтобы извлечь из нее все возможное, нужно познать себя. Окна здесь именно для этого, – на секунду она погрустнела, но потом снова засияла бодрой профессиональной улыбкой. – На этом замолкаю. Чао-какао.

И в то же мгновение она исчезла прямо у него на глазах.

Скорость дружбы

Дни, недели, месяцы, годы проносились мимо.

Иногда все было размыто, а иногда кое-что проявлялось так близко и четко, что он мгновенно это узнавал.

Он видел себя играющего в домино перед включенным черно-белым телевизором в гостиной своего лучшего друга Чарли Эпплвуда.

Ему очень нравился Чарли.

Но поскольку он знал Чарли и во взрослом возрасте, Чарли-подросток как будто чуть стерся из памяти. Чарли с аккуратно уложенными волосами, в безупречной белой рубашке с короткими рукавами, застегнутой на все пуговицы, и нервно улыбающегося.

Тот самый, над кем издевались в школе, кто любил комиксы и малобюджетные фильмы про летающие тарелки. Чарли, мечтающий, чтобы его похитили инопланетяне, и заикающийся, когда мисс Грэм вызывала его читать вслух. Тот, для кого музыка была подобна религии. Тот, кто плакал, когда умер Бадди Холли. Тот, кто, казалось, всегда кивал головой в такт играющей у него в уме мелодии. Тот, чье воображение умело уноситься далеко-далеко в любом направлении. Тот, кто впоследствии станет непризнанным гением математики и физики, длинноволосым хиппи, поклонником песен Джони Митчелл и книг Урсулы К. Ле Гуин (благодаря совету Уилбура), затем ярым фанатом Дэвида Боуи, а потом женатым отцом дочери, которая родится лишь через три десятилетия. Тот, кто будет его сотрудником. Тот, кто будет оставаться его лучшим другом, пока Уилбур все не испортит.

Он помнил странную атмосферу в доме Чарли. Невероятная тишина, даже если родители дома, – все потому, что отец бил мать, за исключением тех случаев, когда к Чарли приходил друг, и тогда они притворялись «нормальной семьей». Только там было спокойно. И Уилбур был не просто лучшим другом Чарли, а единственным настоящим другом в тот период жизни. Уилбур считал Чарли удивительным и считал, что люди тугодумы, раз видят удивительное только в экстравертах, красноречивых болтунах и драчливых хулиганах. Чарли знал наизусть квадратный корень из 169 и мог объяснить строение атома, а также был одним из тех детей, которые напевали мелодии, не осознавая этого. Они всегда много болтали, но всегда о чем-то. Чарли озарило, что главная причина, по которой существуют книги, комиксы, кино и музыка, – это чтобы дать людям высказаться о чем-то, не говоря напрямую.

Он признался Уилбуру, что совет прочитать «Графа Монте-Кристо» вселил в него надежду, что он сможет пережить все что угодно. И все же Уил-буру не нравилось, что над его другом издеваются. А в тринадцать над ним издевались по поводу и без. Из-за заикания, мелодий, которые он напевал, комиксов, узких плеч и вообще из-за внешности, потому что выглядел он так, будто его сдует даже легкий ветерок.

Дух видел в окно, как его юное «я» получает в нос, потому что заступилось в школе за Чарли.

Спустя мгновение он увидел, как с ним здоровается выходящая из библиотеки Мэгги, а они с Чарли как раз направляются туда, чтобы позаниматься. Друг толкнул его локтем и многозначительно посмотрел.

Он увидел себя сочиняющим стихотворение после того, как доделал домашку.

И вот снова Уилбур и Чарли, в этот раз на улице, наблюдают за верхолазом в кепке, который стоит на высокой лестнице и разбирает кирпичик за кирпичиком огромную промышленную дымовую трубу.

Мир, который, как ему казалось, давно остался позади, был прямо за окном.

Книжный

«Иногда самые важные моменты в жизни оказываются также самыми незначительными», – размышлял Дух.

И иногда люди не осознают, что это и есть самые важные моменты, пока не выйдут из поезда и не оглянутся назад на них.

Как, например, подработка в книжном магазине во время школьных летних каникул 1961 года.

ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЕЦ КНИГ – ЧИСТОПЛОТНЫЙ И ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ. Такое объявление он увидел в витрине магазина «Багдейл». И вот на следующий день – в этот день – он вышел на улицу, выглядя таким чистоплотным и исполнительным, как колли на выставке собак.

Агнес Багдейл умерла несколько недель назад, что побудило Артура отнестись к магазину чуть серьезнее и нанять помощь. Конечно, Уилбур немного волновался. В конце концов, мистер Багдейл бесчисленное количество раз отчитывал Уилбура за то, что тот читал книги, но не покупал их.

Итак, ему повезло: зрение Артура Багдейла в последнее время подсело, и он, похоже, не узнал Уилбура. Тем более, Агнес больше не было рядом, чтобы защитить его.

Итак, Уилбур побеседовал с мистером Багдейлом обо всем на свете, и та ворчливость, которую он так часто подмечал раньше, была теперь едва заметна. Разговор пошел еще лучше, когда он узнал, что отец Уилбура служил в Королевских ВВС. Мистер Багдейл сказал ему, что это возмутительно, что вдовью военную пенсию облагают налогами.

– Я потерял многих друзей на войне, – сказал он. – Многих хороших людей. Мой лучший друг был в ВВС. Погиб где-то над Кёльном. Бедняга Джонси.

Он какое-то время смотрел в пустоту, затем вытащил из кармана фляжку и отхлебнул, закрыв глаза, будто в безмолвной молитве.

Затем, убрав фляжку обратно в карман, он сказал Уилбуру, что тот получит место, если сможет подойти к покупателю в магазине и лично продать книгу.

– Э-э, что? Прямо сейчас?

Мистер Багдейл цокнул языком, ворчливость возвращалась.

– Нет, парень, когда человек высадится на Луну. Естественно, прямо сейчас.

– Хорошо. Да. Э… Без проблем!

Уилбур осмотрел магазин и увидел молодого мужчину в очках и с гладкой прической, который, судя по виду, был представителем богемы и явно неместным. Он подошел и заговорил с ним о пластинке Джона Колтрейна, которую заметил в сумке у него под мышкой. Уилбур не особо любил джаз, но мог правдоподобно изобразить интерес.

Мужчина сказал, что он трубач лондонского квартета, который играет в джаз-клубе в подвале отеля «Халламшир».

– Вы читали «Абсолютных новичков»?

– Нет, приятель.

– Там все происходит в Лондоне. Она о молодости, жизни и джазе. Полный комплект.

Мужчина прочитал первую страницу, кивая, словно слушал музыку.

– Это прям мое, приятель. Книжка реально моя.

Дух на мгновение погрустнел, вспоминая свою первую продажу. Удовольствие от продажи книг. От того, что нужная книга встречается с нужным человеком. Как тогда, когда над Чарли издевались в школе, и Уилбур точно знал, что он найдет силы в хлестких словах Александра Дюма.

В этом и было его мастерство. Он как будто выступал турагентом воображения. И это мастерство он сохранил на протяжении 60-х годов. Пронес идею, что роман – это мертвая мечта, которая оживает через чтение. Удовольствие от того, что он подбирает людей, которые оценят «Заводной апельсин», «Под стеклянным колпаком» или «Шпиона, пришедшего с холода», было тонким искусством, и он любил его.

Тем временем живущий Уилбур подвел мужчину к кассе.

– Ну, – сказал мистер Багдейл чуть позже откуда-то из-под своих бровей, – моя мать тоже так делала. И я никогда не видел, чтобы кому-то это удавалось так же ловко… Она бы тебя наняла. Точно знаю. Что ж, парень, у тебя теперь есть работа.

Важность малозначительных вещей

Дух следовал за Уилбуром по залитым солнцем улицам из магазина до самого парка Эндклифф.

Он остановился и смотрел, как его шестнадцатилетнее «я» переходит оживленную дорогу к парку, а на стенах зданий позади него красовались яркие недавно нарисованные рекламные объявления «Гиннесса» и кукурузных хлопьев. Он шел к дому Чарли. Походка у него была пружинистая благодаря новой работе по субботам.

На скамейке сидел бездомный в потертом костюме и с косматой бородой.

– Эй, Уилбур, привет. Как поживаешь?

– И вам здрасьте! Все хорошо, спасибо. Как вы?

– Жаловаться не на что. Солнце на меня светит, а чего еще желать, так?

Он часто видел Виктора в городе и всегда болтал с ним. Виктор Уиллоус. Он участвовал в войне двадцать лет назад, а когда вернулся, у него ничего не осталось. Дом разбомбили, семью он потерял. Он протянул жестяную банку с монетами и погремел ею.

– У тебя-то, небось, не найдется пенса или двух для старого наглого попрошайки?

– Вообще-то, Виктор, – сказал Уилбур с дружелюбной улыбкой, – сегодня вам повезло.

Он любил давать ему деньги, когда мог. И сегодня он мог. Он залез в карман поглубже и выгреб все, что там было. А это, между прочим, три шиллинга.

– Вот уж спасибо, малыш Уилбур, и не только за монеты.

– А за что еще?

Он постучал пальцем чуть ниже правого глаза.

– За то, что видишь. Дело в том, Уилбур, что в этом мире полно людей, которые смотрят, но не видят. На меня смотрят сотню раз в день. Но мало кто видит. Спасибо, что видишь, малыш. Не потеряй это. Продолжай видеть…

– Обещаю, – сказал Уилбур.

– Врешь, – пробормотал его Дух.

Скамейка

Дух смотрел, как юное «я» идет через парк.

Теперь он шел позади Уилбура с примерно той же скоростью. Он вышел на поляну. И тут увидел Мэгги. Она сидела с блокнотом для эскизов на коленях на скамейке, смотрящей на пруд и небольшой скалистый водопад.

Она так сосредоточилась на рисовании, что Уил-бур решил не беспокоить ее и прошел мимо. Между его экстравертной и интровертной сторонами разгорелся внутренний спор, и последняя победила. Мэгги казалась настолько погруженной в процесс, что он не сомневался, – мешать ей не стоит.

– Теперь ты меня не замечаешь?

В отличие от самого Уилбура, его Дух заметил ухмылку на ее лице, когда она это произнесла, не отрывая взгляда от блокнота.

– Нет, – нервно ответил Уилбур, останавливаясь. – Вовсе нет, – он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и это было похоже на встречу с солнцем. От нее ему стало тепло. – Привет, Мэгги.

– А, значит ты не узнал меня? Хотя несколько недель назад я поздоровалась с тобой в библиотеке. Я такая неприметная.

Дух видел, как его наивное шестнадцатилетнее лицо стало пунцовым.

– Вовсе нет.

Мэгги не сдержалась и рассмеялась.

– Я просто дурачусь. Не напрягайся. Такое вот у меня странное чувство юмора.

– Да нет. Все в порядке.

– Как дела?

– Хорошо. Даже отлично. Я только что устроился на работу. В книжный магазин.

– Потрясающе! – Засияла она.

– Ага, в «Багдейл». Да. Продавать книги куда лучше, чем работать на сталелитейном завода на Хоук-стрит.

– Уж это точно, – она прикрыла блокнот с эскизами, смущаясь своих рисунков. – Я люблю рисовать, но у меня не очень хорошо получается.

– Это я понять могу, – ответил Уилбур. – Иногда я пишу стихи, но точно не хотел бы, чтобы их кто-то прочитал.

– Жаль. А о чем твои стихи?

– Ой, обо всем на свете. О всякой ерунде. Облака. Вороны. Война. Как-то написал про «Всадников свободы»[15]. Ну про тех, которые в Америке.

– А-а-а, политика.

– Иногда да. Но, честно говоря, это очень неудачный стих.

Она тепло улыбнулась и подвинулась, чтобы Уилбур сел рядом. Получилось у нее очень непринужденно. Это качество, помимо прочих, очень ему в ней нравилось. То, как она всегда поддавалась желанию сделать неловкое нормальным. Забота в своем роде.

Она всегда была такой. Просто жила в гармонии с собой. Осознавала, что жизнь будет легче, если заботиться о людях. Она просто делала жизнь более естественной.

Они разговорились о всяком. О библиотеке и книжном магазине «Багдейл». О том, как оба хотят повидать мир. О том, как им вроде даже нравится, когда страшно: ей – от фильмов Альфреда Хичкока, ему – от книг Ширли Джексон. О том, как странно они иногда себя ощущают, чужими в собственном городе.

– Мне кажется, никто не хочет, чтобы мы думали, – сказала она, и он кивнул. – Просто делай, делай, делай. Никаких мыслей. Получай хорошие оценки. Одевайся опрятно. Боже, храни королеву. Потом иди работать секретаршей или стань домохозяйкой и всегда сиди дома, а парни вставайте у котлов. Я хочу посвятить жизнь искусству, понимаешь? Наблюдать, а не просто слушаться… Не знаю. Мне говорят, что с такими амбициями я далеко не уеду.

– А мне кажется, уедешь, – улыбнулся Уилбур.

Они обсудили книгу, которую оба любили, – «Вокруг света за восемьдесят дней».

– В детстве я мечтала именно об этом, – поделилась она с ним. – Хотела сбежать от правосудия и сесть на пароход до Гонконга, как Филеас Фогг.

– Тебе бы понадобился слуга.

– Ты мог бы стать моим слугой, дружище. Почему бы нет?

Они захихикали.

Потом говорили о подруге Мэгги по имени Клодетт, которая приехала в Шеффилд еще совсем маленькой вместе с родителями из места под названием Сент-Винсент на Карибах. И обсуждали старомодные взгляды.

– Но я думаю, что все изменится, – сказал Уил-бур. – Думаю, молодежь не такая, как старики. Серьезно. Мы другие. И дело не только в прическах. Думаю, тут что-то более глубокое. Думаю, мир будет лучше, когда мы повзрослеем. Моя учительница по литературе считает, что грядет революция.

– Не знаю, – ответила Мэгги. – Может, нам нравится так считать. А революция будет просто внутренней. Типа, мы научимся принимать себя. Типа, даже не знаю… вот деревья и вода. Мне нравится приходить сюда, потому что здесь все кажется более настоящим. Тебе не кажется, что мы не так уж сильно отличаемся от других животных? – Она указала на утку. – Становятся ли молодые утки лучше своих родителей? А что, если утка – это просто утка, а человек – просто человек, и мы меняемся не так сильно, как думаем? Утки продолжают крякать, а люди – беситься.

– Ого! А ты циник!

– Не знаю, Уилбур. Может, и так. Но все равно за этим всем забавно наблюдать.

Эмоции бурлили, как лава. Духу было сложно стоять и смотреть. Он чувствовал, что нужно вмешаться, но помнил, как Агнес велела ему не лезть. Кроме того, вряд ли у него получится, если она говорила правду.

Но какое же это странное чувство – быть там, смотреть назад. Так прекрасно, так ужасно, так невинно, так важно. Слушать их разговор было все равно что наблюдать, как кто-то изучает новый язык.

Начало чего-то. А они оба даже не подозревают об этом. На самом деле, они еще много лет не узнают. Но теперь он задумался. Он представил все их беседы за эти годы как огромное растение, разветвляющееся во все стороны, каждый разговор был разным, но являлся частью чего-то целого, выросшего из первого саженца на Глоссоп-роуд и пытающегося пробиться здесь сквозь землю.

– Мы слишком молоды, чтобы быть циничными.

– Ну, Уилбур, утка в шестнадцать уже старая, – сказала она. – Кря-кря.

Они рассмеялись, а потом немного помолчали.

– Скажи ей, – умолял Дух, но без толку. – Ну же, парень. Не нервничай. Пригласи на свидание. Нет в мире ничего проще, чем пригласить ее.

Наконец, Мэгги сказала:

– Моя мама всегда говорила, что у меня старая голова на молодых плечах. Утверждала, что во мне есть что-то особенное. Думаю, она права насчет старой головы. Мне шестнадцать, но в душе все шестьдесят пять. Еще она говорила, что жизнь проживается неправильно, наоборот. Чтобы извлечь максимум, нужна старая голова на молодом теле.

– У тебя мудрая мама.

Мэгги с печалью посмотрела на воду.

– Да. Была. Она умерла. Два года назад, – она закрыла глаза и слегка поморщилась, как будто вытаскивая острый осколок стекла из пятки. – Даже непонятно, из-за чего она умерла. Но ей было больно. В животе. Все перепробовали. Это было ужасно.

– Ох, соболезную.

– Спасибо. Папа старается изо всех сил. Теперь мы остались одни. Он работает в городском совете. В отделе парков. Вообще-то прямо здесь. Он придет, и мы отправимся в центр. Я часто прихожу в парк. Мне нравится приходить и просто рисовать.

Она с тревогой посмотрела на него. Но потом молча приняла решение показать ему свой рисунок. Уилбур не мог оторвать от него взгляда, ему не пришлось выдумывать вежливый ответ. Это был прекрасный эскиз пейзажа, который раскрывался перед ней. Озеро, деревья, даже маленький водопад.

– Мне очень нравится, – сказал он. – Как красиво. Ты так здорово изобразила всё целиком и при этом уловила все детали.

– Как Полночный поезд, – пробормотал Дух, разглядывая свой прикид из медового месяца – рубашку с короткими рукавами, сандалии и расклешенные джинсы, которые он носил через много лет после этой встречи.

– Импрессионизм, но с акцентными точками, – продолжил Уилбур.

Она посмотрела на него, пытаясь разгадать, не льстит ли он.

– Где ты этого нахватался?

Духу стало неловко, когда Уилбур попытался говорить манерно.

– Чего нахватался?

– Высокопарных длинных слов. Импрессионизм, но с акцентными точками.

– Использовать длинные слова – это не высокопарно. Так говорит мисс Грэм, моя учительница по литературе. Она мне нравится. Она немного бунтарка. Говорит, что образование – это инструмент для поддержания классовой системы. Она говорит – нас приучают считать, что только те, кто относятся к высшему классу, обладают интеллектом, чтобы рабочий класс продолжал заниматься физическим трудом и не мечтал ни о чем большем.

– Ладно, Карл Маркс, и о чем же ты мечтаешь?

В тот момент он вообще ни о чем не мечтал. Трудно мечтать, когда пребываешь в моменте, который кажется настолько правильным.