Массимо де Каролис Рефеодализация. Изменения, подрывающие основы западных демократий

Massimo De Carolis

La mutazione che sta disintegrando le democrazie occidentali

Rifeudalizzazione

© Giangiacomo Feltrinelli Editore Milano

Prima edizione in “Feltrinelli Gramma” settembre 2025

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Предисловие

Кризис современного общественного порядка – бесспорная и жестокая реальность сегодняшнего дня.

За последние несколько лет мы наблюдали череду кризисов, всё более и более острых: финансовый крах, катаклизмы, обусловленные климатическими изменениями, пандемия, войны. Но не только катастрофы создают ощущение того, что мир меняется на наших глазах, резко и необратимо. Этому способствуют также смутное чувство, постоянная незащищенность и даже скептицизм в описании фактов – будто наши слова внезапно состарились и скользят по поверхности реальности, ставшей чуждой и озадачивающей, почти неспособные войти в сцепление с ней.

Это расхождение между словами и фактами будет еще более заметным, если мы обратимся к той институциональной динамике, которая веками обеспечивала благополучное существование современного порядка и его распространение на новые географические области. Речь идет в первую очередь о рыночной экономике и суверенной власти государства.

Говоря, к примеру, о рынке, мы по-прежнему представляем независимых игроков, захватывающую атмосферу конкуренции и распределение прибыли, которое, будучи неравным, всё же позволяет направить часть денежных потоков в сторону низов общества, в результате чего последние становятся богаче и динамичнее. Однако при первом же взгляде на окружающую действительность становится ясно: картина совершенно иная. В настоящем, реальном мире, все компании, входящие в важнейшие фондовые индексы, контролируются финансовыми корпорациями, которые можно пересчитать по пальцам. Точно так же все сделки, ежедневно совершаемые в Сети, заключаются на очень немногочисленных цифровых платформах. Деньги не текут к низам, а сосредоточиваются наверху: это еще сильнее углубляет пропасть между чрезвычайно узким кругом миллиардеров и огромным большинством населения, чей доступ к богатству становился всё более затрудненным на протяжении нескольких десятилетий.

Такое же вопиющее расхождение мы обнаружим, если перейдем к политике. Мы всё еще утверждаем, что лишь национальные государства обладают правом на использование силы. Но уже несколько десятилетий видную роль в военных конфликтах играют нерегулярные части – вооруженные ополченцы и боевые формирования: они не только действуют против регулярных войск, но и стоят во главе их, с полного согласия государства. Впрочем, эта власть зачастую представляет лишь отдельные сегменты населения, полные решимости любыми средствами устранить соперников в борьбе за влияние, заклеймив их как «внутренних врагов» и уничтожив с непримиримостью, которой позавидовали бы вооруженные ополченцы. Такое случается не только при деспотических режимах, но и в устоявшихся демократиях, где большинство голосов чаще всего получают силы, открыто ставящие своей целью не объединение жителей страны, а их раскол на два или более враждебных друг другу лагеря и искусно разжигающие непримиримость.

Все эти процессы начались не вчера. Разговоры об опасностях, связанных с крупными олигополиями и бесконтрольной спекуляцией, ведутся со времен биржевого краха 1929 года. Первые уступки со стороны государственной власти были зафиксированы юристами еще до Первой мировой войны. Итак, предпосылки кризиса возникли давно, но это нисколько не уменьшает его остроты. Напротив, создается впечатление, что незаметные подвижки такого рода идут уже больше века. Кажется, будто современные институты превратились в постоянно истончающуюся оболочку, внутри которой скапливаются некие силы: сознавая, что они разрушительны, мы не способны ни обезвредить их, ни даже объяснить с помощью знакомого нам понятийного аппарата.

Такое расхождение между словами и реальностью невозможно ликвидировать, просто перечислив, одно за другим, множество проявлений кризиса, чтобы встроить их в нашу картину мира. Нужна новая картина мира – или как минимум новое концептуальное ви́дение, которое позволит усмотреть в нарождающихся явлениях, малопонятных и на первый взгляд разнородных, части одного процесса, одной трансформации – и в конечном счете одной угрозы.

На страницах этой книги будет предложено именно такое концептуальное ви́дение, с помощью которого мы попытаемся разобраться в истории кризиса, начавшегося более века назад. В его основе лежит понятие рефеодализации общества – процесса, подтачивающего изнутри современные институты, скрыто, но неумолимо меняющего логику, в соответствии с которой происходит концентрация богатства и власти.

Эта гипотеза выглядит довольно смелой и тем не менее родилась она не на пустом месте. В первой главе мы дадим краткий исторический обзор, показав, что проблема регулярно поднималась авторами самых разных по духу трудов – немецкими ордолибералами, итальянскими постопераистами, адептами Франкфуртской школы, беллетристами, представлявшими постколониальную латиноамериканскую литературу. Нетрудно понять, почему все они затрагивали один и тот же вопрос. Развиваясь и укрепляясь, современные институты всегда старались изображать себя непримиримыми врагами неравенства, деспотизма и привилегий, составлявших, как предполагалось, суть феодального режима. Поэтому предупреждение об угрозе рефеодализации оставалось самым очевидным способом бросить критический вызов современному миру: последний должен был преодолеть внутреннее перерождение и избавиться от остатков феодального наследия. Все эти авторы, выступавшие с критикой современности и введшие в оборот понятие рефеодализации, преследовали несходные цели, но ими двигало одно и то же намерение: предупредить об опасном уклоне, выступив в защиту современных принципов равенства и эмансипации.

Лишь в самые последние годы начала пробивать себе дорогу диаметрально противоположная концепция. Среди самых радикальных анархо-либералов и самых экстравагантных групп крайне правых, а также среди некоторых технократов из ИТ-сферы наблюдается тенденция к позитивному переосмыслению ценностей и мифов неофеодального свойства. Открыто выражается намерение оборвать все связи с современным идеалом равенства и с устоявшимися демократическими практиками. На смену нынешнему гражданскому обществу должен прийти, по их мысли, противоположный общественный порядок, основанный на жестком отборе и тщательном соблюдении дистанции между победителями и побежденными, привилегированными и отверженными, хозяевами и слугами.

Итак, прошлые десятилетия беспощадно критикуются, сегодняшнее время, напротив, превозносится. Эта несоразмерность, бросающаяся в глаза, делает понятие рефеодализации не только противоречивым, но и двусмысленным, малопонятным, трудным для употребления. В прошлом с ним обращались осторожно, стараясь опираться на источники, сегодня же «феодальная» мифология пускается в ход почем зря, с отсылками к «Звездным войнам» и «Властелину колец», а не к Libri feudorum[1] средневековых законников. Кроме того, ранее критика исходила от интеллектуалов, почти не имевших политического влияния, современная же мифология представляет собой часть мощной политической машины, действующей во всех западных странах.

На мой взгляд, понятие рефеодализации сегодня, как никогда, нуждается в тщательном изучении: стало ясно, что оно может стать основой современного концептуального видения, лишь если его очистить от всего наносного и прояснить хотя бы в минимальной степени.

В нашем исследовании понятие рефеодализации подвергается пересмотру: этот термин обозначает особый вид переплетения государственной власти и частных интересов. Отличительная черта этого переплетения – превращение (или, по крайней мере, риск превращения) всего институционального порядка в инструмент в руках наиболее могущественных и организованных представителей частных интересов, который им разрешено использовать для закрепления своего привилегированного положения и доминирования даже в ущерб другим слоям общества и, более того, миру в целом. Такое отношение между частной и публичной сферами сложилось прежде всего под воздействием двух тенденций, двух особенностей, которые можно обнаружить в многочисленных социальных конструктах, возникающих как в политике, так и в экономике.

Первая особенность – распространение асимметричных отношений аффилиации и вассалитета, в основе которых лежит специфический обмен власти на преданность. С одной стороны, мы видим господствующую силу: обладая властью, она способна устроить конкуренцию между своими последователями, в которой успех определяется не результатом, а степенью лояльности. С другой стороны, единственная основа этой власти, как представляется, – активная верность сторонников этой силы. Чтобы не утратить господство, тот, кто им обладает, вынужден разжигать соперничество, обещая защиту и блага пропорционально усердию каждого из последователей. Те, в свою очередь, формируют привилегированный слой общества, всё резче отделяющийся от других слоев, представители которых по тем или иным причинам не желают проявлять преданность или исключаются из состязания.

Во второй и третьей главах, анализируя разновидности рынка и направления современной политики, мы увидим, что отношения такого рода находятся в центре самых различных явлений, возникающих у нас на глазах: соглашения между крупными финансовыми корпорациями и их инвесторами; цифровые алгоритмы, привлекающие внимание пользователей; соглашения, регулирующие порядок работы, которая становится всё более ненадежной; наконец, то, что объединяет членов каждого идентитаристского движения, закрепляя их преданность вождю. Сеть, сотканная из таких двусторонних отношений, основанных на преданности, обеспечивает связь между экономическими и политическими процессами. Мы подходим ко второй основной особенности рефеодализации: переплетению власти и богатства.

Богатство и власть, хотя за ними стоят разные социальные коды, представляют собой мерило могущества тех, кто занимает господствующее положение в обществе, а также служат для вознаграждения верных последователей. Таким образом, чем дальше заходит рефеодализация, тем больше сближаются, сцепляются, сливаются друг с другом богатство и власть – пока, наконец, сфера частных интересов не становится неотличимой от сферы государственной власти. Понятие рефеодализации, если применять его с разборчивостью, позволяет выявить глубинную связь между рынком и политикой, без того, чтобы объяснять одно из явлений при помощи другого или оттеснять какое-либо из них на второй план. Впрочем, это переплетение сегодня очевидно для всех, и лишь непростительная умственная леность может побудить рассматривать рецессию и насилие, денежные потоки и войну как независимые друг от друга феномены.

Разумеется, такое переплетение укрепляет привилегированное положение тех, кто занимает господствующие позиции. Богатство и власть, сплетаясь друг с другом, становятся вернейшим (а, может, и единственным) средством получения еще большего богатства и еще большей власти. Поэтому в мире, подвергшемся рефеодализации, общественная жизнь определяется так называемым эффектом святого Матфея (по выражению социологов): «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф. 25:29). Дистанция между верхами и низами общества постоянно возрастает. Но, в отличие от того, что наблюдалось в авторитарных государствах прошлого века, больше нет посредника между двумя полюсами – в виде бюрократического аппарата, партийной иерархии или другого «промежуточного образования». Одна из главных особенностей процесса рефеодализации – дезинтермедиация, порой выражающаяся в разрушительной ярости, направленной против партий, банков, бюрократии и посредников любого рода. Их место занимает прямое соглашение между верхами и низами, направляющее господство одних и верность других на достижение одной и той же цели: дальнейшее приобретение богатства и власти, которое осуществляется за счет не участвующих в соглашении, предполагаемых врагов и в конечном счете всего остального мира.

Говоря это, я не имею в виду, что замкнутая логика самовоспроизводства богатства и власти есть некое демоническое изобретение, ставшее возможным вследствие кризиса современного общества. С самого начала нынешней эпохи понятие «основные активы» обозначало такие активы, ценность которых заключалась в способности производить еще большую ценность. А политический реализм, начиная с Макиавелли, всегда подразумевал, что основное свойство власти заключается в способности давать еще больше власти. Итак, зародыш рефеодализации возник в странах Запада на заре современной эпохи: логика эмансипации и логика господства подозрительным образом переплетались. И тем не менее следует подчеркнуть важнейший момент: в прошлом залогом силы и стабильности современного институционального порядка служило то обстоятельство, что логика самовоспроизводства богатства и власти, будучи неустранимой, тем не менее не была и не могла быть единственной логикой, признаваемой и практикуемой внутри общественных институтов.

Рыночная экономика никогда не смогла бы утвердиться без рассеянных по всему обществу animal spirits, которые побуждают тысячи людей бросать вызов судьбе, проявлять предприимчивость, искать любые средства для улучшения своего положения. Современное государство не одержало бы верх над монархическим, если бы в борьбе с феодальными привилегиями не опиралось на стремление к свободе и самоуправлению, пронизывавшее всё гражданское общество. И в экономике, и в политике скрытая сила современных институтов веками обусловливалась тем, что мы назовем – немного провокационно – их внутренней биполярностью. Я хочу сказать, что капитализм и государственный суверенитет всегда связывались с двумя разнородными импульсами, которые порождаются глубинными свойствами человеческой природы. Поясню: рынок и капитал оставались полюсами одного силового поля, а не просто двумя сторонами медали. В области политики такое же напряженное равновесие существовало между республикой, нацией и государством, результатом чего стал сложный комплекс институтов, обеспечивавший заметную стабильность – по крайней мере, пока он не столкнулся с вызовом в виде колониальной экспансии.

В заключительной главе будет дан всесторонний анализ современной биполярности, появление которой с немалой точностью предсказали наименее ортодоксальные и узколобые представители как либерального, так и социалистического лагеря. Если не вдаваться в подробности, суть заключается в том, что рефеодализация знаменует собой очевидный конец чуда – или, говоря более осторожно, возвещает о риске того, что два вектора модерна[2] непоправимым образом разойдутся. Есть опасность, что обладание богатством и властью станет уделом одних лишь частных корпораций, неуязвимых для всего окружающего и полных решимости предоставлять защиту и блага только «своим». Наша книга призвана пролить свет на теоретические и практические последствия, связанные с этим риском.

Парадоксальность современной ситуации заключается в том, что кризис институтов совпал с их всемирным распространением. Сегодня не найти места, которое не было бы затронуто глобальной эволюцией богатства и власти, определяющей самые личные моменты в жизни человека и сильно изменяющей процессы воспроизводства в земной биосфере. Можно сказать, что впервые в истории мир-система, вооруженный современными институтами, полностью совпадает с миром как таковым – с планетой и живыми существами, обитающими на ней. И вот после такого расширения система оказывается неспособна обуздать таящиеся в себе деструктивные силы, так что все мы рискуем впасть в состояние хронической незащищенности, из которого нет выхода.

Возможно, это парадокс, но ни в коем случае не противоречие. Наш тезис гласит, что в прошлом именно непрерывное расширение системы позволяло ей, хотя и не без труда, существовать, несмотря на две противоположные тенденции внутри нее. Как только был достигнут предел развития, современная цивилизация оказалась на роковом повороте.

Подробнее о преимуществах именно этого термина в отечественном социологическом тезаурусе см.: (Подвойский 2013: 3–13). Словообразовательные дериваты от «модерна» («современный», «досовременный» – в значении «традиционный», как противопоставление модерну, – и «предмодерновый») используются в соответствии с устоявшимися стилистическими и языковыми нормами. – Примеч. науч. ред.

Наиболее существенные последствия «глобализации» системы стали очевидными лишь в последние десятилетия. Самые дальновидные наблюдатели, однако, давно предчувствовали их – сразу после Первой мировой войны, если не до нее. Примечательно, что в то время либерал Кейнс и революционер Ленин, исходя из противоположных предпосылок и преследуя совершенно разные цели, сделали, как ни удивительно, один и тот же вывод: необходимо покончить как с капитализмом, так и с национальным суверенитетом.

Разумеется, есть много причин, по которым ход событий в прошлом веке принял совсем иное направление. Вот самая очевидная: такое радикальное изменение институционального порядка, как бы его ни понимать, было явно несовместимо с «колоссальными привилегиями», полученными США и их союзниками по итогам двух мировых войн. Кстати, это один из пунктов, в котором, надо признать, крайне правые анархо-либералы отчасти правы: яростная защита западных привилегий сегодня равнозначна отказу от идеалов современной цивилизации, так как она вынуждает выдавать неравенство и господство за онтологическую необходимость. Такая неприкрытая прямота, несомненно, – один из факторов их успеха, как в Америке, так и в Европе.

В то же время они, совершенно очевидно, заблуждаются, уверяя, что логика самовоспроизводства богатства и власти сама по себе может обеспечить равновесие в масштабах всего мира: чья-то невидимая рука отделит избранных от массы обез- доленных и отверженных. В действительности же функционирование мира-системы невозможно без образования гегемонистского полюса, способного не только отстаивать свои привилегии, но и удовлетворять чаяния других участников. Речь идет не о морали, а о логической необходимости. Динамическая система всегда зависит от системного равновесия своего окружения. Это в особенности касается общественных систем, устойчивых только тогда, когда институциональное пространство внутри них рассчитано на заботу об обществе в целом. Именно поэтому перед нами – мир-система, а не конгломерат разнонаправленных и разрушительных сил. В системе всепланетных масштабов такая забота обо всех членах общества становится более сложным делом, но одновременно и более насущным – из-за невозможности удовлетворить потребности системы, даже частично, путем захвата и освоения внешних ресурсов. Система включает всё и должна заботиться обо всём. Как раз это и неспособны делать центры господства, возникающие в ходе рефеодализации.

Структурное ограничение рефеодализации заключается в том, что безразличие к окружающему миру, хищнический подход и логика чистого господства с системной точки зрения представляют собой дисфункциональные и разрушительные отклонения, а с субъективной – просто сильные стороны, от которых не может отказаться никто из осуществляющих господство. Результатом становится господство без гегемонии: системные проблемы не решаются и становятся хроническими, стремление отложить их на потом вызывает рост издержек.

Можно предположить, что рано или поздно машина остановится. На поверхность снова выплывут нерешенные проблемы, связанные с неограниченным накоплением капитала и монополией на насилие, сконцентрированной в руках государственных органов. Тогда бездумная защита привилегий должна будет потесниться, дав место заботе об обществе в целом. Скорее всего, возникнут определенные издержки. Чем раньше мы осознаем неизбежность этого, тем меньшую цену заплатим впоследствии.

I

Новая парадигма?

1. Чтобы понять, почему идея рефеодализации общества не раз провозглашалась в западной культуре на протяжении последнего полустолетия, следует совершить мысленное путешествие назад, в одиннадцатое августа 1789 года, – день, когда парижские революционеры в Национальном собрании провозгласили, что оно «окончательно упраздняет феодальный порядок». Прежде чем оформиться в полноценную теоретическую концепцию, идея рефеодализации общества выражала нечто вроде коллективного беспокойства: по сути, она демонстрирует тревогу относительно того, что острый кризис современного институционального порядка может вернуть к жизни крайнее неравенство, привилегии и деспотизм, – всё, на что Национальное собрание в свое время наклеило общий ярлык «феодального режима». Как мы вскоре увидим, слово «феодальный» здесь использовалось в полемических целях и не может считаться адекватным историческим термином. Но это не позволяет считать ошибкой или иллюзией то смутное беспокойство, которое многие испытывают уже в течение нескольких десятилетий, «зеркально перевернув» концепцию возрастом в две сотни лет. Его породили реальные, а не иллюзорные, явления, в последние годы ставшие особенно отчетливыми и угрожающими.

Для начала укажем на связь этого беспокойства с кризисами – станет понятно, почему вопрос рефеодализации обсуждался «в два приема». В его истории можно выделить довольно непохожие друг на друга этапы. Первый выпал на 1950–1960‐е годы, когда Европа еще не оправилась от военных разрушений, но уже твердо встала на путь восстановления, решив порвать все связи с самыми темными сторонами своего прошлого. Второй этап (на этот раз вопрос поднимался не только в Европе) совпал с «поликризисами» последних десятилетий, связанными с накоплением взрывоопасных перекосов в самых разных сферах общественной жизни: речь идет о таких явлениях, как долгая рецессия в экономике, ухудшение экологической ситуации, возникновение пандемий, увеличение числа вооруженных конфликтов и так далее. Хотя вопрос о рефеодализации в обоих случаях ставился по-разному, очевидно, что его постановке способствовало ощущение возможного распада современного миропорядка. Подтверждением этому служит тот факт, что долгий промежуток между двумя этапами совпал с появлением единственной институциональной модели, благодаря которой в течение десяти с небольшим лет создавалось впечатление, что кризис современного миропорядка может найти окончательное разрешение. Разумеется, я говорю о либеральной демократии, которая – по крайней мере, в глазах ее сторонников – должна была не только ознаменовать завершение модернизации, но и стать надежной страховкой от возвращения к тем или иным формам неофеодализма. Таким образом, тема рефеодализации вновь обрела актуальность лишь с кризисом либеральной демократии. Прибавим, что сегодня введение в оборот этого понятия говорит о гораздо более серьезных притязаниях в области теории: задача теперь состоит не только в том, чтобы выразить беспокойство, но и в том, чтобы предложить концептуальное видение кризиса, вскрыть его глубинную динамику и перечислить наиболее вероятные исходы.

Цель нашей работы – установить, до какой степени и при каких условиях эти притязания оправданны. Иными словами, мы попробуем определить, может ли гипотеза рефеодализации общества превратиться из симптома коллективного беспокойства в парадигму для интерпретации настоящего, может ли она – и если да, то как именно, – помочь осознать современную ситуацию и в какой мере она способна осветить самые разрушительные аспекты институциональных изменений, происходящих в наши дни. Мы будем сопоставлять ее не столько с другими теориями, сколько с реальными явлениями, которые обычно рассматриваются как признаки происходящей рефеодализации. И в то же время полезно будет сделать хотя бы краткое введение в тему, остановившись в нем на различиях и преемственности между первым и вторым этапами упомянутой ранее теоретической дискуссии, чтобы получить общее представление о мнениях и проблемах, вызывающих споры.

2. Первый этап споров пришелся на середину ХХ века. В центре дебатов оказались рассуждения Юргена Хабермаса относительно видоизменения современной публичной сферы – это могло, по его мнению, привести как раз к ее постепенной рефеодализации [1]. Чтобы теоретические выкладки Хабермаса были понятнее читателю, напомню, что немецкое слово Öffentlichkeit («публичная сфера») не обозначает «публичные» институты в наиболее распространенном смысле, то есть политико-административный аппарат государства. Речь идет о неформальной, трудноопределимой области, которая появлялась в крупных европейских городах с конца XVIII века благодаря всё более широкому распространению печатных органов, театров и кафе. Эти новые коллективные пространства, независимые и популярные у населения, служили площадками для выражения публичного мнения, в достаточной мере свободного от влияния как политической власти, так и крупных экономических игроков. Для известных деятелей эпохи Просвещения, таких как Кант, этот социальный конструкт, основанный на принципах открытости и равноправия, был идеальным прообразом подлинно гражданского общества, состоящего из сознательных, свободных и равных между собой граждан (Кант 1994). Сейчас, двести лет спустя после золотого века Просвещения, скрупулезный анализ Хабермаса показывает, что случилось как раз обратное: в течение всего этого времени растущее вмешательство крупных организованных групп, а также изобретение всё более изощренных средств манипуляции и контроля лишили этот коллективный диалог функционального и смыслового наполнения. Без решительных политических действий, направленных на защиту свободного общественного мнения, успехи в сфере просвещения и строительства гражданского общества рискуют быть сведены на нет навязчивым присутствием обладателей власти, которым нравится выступать в роли медиазвезд. Говоря коротко, сейчас, как и в феодальную эпоху, основной массе населения остается лишь одно – восторженно приветствовать новых господ, воспевая их власть и славу.