Массимо де Каролис Рефеодализация. Изменения, подрывающие основы западных демократий

1. В объемном и многоплановом труде Хабермаса (Хабермас 2016) тема рефеодализации публичной сферы рассматривается преимущественно в шестой части – «Изменение политической функции публичной сферы» (с. 254–316).

В последующие десятилетия выводы Хабермаса были убедительно подтверждены ходом развития массмедиа, которые всё больше переходят под контроль немногочисленных лиц, располагающих громадной политической и экономической властью. Становится понятно, почему рефеодализацию обличают главным образом представители радикальных направлений критической мысли, полные решимости противодействовать сосредоточению власти в руках нарождающейся денежной аристократии [2]. Ввиду этого почти не получает освещения тот факт, что проблема одновременно обсуждается в кругах, которые очень далеки от критической мысли в строгом смысле этого слова и придерживаются совершенно иных политических взглядов. Так, за несколько лет до выхода работы Хабермаса, посвященной публичной сфере, выражение «рефеодализация общества» появилось в эссе Франца Бёма, одного из виднейших ордолибералов. У Бёма это словосочетание обозначало явление, в те годы вызывавшее оживленные споры в среде немецких неолибералов: ослабление демократического государства, которое «стало заложником и ставкой в игре групп соперничающих друг с другом интересов» и именно поэтому стремилось вмешиваться «во всё сразу» и обуздывать свободные силы рынка (Böhm 1958: 258).

2. Об актуальности понятия «рефеодализация», предложенного Хабермасом, подробно говорится в работе Некеля (Neckel 2013). Среди многочисленных исследований, посвященных публичной сфере и по-новому переосмысляющих его тезисы, следует отметить как минимум работы Бека (Бек 2000) и Зубофф (Зубофф 2024).

Как видно, ордолибералы наделяли понятие рефеодализации иным политическим смыслом, чем Хабермас. С их точки зрения, именно демократический плюрализм, в сущности, поставил под угрозу институциональный порядок, что стало побудительным мотивом к выстраиванию системы неофеодального господства: этим занялись не только представители могущественных групп интересов, но и ослабленное государство, сделавшееся заложником и орудием тех, кто преследовал корыстные цели. Итак, со времени возникновения концепция рефеодализации общества обеспечивала глубинную связь между разнородными интерпретациями продолжающегося институционального кризиса, которые имели общую черту – признание переплетения государственной власти и частных интересов, которое становится всё более и более запутанным. Однако в те годы сходства и различия толком не обсуждались, из-за чего не было возможности создать связную теорию.

Еще одним признаком того, что европейские теоретики никак не могли прийти к согласию в этих вопросах, стало появление третьего подхода – на этот раз в Италии. Его адепты выдвигали тезисы, во многом схожие с идеями Хабермаса и Бёма, но встроенные в научный и политический контекст, совершенно непохожий на тот, который вырисовывался в Германии. К примеру, историки Розарио Виллари и Руджеро Романо приняли на вооружение концепцию «рефеодализации», чтобы дать новую интерпретацию «кризиса XVII века», остановившего процесс модернизации Италии и обрекшего, в частности, ее южные регионы на отсталость, которую так и не удалось преодолеть вплоть до ХХ века (Romano 1962, Villari 1963). Хотя речь шла об отдаленной эпохе, авторы утверждали, что главную роль в кризисе сыграло «прогрессирующее ослабление государства и постепенная утрата им способности препятствовать возвращению и расширению феодального господства» (Villari 1963: 638). И в этом случае, как и в других, подобных ему, государство (испанская монархия) выступало не только в роли жертвы, но и в качестве активного участника компромисса, достигнутого за счет народных низов: бароны получили «полусуверенитет» в пределах своих владений (Ibid: 663).

3. Как бы ни различались трактовки термина «рефеодализация» на первом этапе, все случаи его употребления имели кое-что общее. Рефеодализация понималась как потенциальное движение вспять, как реакция на экономический и общественный прогресс, стремление остановить его. Таким образом, в ней видели не свершившийся факт, а угрозу, с которой следует бороться. В следующих трудах Хабермас окрестил эту опасность «незавершенным проектом модерна». Поэтому неудивительно, что в конце 1980‐х годов, после распада Советского Союза, дискуссия почти угасла: либеральная демократия стала претендовать на руководство новым мировым порядком, в рамках которого современный проект («проект модерна»), казалось, мог получить окончательное завершение.

Примечания