Майя М. Вкус пепла

Глава 2. Отражения в темной воде

Ночь после первого прочитанного фрагмента стала для Анны настоящей пыткой. Сон не шел, мысли, растревоженные откровениями бабушкиного дневника, роились в голове, словно потревоженный улей. Она ворочалась с боку на бок, сминая влажные от испарины простыни, но перед глазами неизменно вставала одна и та же картина: заснеженный перрон, клубы пара от паровоза и силуэт мужчины, чьего лица она не знала, но чье присутствие ощущала почти физически. Образ нацистского офицера, сотканный из слов Елизаветы Андреевны, обретал плоть и кровь, наполняя спальню душным, терпким запахом табака, кожи и опасности. И всякий раз, когда Анна почти проваливалась в дрему, этот мужчина оборачивался, и она видела не размытый образ из сороковых годов прошлого века, а до боли знакомые серые глаза Даниила.

Она просыпалась в холодном поту, садилась на кровати и прижимала ладони к пылающим щекам. «Это безумие, — говорила она себе. — Он просто человек, с которым я работаю. Он реставратор. Он восстанавливает текст. Между нами нет и не может быть ничего общего, кроме этих дневников». Но предательская память тут же подсовывала подробности: как он пьет воду на кухне, запрокинув голову, как двигаются его кадык и длинная шея, как напрягаются сильные пальцы, держащие стакан. Она помнила его походку — легкую, крадущуюся, словно он боялся потревожить даже воздух. И этот его взгляд, брошенный снизу вверх, от машины, когда он курил и смотрел на ее окно. В нем читалась не просто оценка работодателя, а что-то иное, темное и понимающее.

В шесть утра, отчаявшись уснуть, Анна пошла в душ. Горячие струи хлестали по напряженным плечам, по шее, смывая остатки дурных снов, но не смывая чувства вины и какого-то липкого, стыдного предвкушения. Она намеренно сделала воду почти ледяной в конце, чтобы встряхнуться. Холод обжег кожу, перехватил дыхание, но помог прояснить мысли. Нужно взять себя в руки. Она — взрослая, состоявшаяся женщина, а не восторженная институтка, готовая растаять от пары загадочных взглядов и низкого голоса. Ей двадцать восемь, у нее успешный бизнес по дизайну интерьеров, она привыкла контролировать все процессы — от выбора оттенка краски до психологического состояния клиентов. Она не позволит каким-то вибрациям, идущим от чужого мужчины, выбить ее из колеи.

Она надела строгие черные брюки и белую блузку, заколола еще влажные волосы в тугой пучок. Парадный доспех был готов. Выйдя из спальни, она сразу услышала знакомый гул томографа из-за двери лаборатории. Даниил был уже на месте. В кофеварке булькала готовая порция кофе. Это было частью их молчаливого ритуала: он приезжал рано, около восьми, варил кофе на двоих, выпивал свою чашку, стоя у окна, и уходил в лабораторию, оставляя вторую для нее. Анна взяла кружку в ладони, вдохнула горьковатый аромат и сделала глоток. Кофе был сварен именно так, как она любила — крепкий, с едва заметной горчинкой, без сахара.

Откуда он знал? Она никогда не говорила ему о своих предпочтениях. Может, заметил, как она варит его сама? Эта мелкая, почти интимная деталь, знак внимания, о который она могла бы споткнуться лишь краем сознания, сейчас показалась ей оглушительной. Анна отставила кружку, чувствуя, как тщательно выстроенная броня дает первую трещину. Ей нужно было отвлечься, и лучшее лекарство — работа. Она открыла ноутбук, развернула чертежи загородного дома для новых клиентов и попыталась погрузиться в мир линий, пропорций и колористических карт. Получалось плохо. Мысли предательски соскальзывали с интерьеров гостиных обратно в сорок третий год, в сторожку лесника, где среди запаха прелой хвои и старого дерева ее бабушка отдавалась врагу.

Дверь в лабораторию скрипнула, и Анна инстинктивно выпрямилась, как солдат по стойке смирно. Даниил вышел, бесшумно ступая по паркету. Сегодня на нем был серый свитшот с высоким горлом и темные домашние штаны. Он выглядел уставшим, даже более уставшим, чем обычно. Под глазами залегли глубокие тени, а и без того резкие черты лица заострились еще сильнее. В руках он держал небольшой пластиковый контейнер, внутри которого на черном бархате лежало нечто, похожее на чешую доисторического животного. Это были фрагменты спекшихся страниц, которые он, по-видимому, только что извлек из недр тетради.

— Есть прорыв, — сказал он своим низким голосом, который теперь неизменно отзывался у Анны дрожью в солнечном сплетении. — Мне удалось разделить еще один блок. Том третий, середина. Там, где вы остановились вчера.

Он подошел к ее столу и поставил контейнер. Анна заставила себя смотреть на обугленные хлопья бумаги, а не на его руки, которые все еще держали пластиковый бокс. Пальцы с длинными, аккуратными, но сейчас слегка пожелтевшими от реактивов ногтями, казалось, излучали жар, от которого воздух вокруг дрожал.

— Я пока не могу дать вам файл, — продолжил Даниил. — Текст очень фрагментирован, программа собирает его по кускам. Но то, что уже есть… — Он замолчал, и его взгляд скользнул по ее лицу, на мгновение задержавшись на плотно сжатых губах. — Я подумал, вы должны знать. Это очень сильный текст, Анна. Даже по меркам того отрывка, что вы читали вчера. Мне нужно предупредить вас снова.

— О чем? — вырвалось у нее почти помимо воли. Она ненавидела себя за этот глупый, дрожащий голос, за то, как предательски пересохло во рту. Она чувствовала себя кроликом перед удавом, но ничего не могла поделать с магией, исходившей от этого человека. С каждым днем эта магия становилась сильнее, концентрированнее, словно сам воздух в квартире был пропитан флюидами из дневников, и они неизбежно меняли химию их тел и душ.

— О том, что в этих дневниках Елизавета Андреевна не сдерживает себя ни в чем, — тихо ответил он. — Она пишет так, как не принято писать. Так, как говорят наедине с Богом или с любовником. И эти слова, когда я их читаю, когда я восстанавливаю каждую букву… — он осекся, сжимая челюсти. Желваки заиграли на его скулах. — Это сложно объяснить. Словно я подглядываю за чем-то сакральным, на что не имею права. И вы, читая это, тоже становитесь свидетелем. Я лишь хочу убедиться, что вы готовы.

— Я готова, — солгала Анна. Она понятия не имела, готова ли она. Она не знала, что там, в этих обугленных недрах, но ее толкала вперед сила, превосходящая обычное любопытство. Смесь азарта исследователя, наследственной тяги к семейным тайнам и, что уж греха таить, животного желания вновь пережить тот шок, что сковал ее прошлой ночью. Шок узнавания, от которого кровь закипала в жилах.

Даниил ничего не ответил. Он лишь кивнул каким-то своим мыслям, развернулся и исчез за дверью лаборатории. Гул томографа стал громче. Анна осталась одна, и тишина вокруг сгустилась, став осязаемой, как кисель.

Она прождала весь день, пытаясь работать, но толком не продвинувшись ни на шаг. Каждый звук из лаборатории: звяканье металла, вздох разочарования или удовлетворения, приглушенный голос Даниила, бормочущего что-то неразборчивое, — заставлял ее вздрагивать. За окном стемнело рано, по-осеннему быстро. Дождь забарабанил по стеклу, и его монотонный ритм, смешиваясь с гулом томографа, создавал гипнотическую мелодию, вгонявшую в транс.

Около одиннадцати вечера, когда Анна, сдавшись, просто сидела в кресле, глядя в одну точку на стене, дверь лаборатории распахнулась. Даниил не вышел, а скорее выплыл из нее, держа в руках флеш-карту. Он пересек комнату и положил ее на журнальный столик рядом с нетронутой чашкой давно остывшего чая.

— Это следующий фрагмент, — произнес он. Его голос звучал глухо, словно он долго молчал или сорвал горло. — Я пойду, покурю.

И он вышел из квартиры, оставив Анну наедине с флешкой, светящейся в полумраке синим огоньком.

Рука сама потянулась к ней. Ноутбук ожил, приветливо засветился экран. Анна дрожащими пальцами нажала на иконку файла. На этот раз текст открылся не в обычном текстовом редакторе, а в виде сканированной страницы, наложенной поверх восстановленной цифровой модели. Она видела обугленный, изуродованный лист дневника и поверх него — ровные ряды букв, восстановленных программой Даниила. Это было завораживающее зрелище — рождение текста из небытия.

«…Никогда не думала, что запах мужчины может свести с ума. Сегодня он пришел с мороза, весь в снегу, его шинель пахла зимой, табаком и чем-то неуловимо чужим. Пока он отряхивал снег, я стояла, вжавшись в угол нашей каморки на мельнице, и смотрела на него, как кролик на удава. Он заметил мой взгляд и усмехнулся своей кривой усмешкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются ноги. „Замерзла, Лиззи? — спросил он, снимая перчатки. — Иди сюда, я согрею“. И я пошла. Я не могла не пойти. Мое тело двигалось само, словно подчиняясь магниту, спрятанному в его груди. Он расстегнул шинель, и я прижалась к нему, чувствуя, как колотится его сердце под кителем. Он был горячим, словно печь. Мои замерзшие пальцы он взял в свои ладони и начал дышать на них. Его дыхание обжигало. Затем он поднес мою руку к губам и поцеловал каждый палец, не сводя с меня глаз. Этот поцелуй был интимнее, чем все наши предыдущие ласки. Я поняла, что пропала окончательно.

„Я хочу тебя, — сказал он тихо, почти шепотом. — Прямо сейчас. Здесь, на этом старом тюфяке, где холодно и пахнет мышами. Плевать. Я не могу больше терпеть“. Его слова ударили в низ живота тугой волной жара. Я закрыла глаза, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, расстегивая крючки платья. Он делал это умело, несмотря на дрожь в пальцах. Моя кожа покрылась мурашками, когда холодный воздух коснулся ее. Но холод исчез мгновенно, едва его горячие ладони легли мне на талию. Он поднял меня, словно пушинку, и уложил на этот проклятый тюфяк, на старые, пропахшие пылью одеяла.

То, что было потом, я не могу описать, не краснея, но я обещала себе быть честной в этом дневнике. Поэтому я напишу. Он не был нежным в тот раз. Он был голодным, изголодавшимся по мне так же сильно, как я по нему. Его поцелуи были жадными, кусающими, он покрывал мое тело своим, вдавливая меня в жесткую поверхность. Он не шептал ласковых слов, он рычал их сквозь зубы, перемежая русскую речь с немецкой, и от этого звучания, грубого и гортанного, у меня закатывались глаза. Он был беспощаден, но именно в этой беспощадности я нашла пик наслаждения, которого не знала раньше. Я кричала, и мне было плевать, услышит ли нас лесник, или случайный патруль. Мир перестал существовать. Были только его руки, его губы, его тяжесть и этот сумасшедший, животный ритм, в котором мы двигались, как единый организм.

Потом мы лежали, обессиленные и мокрые от пота, несмотря на холод. Он курил, стряхивая пепел прямо на земляной пол, а я рисовала пальцем узоры на его груди. „Что с нами будет? — спросила я тихо. „Ничего хорошего, Лиззи, — ответил он, глядя в потолок. — Война все спишет. Но пока ты рядом, я жив. Я хочу, чтобы ты помнила это. Чтобы ты ни случилось, я жив только потому, что люблю тебя“. И тогда я впервые за все время заплакала. Он повернулся ко мне, стер слезы большим пальцем и поцеловал меня в лоб. Это было так целомудренно после всего, что мы только что делали, что я зарыдала в голос. Он прижал меня к себе и гладил по голове, пока я не уснула в его руках».

Анна перевела дух, не заметив, что все это время сидела, почти не дыша. Текст пульсировал на экране, и ей казалось, что она чувствует запахи, описанные бабушкой. Запах снега и табака, запах старого тюфяка и мужского пота. Она чувствовала жесткую ткань шинели под своими пальцами и жар чужого тела. Это было наваждение, морок, в который она погрузилась с головой, вынырнув обратно в свою тихую, стерильную квартиру, только когда файл закончился.

Ей было жарко. Нестерпимо жарко. Она вскочила с кресла, подошла к окну и рывком распахнула створку. Холодный ночной воздух, сырой и колючий, ворвался в комнату, заставив пламя свечи на столе заметаться и погаснуть. Анна жадно глотала его, прижимая ледяные ладони к горящим щекам. Все, что она знала о своей бабушке, рушилось на глазах, словно тот самый дом под натиском огня. Строгая, набожная женщина, всю жизнь проходившая в черном, оказалась исчадием страсти, для которой не существовало ни запретов, ни условностей, ни даже элементарной безопасности. Она любила врага с такой силой, с такой самоотдачей, что это пугало и завораживало одновременно.

И Анна чувствовала — этот джинн, выпущенный из обугленной бутылки, уже не оставит ее в покое. Потому что где-то там, в глубине души, она завидовала. Завидовала этой всепоглощающей, сметающей все на своем пути страсти, которая у нее самой никогда не была. Ее отношения с мужчинами всегда были спокойными, удобными, просчитанными, как ее дизайнерские проекты. Она никогда не теряла голову, никогда не жертвовала своим комфортом ради мимолетного взгляда или прикосновения. А ее бабушка сгорала дотла. И, судя по всему, была при этом абсолютно счастлива.

Хлопнула входная дверь. Анна вздрогнула. Даниил вернулся. Она услышала, как он раздевается в прихожей, как ставит ботинки, как проходит в ванную и долго моет руки. Ей вдруг нестерпимо захотелось увидеть его. Прямо сейчас. Посмотреть ему в глаза и спросить, что он чувствовал, когда читал этот текст. Ведь он читал его, он сам сказал об этом. Читал эти откровенные строки, восстанавливал каждую букву, каждую пошлую и прекрасную подробность. Что творилось в его душе? О чем он думал, глядя на свою работодательницу?

Она нашла его на кухне. Даниил сидел за столом, сгорбившись, и пил холодную воду прямо из бутылки. Его профиль четко вырисовывался на фоне темного окна. Когда Анна вошла, он не обернулся, но она заметила, как напряглась его спина.

— Вы прочитали, — произнес он утвердительно, ставя бутылку на стол. Это был не вопрос.

— Прочитала, — ответила она, стараясь придать голосу нейтральность. — Это… это сильно.

Даниил медленно повернулся к ней. Его глаза в тусклом свете кухонного ночника казались двумя бездонными колодцами.

— Сильно — не то слово, Анна. Этот текст — бомба. Он меняет все.

Он встал, и внезапно маленькая кухня стала еще меньше. Воздух наэлектризовался так, что, казалось, дотронься до металлической мойки — и проскочит искра. Анна стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Даниил сделал шаг к ней. Не угрожающий, нет. Осторожный, словно он приближался к дикому зверьку. Но в этом шаге было столько сдерживаемой силы, что у Анны перехватило дыхание.

— Знаете, что самое сложное в моей работе? — спросил он, и его голос упал до интимного, почти интимного шепота. — Не технология. Не химия. Самое сложное — это не проецировать. Я вижу эти слова, я собираю их по крупицам, я чувствую жар, которым они были написаны. Ваша бабушка писала это, когда была младше вас. Она проживала это. И вы, читая, проживаете это сейчас. А я… я нахожусь между вами, как проводник. Я тот, кто дает вам голос прошлого. И я не могу оставаться бесстрастным механизмом. Эти слова… они проникают под кожу, хотите вы того или нет.

Он сделал еще шаг. Теперь их разделяло меньше полуметра. Анна чувствовала запах, исходивший от него. Он пах не табаком и кожей, как тот офицер из дневника. Он пах кофе, старыми книгами и каким-то химическим реактивом, отдающим спиртом и мятой. И этот запах пьянил ее не меньше, чем описанный бабушкой.

— Вы говорили о предупреждении, — сказала Анна, и ее голос дрогнул. — О том, что я должна быть готова. Вы это имели в виду? Не только содержание дневников?

Даниил поднял руку и почти коснулся кончиками пальцев ее щеки, но замер в миллиметре от кожи. Она физически ощущала жар, исходящий от его ладони.

— Я имел в виду то, что происходит с нами сейчас, — прошептал он. — Я боюсь, что этот текст заразен. Что мы, как актеры, вживающиеся в роль, начинаем примерять эти сценарии на себя. Вы читаете о страсти, запретной и всепоглощающей, и ваша душа требует такой же. Вы смотрите на меня — не как на работника, а как на мужчину, который знает все грязные тайны вашей семьи. А я смотрю на вас и вижу не просто клиентку. Я вижу отблеск Елизаветы в ваших глазах. И это сводит меня с ума.

Анна замерла, боясь пошевелиться. Слова, сказанные им, были именно тем, что она сама боялась признать даже самой себе. Они были зеркалом ее собственных мыслей, озвученных этим странным, пугающим и притягательным человеком. Ее молчание было красноречивее любых слов. Даниил опустил руку и отступил на шаг, разрывая колдовской круг. Воздух вокруг словно остыл на несколько градусов.

— Простите, — сказал он уже своим обычным, суховатым тоном. — Это было лишним. Я предупреждал вас о невмешательстве в работу, а сам нарушаю все мыслимые границы. Эмоции от прочитанного… они бьют через край. Я пойду. Мне нужно проветриться.

— Нет, — вырвалось у Анны. — Не уходите.

Она сама испугалась того, как это прозвучало. Это была не просьба, а почти мольба. Даниил остановился, глядя на нее с выражением, в котором смешались удивление и тщательно скрываемая надежда.

— Я хочу сказать… — Анна облизала пересохшие губы, подбирая слова. — Вы правы. То, что я прочитала, изменило что-то внутри. И я тоже смотрю на вас иначе. Я не знаю, как с этим быть. Но убегать — это не выход. Возможно, нам просто нужно принять тот факт, что эта история… история моей бабушки… она стала частью нас обоих. И мы не можем делать вид, что ничего не происходит. Давайте просто… продолжим работу. И будем честны друг с другом. Хотя бы в том, что касается этих дневников.

Даниил долго молчал. Его лицо было в тени, и Анна не могла видеть его выражения. Наконец, он кивнул.

— Хорошо. Давайте попробуем. Но я должен вам кое-что показать. То, что я нашел сегодня ночью, не закончилось на сцене на мельнице.

Они снова прошли в гостиную. Анна села в свое кресло, он остался стоять у стола с ноутбуком.

— Когда я восстанавливал этот фрагмент, программа дала сбой. Вернее, не сбой, а побочный результат. Томограф сканирует страницу послойно, и, разделив текст, я увидел то, что было на предыдущем, уже уничтоженном листе. Отпечаток. Чернила продавили бумагу, и на следующей странице, при определенной обработке, проступило зеркальное отражение написанного ранее. Я смог прочесть несколько строк. Они относятся к более позднему периоду. И там есть дата. Март сорок четвертого года.

Он щелкнул мышью, и на экране появилось изображение. На темном фоне проступали белые, словно призрачные, буквы. Они были написаны в зеркальном отражении, но программа уже их развернула. Анна прищурилась, вчитываясь.

«Март, 1944. Сегодня я узнала, что ношу под сердцем его ребенка. Боже, помоги мне. Я погубила не только себя».

Земля ушла у Анны из-под ног. Она медленно подняла глаза на Даниила. Его лицо было бледным и сосредоточенным.

— Ваша бабушка была беременна, — тихо сказал он. — От этого человека. От немецкого офицера.

Тишина в комнате звенела, как натянутая до предела струна. Анна пыталась переварить услышанное. Бабушка беременна от врага. В марте сорок четвертого года, когда война еще была в разгаре, когда Красная Армия неумолимо катилась на Запад. Что с ней стало? Что стало с ребенком? И тут ее осенила мысль, от которой кровь застыла в жилах.

— Моя мама… — прошептала Анна побелевшими губами. — Она родилась в сентябре сорок четвертого.

Они смотрели друг на друга в ужасе перед открывшейся бездной. Дневники перестали быть просто захватывающей любовной историей. Они превратились в расследование. Расследование, которое могло навсегда изменить представление Анны о самой себе.

— Вы понимаете, что это значит? — хрипло спросил Даниил. — Ваш дед, которого вы, возможно, считали героем войны, мог им не быть. Или быть совсем другим человеком.

— Моя мама была незаконнорожденной? Или… — Анна не договорила. Слишком чудовищно было произнести это вслух.

— Или она — плод той самой запретной любви, — закончил за нее Даниил. — И тогда мы только начали распутывать этот клубок.

Он взял со стола флеш-карту с новыми данными и покрутил ее в пальцах. Анна увидела, как побелели костяшки его пальцев.

— Я продолжу работу, — сказал он твердо. — Теперь это не просто восстановление текста. Это восстановление истины. Вашей личной истины. И мы должны дойти до конца, каким бы он ни был.

Он ушел в лабораторию, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Анна осталась одна. За окном занимался серый, промозглый рассвет. Город медленно просыпался, наполняясь шумом машин и голосами ранних прохожих. Но для Анны время остановилось. Она смотрела на свое отражение в темном стекле и впервые в жизни не узнавала саму себя. Тайна, которую хранили обугленные дневники, разверзалась под ее ногами, как пропасть. И она понимала, что уже сделала шаг в эту пропасть. А Даниил, таинственный реставратор с серыми глазами, был ее единственным спутником на этом пути.

Прошло три дня. Три дня, наполненных мучительным ожиданием. Даниил почти не выходил из лаборатории. Он даже ночевал там, на раскладном кресле, которое сам принес из кладовки. Анна слышала, как поскрипывают пружины, когда он ворочается. Он брал короткие паузы на еду и душ, и в эти моменты они сталкивались в коридоре или на кухне. Между ними установилось странное, тревожное перемирие. Они больше не говорили ни о чем личном, только о технических деталях работы. Но взгляды, которыми они обменивались, были красноречивее любых слов. В каждом взгляде Даниила Анна читала немой вопрос: «Ты готова к тому, что мы найдем дальше?». И в каждом своем ответном взгляде она передавала: «Я не знаю, но я должна знать».

На четвертое утро, когда она варила кофе, дверь лаборатории открылась, и Даниил вышел. Он был непривычно возбужден, его глаза лихорадочно блестели.

— Мне удалось собрать еще один большой фрагмент, — сказал он, протягивая ей новую флешку. — Он сильно обгорел, но ключевые части текста читаются. Это продолжение того, мартовского, сорок четвертого года. Я еще раз предупредил вас об осторожности, но сейчас… сейчас я просто оставлю это здесь.

Он положил флешку на стол и вышел из кухни. Анна услышала звук захлопнувшейся входной двери. На этот раз он ушел из квартиры полностью, оставляя ее наедине с решением: читать или нет. Она знала, что уйдет недалеко, будет курить у подъезда, меряя шагами мокрый асфальт. Ждать ее вердикта.

Анна взяла флешку. На этот раз она не колебалась. Жажда правды пересилила страх. Она вставила накопитель в ноутбук, открыла файл и погрузилась в чтение.

«Я не знаю, что мне делать. Я в отчаянии. Каждый день теперь — пытка. Утренняя тошнота сгибает меня пополам, а страх выдает с головой. Мама смотрит на меня с подозрением, прикладывает руку ко лбу, спрашивает, не больна ли я. Если бы она знала, какой недуг меня сразил! Я лгу, говорю, что простыла. Но долго ли я смогу скрывать? Живот начнет расти, и тогда позора не избежать. Я опозорю семью. Меня выгонят из дома, или, что еще хуже, запрут в монастыре. Я должна бежать. Но куда? К кому?

Я написала ему. Отправила записку через нашего связного, мельника Игната. Я написала всего два слова: „У меня будет ребенок“. Я не знала, как он отреагирует. Испугается? Отречется? Прикажет избавиться? Но вчера пришел ответ. Всего одна строчка, но она стоит всех сонетов мира. „Я позабочусь о вас. Жди. Максимилиан“. Максимилиан. Его имя звучит как музыка. Я повторяю его, прижавшись лицом к подушке, и плачу. Теперь я знаю, я не одна. Он признал нашего ребенка. Он не бросил меня.

Я жду. Каждый стук в дверь, каждый шорох шин за окном заставляет мое сердце колотиться. Я собираю вещи потихоньку, самое необходимое. Я готова бежать с ним хоть на край света. Мне плевать, что он враг, что он носит ненавистную форму. Для меня он — просто Макс. Мой Макс. Мужчина, которого я люблю больше жизни и которому я готова родить сына. Ибо я уверена, что это будет мальчик. Такой же сильный и красивый, как его отец».

Текст снова обрывался. Строчки прыгали, искажались, тонули в шуме помех. Последнее, что смогла разобрать программа, было начало фразы: «Он пришел ночью, вместе с бурей…».