Мелани Хадро Девять жизней Боспора

Она родила ему двоих сыновей. Но первого своего ребенка — того, что был зачат в ту последнюю ночь, когда Арг прибежал предупредить ее о завтрашнем побеге, — она родила еще раньше, в тайне, в дальней деревушке на азиатском берегу. И мальчик этот был рыжим — рыжим, как степной огонь, как осенний ковыль, как солнце, встающее над Проливом.

Гекатея прожила долгую жизнь. Она видела, как умирал Археанакт — он скончался через сорок два года после того, как взял власть, и власть перешла к новой династии, Спартокидам, которые были, говорят, из фракийцев или еще каких-то варваров. Она видела, как рос и богател Пантикапей, как строились новые стены и храмы, как чеканилась первая золотая монета с изображением льва. Она видела расцвет того государства, ради которого ее возлюбленный отдал свою жизнь.

Но до самого конца своих дней она помнила запах — горький, травяной запах полыни, исходивший от его волос, и этот же запах, который каждую осень приносил из степи ветер. И когда она, уже старухой, выходила на берег Пролива и смотрела на азиатский берег, где в сизой дымке угадывались холмы, ей казалось: где-то там, за этими холмами, за бескрайними ковыльными полями, все еще жива та степь, о которой он ей рассказывал. И, может быть, где-нибудь там, под опрокинутой чашей неба, все еще бродит его душа — быстрая, стремительная, как крик чайки над морем.

И каждый вечер, когда над Проливом зажигались первые звезды, она шептала — одними губами, чтобы никто не слышал:

— Арг.

И это было единственное слово на языке, которого уже никто не помнил. Единственное слово, которое стоило целой жизни.

Вот третья глава романа «Рыбный путь», продолжающая эпическое повествование о Боспорском царстве в стиле Ивана Бунина.

Глава III. Царский хлеб

(389–349 гг. до н.э. — Правление Левкона I)

В год, когда Левкон, сын Сатира, взял власть над Боспором, в Афинах стояла небывалая жара. Даже старожилы, помнившие засуху при архонте Фрасоне, не могли припомнить такого пекла: цикады трещали с рассвета до заката, маслины на склонах Акрополя осыпались, не успев налиться, а вода в Эридане протухла и пахла так, что жители Керамика затыкали носы тряпками. Но хуже всего был хлеб. Вернее, его отсутствие.

Афины уже который год воевали со Спартой, и спартанцы, как всегда, вытаптывали аттические поля аккуратно и методично, словно не полководцы, а рачительные хозяева, объезжающие свои владения. Своей пшеницы не хватало; подвоз из Фракии прервался из-за пиратов; египетский хлеб шел медленно и дорого. Цены на агоре взлетели так, что беднота уже не роптала, а молча, страшно смотрела на запертые двери булевтерия.

Вот тогда-то Демосфен, сын Демосфена из дема Пеания, — не тот знаменитый оратор, что будет греметь через полвека, а его дед, человек простой и незнатный, но уважаемый за честность, — впервые услышал имя Левкона.

— Боспор, — сказал ему старый наварх Каллий, вернувшийся из плавания по Понту. — Там хлеб. Там столько хлеба, что им можно накормить все Афины, все Пирей, все Мегары и еще останется на посев.

— И кто же там правит? — спросил Демосфен.

— Варвар, — усмехнулся Каллий. — Но варвар умный. Говорят, он называет себя архонтом для греков и царем для варваров. И еще говорят, что он ищет дружбы с Афинами.

Через месяц Демосфен стоял на носу торговой триеры, державшей курс на север, в Понт Эвксинский, имея при себе рекомендательное письмо от афинского совета, мешочек с серебряными драхмами и тайное поручение, о котором не знала даже его жена.

Пантикапей встретил его запахом. Тем особенным, ни на что не похожим запахом большого портового города, где смешиваются ароматы свежего хлеба, дубленой кожи, соленой рыбы, винного уксуса и еще чего-то неуловимого, что Демосфен сперва принял за благовония, а потом понял: это степь. Степь дышала в этот город, как дышит огромный, невидимый зверь, прилегший отдохнуть у городских стен.

Город поразил его. Он ожидал увидеть варварское поселение — глинобитные хижины, частокол, грязные улочки, — а увидел настоящий полис, не уступавший размерами иным эллинским городам. Акрополь на горе Митридат белел мраморными колоннами храма Аполлона; террасами спускались к морю добротные каменные дома под черепичными крышами; в гавани теснились десятки кораблей — не только греческие триеры, но и приземистые, широкобокие суда синдов, и легкие, обитые кожей лодки скифов.

Но более всего поразил его рынок. Агора Пантикапея была вдвое больше афинской и шумела на десяти языках сразу. Здесь продавали фракийских рабов и скифских коней, египетский папирус и родосские амфоры, китайский шелк, пришедший неведомыми караванными путями, и меха из лесной Скифии, и золото из Рифейских гор. Но главным товаром, занимавшим целый ряд длинных каменных складов у самой воды, было зерно. Пшеница, ячмень, просо — горы, холмы, целые хребты зерна, от одного вида которого у афинянина закружилась голова.