Что-то скребет в водостоке над террасой. Свистит, когда одна из живущих под крышей ласточек пикирует к земле, а затем снова взлетает. Мама просыпается. Моргает и смотрит прямо на Юэля. Взгляд у нее ясный. Осознанный. Умный.
Она снова мама.
– Нильс ждал меня, – произносит она. – На другой стороне.
Юэль снова закуривает. Пытается скрыть разочарование. Он знает, что сейчас будет, и не хочет этого слышать. – Он все время ждал там, пока я приду. Не знаю, на небесах я была или еще где. Думаю, да. Но потом меня вернули обратно.
Из бесцветных маминых глаз текут слезы. И Юэлю хочется, чтобы и он мог верить в то, во что верит мама. Что свет в конце тоннеля и любимые родственники, ждущие с распростертыми объятиями, что-то большее, чем галлюцинации, вызванные дефицитом кислорода в мозгу.
– Нильс пошел со мной, но ему трудно остаться здесь на земле. Его не должно здесь быть. И меня тоже.
Мама смотрит на Юэля, как ребенок, который ищет утешения. Мама, которая никогда не показывала свою слабость. Юэль тянется через стол. Берет ее руку в свою. Гладит костяшки пальцев. Слышит порыв ветра в лесу на холме.
– Я так сильно по нему скучаю, когда его здесь нет, – говорит мама. – Он был таким красавцем, мой Нильс.
Мама замолкает, словно куда-то проваливается, и Юэль думает, где она сейчас. Среди воспоминаний об отце? Что она видит перед собой?
Юэль понятия не имеет, кем был его отец. Он всю жизнь был окружен его фотографиями, но за пределами рамок нет никаких воспоминаний. Он – житие святого, мамина большая любовь, которая умерла от рака, когда Юэлю было два года.
Теперь Юэлю почти сорок, он уже прожил больше, чем отец.
– Доктора должны были дать мне умереть, – сетует мама. – Зачем они меня вернули к жизни? Я была готова.
Мама высвобождает руку и вытирает щеки. Кажется, она приняла какое-то решение.
– Ох, что я говорю, – спохватывается она. – А вдруг дети слышали?
Юэль холодеет внутри. Ему уже давно пора привыкнуть, но это всегда происходит неожиданно.
– Мама, – говорит он, – это же я.
Она смотрит на него. Взгляд все еще живой. И одновременно искренне удивленный.
– Это я. Юэль. Твой сын.
Мама раздраженно фыркает:
– Ты же не думаешь, что я совсем дура?
Юэль затягивается. Дым смешивается с пресным послевкусием от кофе.
– И кто же я, по-твоему? – спрашивает он, понимая, что делать этого не следовало.
– Ну… это же ты! Я ведь тебя знаю. Ты уж извини, что не помню твоего имени, вас, помощников, тут так много. Хотя большинство, конечно, девушки.
Мама взволнованно смотрит на Юэля. Обхватывает себя руками, словно замерзла.
– Но я благодарна, правда, – добавляет она. – Вы все такие молодцы.
Даже деменция не может искоренить привычку всегда проявлять благодарность.
Когда Юэль и его брат были детьми, мама работала телефонистом-диспетчером в муниципалитете Кунгэльва. Отец оставил после себя небольшую пенсию. Денег у них всегда было мало. Только когда Юэль переехал в Стокгольм, он понял, что между средним классом там и здесь огромная разница. У его друзей в Стокгольме есть контакты, и они не стесняются их использовать. Отстаивают свои права. Злятся. Но мама никогда не стала бы жаловаться, никогда не попросила бы о чем-то дважды. А если все время бояться, что кто-то использует твою слабость, помощи вообще не дождешься. Юэль знает, что мама терпеть не могла соцработников, которые никогда не делали уборку как надо, ненавидела, что незнакомые люди приходят в их дом без предупреждения. И теперь она принимает Юэля за одного из них.
– Но это же я, мама, – говорит он. – Это я, Юэль. И Бьёрн тоже уже взрослый. У него теперь своя семья. – Да что ты говоришь? – отвечает мама.
Юэль снова затягивается. Пытается сохранить спокойствие.
– Прими лекарство, – просит он.
– Да что ты заладил! Что внутри этих таблеток?
Юэль склоняется над выложенной камнем дорожкой, придвигает стоящую там стеклянную банку. Сигарета, шипя, тухнет, когда он давит ее в каше из воды и старых окурков. С тем же успехом можно упаковать оставшиеся мамины вещи. Потом предпринять очередную попытку с таблетками – вдруг она станет более сговорчивой? Юэль встает и идет за угол к входной двери.
В ванной он собирает мамину косметичку в цветочек. Духи и кремы, которые Юэль дарил ей на дни рождения и Рождество, стоят нетронутые на верхних полках в шкафчике над раковиной. Мама считала, что они слишком хороши, чтобы их использовать, а теперь срок их годности уже давно вышел.
Юэль пытается сбить пульс. Закрывает дверцу шкафчика, встречается в зеркале с собственным взглядом. Те же серые глаза, что и у мамы, и он задумывается, что будет, когда он сам состарится. Учитывая все, что он творил с собственным мозгом, не появились ли в нем уже дыры? Гниль, которая медленно распространяется. Съедает его воспоминания, его «я».
Или это случится так же внезапно, как и у мамы?
Внутрь просачивается тревога. Юэль не знает, как с этим справиться.
Скоро все закончится. Скоро. Надо только выдержать еще пару часов. Потом я уже не буду за нее отвечать.
«Сосны» находятся всего в нескольких километрах отсюда, по ту сторону холма, но это совершенно другой мир. Что станет с мамой, когда она туда приедет? Когда рядом не будет сада, дома и всех наполнявших его вещей? Что тогда будет пробуждать ее воспоминания? Вызывать редкие проблески той, кем она когда-то была?
Но какие у меня варианты?
Холодное покалывание на лице, в кончиках пальцев.
Юэль копается в пакете с мамиными лекарствами, лежащем на стиральной машине. Находит упаковку галоперидола, которую оставила медсестра. На наклейке написано: «ОТ ТРЕВОЖНОСТИ. ОДНА ТАБЛЕТКА ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ». Обычно это лекарство маму успокаивает.
Юэль колеблется. Прошло шесть лет и два месяца с тех пор, как он закончил прибегать к помощи химических веществ, не считая алкоголя. Но сегодня день, когда он отправляет маму в дом престарелых. Это должно считаться исключительным случаем.
Юэль берет две таблетки, наклоняется над раковиной и запивает их водой из-под крана.
Нина заходит в Г2 и видит, что Петрус отбросил одеяло. Обрубки ног широко раздвинуты, и он дергает и тянет свой дряхлый член. Смотрит на нее.
– Ну что, хочешь попробовать его на вкус? – спрашивает он.
Нина переводит взгляд на шланг катетера:
– Меня больше волнует, что вы себе мозоли натрете, если и дальше будете продолжать с таким рвением.
Петрус смеется:
– Покажи киску. Мой дружок хочет познакомиться с твоей киской.
Петрус не виноват. Все это говорит и делает не он, а его лобно-височная деменция. Иногда Нине приходится напоминать себе об этом, чтобы не ненавидеть его. Она подходит ближе к кровати.
– Да, вот так, – говорит он. – Давай ложись рядом со мной. Или сверху, это мне нравится.
Петрус дергает все сильнее, но член остается вялым, лишь старая кожа и сухая слизистая оболочка. За все годы, что Петрус живет в «Соснах», Нина никогда не видела, чтобы его член стоял.
– Давайте оставим его в покое, – говорит она, накрывая Петруса одеялом.
Он молниеносно выдергивает из-под одеяла руку. Пальцы хватают Нину за запястье. Петрус был моряком, пока диабет не лишил его сначала одной ноги, а потом и второй. Кулаки у него по-прежнему сильные как тиски. Нине не вырваться.
– А теперь потрахаемся, – произносит Петрус и притягивает женщину к себе так сильно, что она теряет равновесие.
Нина ищет рукой тревожную кнопку, которая висит у Петруса на шее, но никак до нее не достает. Она оборачивается к двери, чтобы позвать на помощь. Видит, как из холла бежит жена Петруса.
– Петрус! – кричит она. – Петрус, прекрати сейчас же!
На мгновение Петрус отвлекается, и Нине удается разжать его пальцы и отойти на несколько шагов. Она смотрит на запястье. На руке остались ярко-красные следы.
Петрус громко и радостно смеется. Его жена с грустью смотрит в пол в нескольких сантиметрах от ног Нины.
– Мне очень жаль, – извиняется она.
– Ничего страшного.
– Он предпочел бы умереть, чем вести себя так, – продолжает жена Петруса, все еще не глядя на Нину. – Мне ужасно стыдно, когда я думаю, за чем вам приходится наблюдать.
– Что бы он ни сделал, мы видали вещи и похуже, – отвечает Нина. – Честно. Мы привыкли. Не волнуйтесь за нас.
Жена Петруса слабо улыбается и кивает. Нина кладет руку ей на плечо и выходит из квартиры. Закрывая дверь, она слышит, как Петрус начинает ругаться.
В коридоре все тихо и спокойно. Внучка Виборг ходит покачиваясь, над поясом юбки нависает огромный живот. Такая жара – сущий кошмар для беременных на последних месяцах. Лицо у женщины пунцовое и потное, похожее на блестящее яблоко. Но она радостно машет рукой, а затем открывает дверь в квартиру Г1.
Нина на секунду останавливается. Смотрит на закрытую дверь в Г6. Ее тянет туда словно магнитом.
Всего лишь несколько дней назад она сидела там и дежурила у постели Бритт-Мари. Иногда кажется, что после смерти мертвые остаются здесь на несколько недель, но от Бритт-Мари не осталось и следа. Да и зачем ей оставаться? Она хотела покинуть это место.
Нина боится встречи с совсем другими призраками.
Она открывает дверь. Заходит в прихожую. Видит несколько пальто, которые уже висят на крючках под шляпной полкой. Проходит в комнату. Шторы задернуты, в квартире полумрак. Она тут же узнает мебель. Странно видеть ее снова, втиснутую в такое маленькое пространство. Должно быть, Юэль привез ее вчера, когда у нее был выходной. Столовый гарнитур, который смастерил дед Юэля. Кресло из василькового плюша. Прикроватный столик Моники. Комод затолкали в угол рядом с окном.
Нина идет туда и открывает окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Делает глубокий вдох. Слышит крики детей на футбольном поле, шум машины вдали. Подходит к кровати, смотрит на развешенные на стене фотографии. Самая большая из них – свадебная. Из овальной рамы из черного пластика смотрит двадцатилетняя Моника. Темные волосы коротко подстрижены по моде шестидесятых, губы темные и полные, глаза светлые, словно что-то освещает их изнутри. Ее муж – широкоплечий блондин. Красивый, как кинозвезда. Нина переводит взгляд дальше, на фотографию Бьёрна рядом с церковью Люкке. У брата Юэля такие же светлые волосы, как у их отца. Бежевый пиджак с огромными плечиками, в руках – подарки на конфирмацию. Рядом висит фотография двух мальчиков школьного возраста. Наверное, сыновья Бьёрна. Они широко улыбаются в объектив из бассейна с водой невероятно бирюзового цвета. Крупные зубы выделяются на маленьких лицах.
И вот Юэль. Нина чувствует укол внутри, когда видит фотографию из последнего класса школы. Высветленные волосы, косой пробор. Относительно опрятный вид.
Юэль был для нее всем. Нина любила его и любила себя такой, какой была рядом с ним. Другой. Более открытой. Но на самом деле она никогда такой не была. Эту фотографию сделали лишь за несколько месяцев до того момента, когда она решила предать его.
Нина предала и Монику. Так и не объяснила ей, что произошло.
Иногда Нина видела Монику в продуктовом магазине или в машине, когда они проезжали мимо друг друга на местной дороге. Но Нина всегда обходила мать Юэля стороной. Делала вид, что не замечает. Моника так никогда и не узнала, как много значила для Нины. А теперь, наверное, слишком поздно. Если Моника переезжает в «Сосны», возможно, она ее даже не помнит. – Он уже едет.
Голос звучит совсем рядом с Ниной. Она оборачивается, встречается взглядом с Будиль.
– Кто? – спрашивает Нина.
– Новый жилец, кто же еще!
Будиль с надеждой смотрит на Нину. На ней тапки из овечьей шерсти, и Нина думает, как же глубоко она погрузилась в раздумья, что она даже не слышала, как Будиль, шаркая, подошла к ней.
– Сюда въедет женщина, – говорит Нина. – Ее зовут Моника.
– Еще чего! Это мужчина, – возражает Будиль, в предвкушении оглядывая комнату. – И к тому же красавец. Я видела, как он бродил здесь ночью.
В мамином стареньком «нисане» удушающе жарко, хотя он стоял в сарае. Юэль включает кондиционер. Выезжает на площадку перед домом, и салон машины заполняет сухой, прохладный воздух, охлаждающий влажный лоб Юэля. Мама молча сидит рядом на пассажирском сиденье и крепко держит лежащую на коленях сумочку. Когда Юэль отъезжает от дома, она закрывает глаза. Не понимает, что навсегда покидает дом, в котором прожила всю свою взрослую жизнь.
Дом постепенно уменьшается в зеркале заднего вида и совсем исчезает за деревьями, когда Юэль делает крутой поворот и спускается с холма к дороге, которую мама называла «большой». На самом деле она настолько узкая, что приходится съезжать на обочину, чтобы пропустить встречную машину.
Солнечные очки Юэля все время сползают по потной переносице. Он вытирает лоб и ждет, пока мимо проедет кемпер. Делает глубокий вдох и выруливает на большую дорогу, проезжает мимо разрисованной граффити автобусной остановки из гофрированного железа, на которой он в детстве ждал школьный автобус. Едет дальше к Скредсбю. По левую сторону до холмов простираются поля и пастбища. Справа на крутых склонах растет буковый лес. Солнце пробивается сквозь листву яркими, ослепляющими вспышками. Мама зажмуривается и едва слышно что-то бормочет.
Юэль снова вытирает пот с лица и замечает, что его рот двигается, словно он что-то жует. Челюсти напряжены, и это ощущение ему знакомо слишком хорошо. Навалилось чересчур много впечатлений, Юэль не в состоянии их систематизировать. Каждый листочек на ветвях буков, каждая травинка вдоль дороги остаются в памяти. Юэль все время косится на спидометр, кажется, все происходит слишком быстро, но скорость не превышает пятидесяти километров в час. Перед ветровым стеклом пролетает стрекоза, и сердце Юэля колотится так, словно он увидел, как на дорогу вышла косуля.
Это от таблеток. И с каждым ударом сердца становится только хуже. Юэль открывает окно, чтобы впустить в салон побольше воздуха.
Они подъезжают к развязке, оставляют позади бензозаправку и двигаются к центру Скредсбю. Здешний центр – всего лишь парковка, окруженная пиццерией, свалкой, парикмахерской, которая, кажется, никогда не работает, и закрытым все лето цветочным магазином. Здесь же заброшенный продуктовый магазин, который не выдержал конкуренции с огромными гипермаркетами в Иттербю и Кунгэльве. Несколько подростков повисли на мопедах, они шутливо переругиваются ломающимися голосами, совершенно не осознавая, насколько это глупо.
Юэль дотрагивается до подбородка, пытается сделать так, чтобы нижняя челюсть не двигалась. Он минует футбольное поле и въезжает на парковку перед «Соснами». Выключает двигатель.
Такое ощущение, что машина продолжает движение. Юэль смотрит вперед. Деревья, которым «Сосны» обязаны своим названием, колышутся мечтательно, будто во сне. Здание то увеличивается, то уменьшается в размерах.
Юэль достает телефон, вытирает мокрые кончики пальцев о джинсовые шорты. Вбивает в поисковике «галоперидол». Понимает, что это не только успокоительное средство, но еще и антипсихотическое. Пока он читает, его снова бросает в пот, и майка прилипает к телу. Список побочных эффектов длинный. Очень длинный. Юэль пытается высчитать, сколько часов прошло с тех пор, как он выпил последний бокал вина сегодня ночью.
Что ты наделал, Юэль? Что же ты наделал?
Мама открывает глаза и выпрямляется на пассажирском сиденье. Оглядывается:
– Что мы тут делаем?
Юэль откашливается.
Голос должен быть радостным.
– Ты же будешь здесь жить, мама.
И снова откашливается. Думает, действительно ли немеет язык или просто воображение разыгралось? Ему бы выпить воды, и тогда говорить станет чуть легче.
– Разве… Я ведь не буду здесь жить? – спрашивает мама.
– Будешь, – отвечает Юэль, сжимая в руках руль. – Твою мебель уже привезли.
Надо изображать беззаботность. Здесь нет никаких проблем.
– Все будет хорошо, – продолжает Юэль и снова поправляет солнечные очки. – Ты же знаешь, как нелегко тебе жить одной…
Мама открывает рот, чтобы возразить, но Юэль не обращает на нее внимания, заставляет язык двигаться во рту:
– … и мы с Бьёрном за тебя волнуемся.
– Нечего за меня волноваться, – быстро реагирует мама.
Она заняла оборонительную позицию. Может, все же догадывается, что с ней что-то не так?
– Но ведь нам не все равно, – говорит Юэль.
Он хочет только, чтобы все это закончилось. Хочет вернуть свою жизнь. Но мама сжимает губы. Не собирается соглашаться на такое. И внезапно внутри Юэля закипает гнев. На нее. На Бьёрна, которого сейчас здесь нет. На таблетки. На всю свою гребаную жизнь.
– Хотела бы я понимать, что ты делаешь, – произносит мама.
Да я и сам не против, было бы офигенно здорово.
– Пойдем, – говорит Юэль, выходя из машины.
Солнце жарит вовсю. Ослепляет Юэля. Воздух такой влажный и тяжелый, что в нем ощущается сопротивление. Земля покачивается под ногами.
Юэль стискивает зубы, чувствуя приближающуюся тошноту. Достает чемодан из багажника, затем открывает пассажирскую дверь:
– Выходи.
– Я хочу домой, – говорит мама. – Мне надо быть дома, когда придет твой папа.
Чертова старуха, все это ради тебя, как же ты не понимаешь, нет, не понимаешь, потому что ты теперь вообще ничего не понимаешь, ты не можешь заботиться о себе сама, ты же сожжешь дом, или упадешь и разобьешься, или опять уйдешь ночью из дому и тебя собьет машина, или заблудишься в лесу, я не могу заботиться о тебе, я не справлюсь, у меня больше нет сил, прости, тебе всегда хватало сил заботиться о нас, но я не могу.
– Обещаю, тебе здесь понравится, – уверяет Юэль.
– Но я же не могу просто взять и уехать от Нильса! Что он на это скажет?
Он ничего на это не скажет, потому что он МЕРТВ.
– Ты можешь хотя бы попробовать? Только на одну ночь.
Видимо, Юэль готов сказать что угодно.
– Пойдем, – просит он, протягивая матери руку.
Как ни странно, она ее принимает и выходит из машины. Смотрит на четырехугольное кирпичное здание и нервно поправляет прядь волос за ухо.
Они поднимаются по лестнице, широкие входные двери со скрипом открываются. В холле прохладнее. Пол под Юэлем шатается, и на секунду он сомневается, мама опирается на него или наоборот. Ламинат как будто залит водой, и на ее поверхности плещется рисунок из точек.
Здесь две двери. Прямо перед ними дверь в отделение А. Слева – отделение Г. Юэль тянет маму туда и нажимает на звонок. Смотрит сквозь стекло на окрашенный в зеленый цвет коридор внутри. Кажется, он медленно вертится вокруг своей оси. К горлу Юэля подступает тошнота.
Ему хочется сбежать отсюда, оставить маму, словно она найденыш, но вот за стеклом появляется завотделением. Быстрые шаги в кроксах, локти энергично двигаются вдоль туловища. Она машет им, и Юэль машет в ответ, делает вид, что трет подбородок, чтобы удостовериться в том, что он больше не двигается.
Дверь открывается, и завотделением ослепительно им улыбается.
– Добро пожаловать, проходите, – говорит она голосом ведущей детской программы. – Очень приятно познакомиться, Моника. Меня зовут Элисабет, я заведующая отделением и старшая медсестра.
Юэль ничего не говорит – боится, что его слова прозвучат неразборчиво. Он осторожно подталкивает маму перед собой. За ними запирается дверь. В коридоре сильно пахнет чистящими средствами, ламинатом и спертым воздухом. Угадывается и слабый, но отчетливый запах застарелой мочи. У Юэля возникает ощущение, что этот запах, сладковатый и душный, никогда не исчезнет, что он пропитал ламинат навсегда. Он неохотно снимает солнечные очки и вешает их на ворот. Интересно, как сейчас выглядят его зрачки? Где-то начинает слишком громко пищать сигнализация.
Элисабет рассказывает маме о пансионате. Юэль не слушает, лишь иногда кивает – там, где это кажется ему уместным. Ему здесь уже все показали, и сейчас он занят тем, чтобы не выглядеть как торчок.
– Тут у нас комната отдыха, – говорит Элисабет.
Мама безразлично смотрит туда, и Юэль следует за ее взглядом. Видит подушки на диванах. Телевизор. Букеты бессмертников, которые украшают шкаф с DVD-фильмами и книгами. На стене – репродукции картин Маркуса Ларсона2. Корабли, на море шторм, пенящиеся волны бьются о скалы, небеса пылают. Слишком драматично, тревожно.
– Продолжим? – спрашивает Элисабет, и Юэль понимает, что засмотрелся.
Они идут по коридору. Старушка, склонившись над роллатором, с интересом щурится на них покрытыми белой пеленой глазами. Позвоночник сгорблен настолько, что кажется сломанным пополам. Волосы взъерошены, на голове виднеется розовая кожа. В уголках рта собралась засохшая слюна.
– Добрый день, – говорит она звонким, на удивление молодым голосом. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.
Мама останавливается и напряженно ей улыбается. – Моника, – представляется она. – Приятно познакомиться.
– Добрый день, – отвечает старушка. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.
– Конечно, кто же еще, – говорит Элисабет, и в ее радостной интонации слышится нетерпение. – Но понимаете ли, дорогая Эдит, я сейчас занята с Моникой, надо ей все показать.
Мама беспомощно смотрит на Юэля. Ее взгляд говорит: Видишь? И ты оставишь меня здесь? Вот с этими?
К ним подходит женщина в бежевом хиджабе и голубой униформе.
– Добро пожаловать в «Сосны», – говорит она. – Меня зовут Сукди, я санитарка в этом отделении. А вы наше последнее пополнение, как я понимаю?
В ее голосе нет ничего похожего на фальшивую беззаботность Элисабет.
Прежде чем пожать руку Сукди, мама неуверенно косится на Юэля. Когда наступает его очередь представляться, ему удается выдавить из себя свое имя.
– Добрый день, – говорит Эдит. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.
Сукди кладет руку на искривленную спину:
– Вы снова гуляете? Я думала, вы собирались немного поспать.
Эдит смотрит на нее. Моргает.
– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.
– Тогда давайте продолжим, – говорит Элисабет и ведет Юэля и маму дальше по коридору. – Здесь у нас прекрасный зал, в котором наши клиенты вместе питаются. Но если вы захотите есть у себя, Моника, это тоже можно будет устроить.
Юэль идет за женщинами в атриум, поднимает глаза на стеклянную крышу, и ему кажется, что мир вот-вот опрокинется. Он пошатывается, быстро снова смотрит вниз. Смотрит на двери в другие коридоры. В воздухе все еще висит запах жареного лука и мяса, хотя обед уже закончился. Лишь две старушки сидят за одним из деревянных столов. Одна уставилась прямо перед собой, лицо ее искажено злобной гримасой. Она пристегнута к инвалидной коляске ремнем безопасности. Что-то похожее на фруктовый йогурт стекает у нее по подбородку. Старушка, сидящая рядом, кажется, только что оставила попытки ее накормить. И теперь с любопытством смотрит на них.
– А это Вера и Дагмар, – говорит Элисабет. – Они сестры и живут вместе в квартире Г8.
Мама здоровается, но Юэль замечает, что она старается не смотреть на испачканное лицо. У второй сестры на коленях лежит вязание. Кажется, про орнамент в какой-то момент забыли. Безголовые Деды Морозы танцуют под снегопадом.
– Здесь мы проводим большинство занятий, – продолжает Элисабет. – Мы предлагаем пение, сидячую гимнастику…
Юэль кивает. Улыбается. Кажется, его губы растянулись настолько, что вылезли за границы лица. Элисабет украдкой смотрит на него.
Наверное, она думает, что я бухой. Или под кайфом. Может, надо объяснить, что мне понадобилось…
Понадобилось спереть лекарство у собственной матери? Черт, Юэль, да это тебя надо положить в какое-нибудь учреждение.
Они выходят из зала и снова попадают в коридор Г. Проходят мимо дверей в квартиры, на которых прикреплены ламинированные яркие листы А4. На них цветными мелками написаны имена – Виборг, Петрус и Будиль. Имя Виборг окружено по-детски нарисованными лошадьми, котами и божьими коровками. Желтое солнце в левом углу отбрасывает жирные меловые лучи.
– Вы написали письмо о Монике персоналу? – спрашивает Элисабет.
– Нет, – отвечает Юэль. – Я забыл.
– Ничего страшного, но напишите к следующему разу. Много не надо. Кто Моника такая, какие у нее интересы, любит ли она что-то особенное.
Они останавливаются у Г6. Единственной двери без таблички с именем.
– Вот мы и пришли к вам домой, Моника, – улыбается Элисабет.
Мама смотрит на Юэля. Мотает головой.
– Давай же, мама, – произносит Юэль тихо. – Мы просто зайдем и посмотрим.
Она вздыхает и делает шаг в прихожую. Смотрит на маленькую раковину с жидким мылом и санитайзер около двери, а потом на шляпную полку с крючками для одежды, которая входит в стандартную меблировку.
– Это же мое пальто. И моя обувь. – Они вместе заходят в комнату. – И комод, который смастерил отец. Вот же он.
Мебель стоит слишком тесно. Кажется, стены со всех сторон надвигаются на Юэля.
К чему он принудил маму? Вместо целого дома едва ли двадцать квадратных метров. Вместо большого сада запертые двери и окна, которые можно только приоткрыть.
А что, если переезд станет для нее травмой? Травмой, которую мама не переживет?
Юэлю прекрасно известно, почему эта квартира освободилась. Кто-то умер. Может, даже в этой же кровати. Из таких мест, как «Сосны», никто не выбирается живым.