Плохая дочь

Маша Трауб
Плохая дочь

Однажды я нарушила запрет и залезла на это дерево. Дотянулась до ветки и сорвала несколько ягод. Попробовала. Ягоды оказались безвкусными. Обыкновенными. Годящимися только для варенья. Но я никому об этом не сказала, чтобы не подрывать репутацию Артура.

Дети умирали от менингита и кори, туберкулеза и кишечной инфекции. Родители, конечно, горевали, но относились к этому не то чтобы спокойно – скорее с пониманием и смирением – «да, болезнь забрала». Никто не бился до последнего, чтобы найти способ излечения. Не поднимал на ноги всех родственников, которые могли помочь найти врача, перевести ребенка в город, достать редкие лекарства. Наблюдали и готовились к худшему. А еще с маниакальным упорством верили в чудо. Если ребенок вдруг выздоравливал, значит, так надо. Господь, святой Георгий, заговор, который произнесла гадалка, снадобья от знахарки, принятый матерью обет или другие потусторонние силы решили оставить чадо на земле. Для чего-то. К таким детям относились с некоторой опаской и искали ответ – какая миссия у ребенка, который должен был умереть, но выжил? Что он должен сделать в жизни? Для чего он все еще дышит? Такие дети считались особенными, находящимися под невидимой защитой. За них не беспокоились – если один раз не умер, то все болезни и беды обойдут его стороной. Потому что на земле для него уготована особенная жизнь.

Так, кстати, случилось и со мной. Я тоже считалась «особенным» ребенком, которому не грозят ни болезни, ни участь утопленника. Мама, которой в Москве сказали, что я могу не выжить, поскольку родилась недоношенной, а если и выживу, то на всю жизнь останусь больной, отвезла меня в село. Выкармливать, выпаивать.

Когда мама сообщила, что я родилась в «рубашке» – плодном пузыре – и она до смерти перепугалась от такого зрелища, на меня все стали смотреть, как на «заговоренную». Родиться в «рубашке» считалось чудом, редкой удачей и гарантированным счастливым замужеством для девочки. Ведь чего еще желать для дочери, если не счастливого замужества? Конечно, ко мне относились не так, как к другим детям.

Грудное молоко? Кажется, все соседки были моими молочными матерями, причем лет до двух. Подкармливали бы и дольше, если бы бабушка не прикрыла эту молочную кухню. Кормящие женщины очень впечатлительны, и по селу пошел слух, что если новорожденные младенцы станут моими молочными братьями или сестрами, то моя счастливая «рубашка» перекинется и на них. Пусть не целиком, а частично: через молочное родство удача, защита и счастливое замужество, если младенец – девочка, точно перейдут.

При этом я благополучно, как и все дети, обливалась ледяной водой из уличной колонки, объедалась сырыми яблоками и абрикосами до дизентерии, пшенкой, которую ела вместе с цыплятами из их же корыта. В смысле гигиены, отравлений, простуд и прочих детских напастей за меня никто не переживал. Я же уже выжила. С детства слышала про свою «особенность», поэтому очень хотела ходить по дереву, как делали это мальчишки, нырять рыбкой и пробегать перед проходящим поездом по железнодорожным путям – еще один обряд посвящения. Я ведь знала, что не умру. Но я была девочкой, а девочки не допускались к настоящим испытаниям, слава тебе, господи. Зато допускались к острым ножам и топорам.

В десять лет я спокойно отрубала голову курицам, ошпаривала их крутым кипятком, ощипывала и вполне прилично разделывала. Я умела вязать веники, пользуясь острейшим шилом. Несколько раз прострачивала себе пальцы, когда шила на швейной машинке пододеяльники и наволочки. Моими лекарствами на все случаи жизни были слюна и подорожник.

Моей подружке Мадине, не заговоренной, как я, повезло меньше. Она умерла от потери крови. Мое первое настоящее горе, потрясение, боль. Я тогда заболела, очень тяжело. Две недели меня выхаживали и отпаивали травами. Тогда, после смерти Мадины, я поняла, что не бывает особенных детей и я тоже могу умереть в любой момент, как и моя подруга. Перестала верить в ритуалы, заговоры, гадания и в то, что судьба что-то решает за человека. Иногда люди такие идиоты, что судьба вообще ни при чем.

Мадина была лучшей из всех девочек. Она родилась такой красавицей, что с ней невозможно было за ворота выйти. Если тетя Рита, мама Мадины, шла с коляской в сельпо, то уже на полдороги щечки девочки становились пунцового цвета от бесконечных щипков восхищения. Все вещи Мадины были обколоты с изнанки булавками от сглаза. На запястье – красная шерстяная ниточка. Под подушкой – нож, чтобы дьявол не забрал ребенка. К каким только ритуалам тетя Рита ни прибегала, чтобы ее дочь не украли замуж раньше времени. Все известные заговоры произнесла на дочкино счастье. Мадина росла нежной, улыбчивой, мягкой. Всегда послушная, трудолюбивая. Всем подружкам ставили ее в пример. Именно такой должна быть осетинская девочка.

Нет, мы не завидовали ей, не злились – это было просто невозможно. Да, Мадина была одной на миллион, и мы ее за это любили. Но не уберегли. Потеряли, хотя могли спасти. В ее смерти я винила себя, ведь считалась ее лучшей подругой. Почему тогда я не позвала на помощь, почему побоялась? Мне ведь позволялось больше вольностей, чем остальным девочкам. Смерть Мадины меня отрезвила, избавила от последних детских иллюзий, и я перестала хотеть стать идеальной. Очень долго не могла себе простить бездействие, нерешительность, покорность. Надо было кричать, орать во все горло, как всегда делали мои бабушка и мама. А я смолчала.

После болезни я наконец стала такой, как все. Да, не умерла. Но могла. Помогли не обеты, не заговоры и не травы, а таблетки, которые достала бабушка. Врачи, к которым она меня отвезла в город. Достижения медицины, а не магические бобы, заговоренные нитки и пучки трав. Но боль с души так никто и не смог снять – Мадина до сих пор иногда мне снится.

Кажется, были поминки. Или свадьба. Или чей-то юбилей. Девочек позвали помогать женщинам в подготовке – промывать кишки баранов, мыть зелень, резать овощи. Я точно помню, что в тот день промывала текстикулы. Если закрою глаза, эти бараньи яйца стоят перед глазами. Помню, с тазом в руках смотрела, как мужчины разделывают туши. Они бросали мне в таз внутренности. Запах крови, еще горячей, невозможно вытравить из памяти. И пар, который идет от туши, теплый и совсем не противный. Я даже впала в легкий ступор, глядя, как красиво мужчины делают надрезы, как вываливаются из туши внутренности, как их подхватывают и бросают в таз. А я должна следить, чтобы не упали на землю, иначе потом мыть придется в десяти водах.

Мадина резала овощи, кто-то ее позвал, она отвлеклась и, взмахнув ножом, располосовала себе запястье.

Все девочки ходили с порезами – ничего страшного. Когда по пальцу проходишься ножом – это не больно. Куда больнее, если по ногтю, причем посередине. Отрезать невозможно. Заклеить? Кто же будет переводить на твой ноготь дефицитный пластырь? Ноготь, отрезанный ровно посередине, не болит, а нудит. Но если в разрез попадает волос, а он обязательно попадает, когда расчесываешься, начинается настоящий ад. Боль такая, что или хочется остаться без пальца, или отрезать волосы. Потом тянешь этот застрявший волосок через ноготь и не понимаешь, почему вдруг лицо стало мокрое. Слезы льются так, что их не замечаешь. Никакая другая боль для меня лично несравнима с той, когда в отрезанном около кутикулы ногте застревает волос. Твой же.

Мадина, когда увидела, что кровь капает на зелень, огурцы, помидоры, замотала рану тряпкой. Я видела, как она бегала с тазом и мыла овощи. Кажется, ее даже хвалили за старание. Я в тот момент промывала кишки и мечтала поменяться с ней местами. Обрабатывать субпродукты считалось наказанием. Кажется, мне влетело тогда за то, что я подмела двор, но забыла подмести дорогу за воротами.

Мадина мыла и резала овощи. Она красиво нарезала огурцы и помидоры. Лук у нее выходил идеальным – ровными кольцами. Я же всегда халтурила на овощах, «украшая» неидеальную нарезку стеблями кинзы или базилика. Если резала Мадина, я готова была поклясться – все огурцы будут почищены, а к помидорам можно было подходить с линейкой – все дольки окажутся одинакового размера.

Но Мадина не могла отрубить голову курице. Ее рвало, если ее ставили на кишки. Она рыдала неделю, если мать пускала любимого петуха на бульон. Мадина даже отказывалась есть мясо, хитрила, о чем знали только подружки. Она уже тогда могла бы считаться убежденной вегетарианкой, хотя и слова-то такого никто не знал. Мадина чахла на глазах, худела, но это шло ей только на пользу – тетя Рита говорила, но это Мадина растет удивительной красавицей, тонкой, стройной, «одни глаза на лице». «Не портится» с возрастом, что иногда случается с девочками, прелестными в детстве и теряющими обаяние в период пубертата. Мадина в тот вечер ходила такой красавицей, что тетя Рита подумала приколоть дочке еще пару булавок на подклад – к ней уже начали свататься.

Мадина подносила к общему столу тарелки с овощами, и тетя Рита была счастлива от гордости за дочь. Если девушка так себя ведет, то кому такое счастье достанется? На том вечере отец Мадины получил еще два предложения о помолвке такой прекрасной дочери. И в кого такая красавица уродилась – запястья тонкие, ключицы девичьи торчат так, что с ума сводят. Опять же «одни глаза на лице».

Сейчас я понимаю, что творилось с Мадиной. Тогда нет. Мадину заставляли проявить уважение и съесть мясо, после чего ее рвало. Или не рвало, а она сама вызывала рвоту. Мадина ела овощи и фрукты, которые она же и резала. Но животный белок ее организм отказывался принимать. Она падала в обморок, если видела, как разделывают бычка или барана, что случалось трижды в неделю. Ее тошнило от запаха крови и внутренностей, от мычания, блеяния, пара, грязи, внутренностей в тазу, ног, голов, котлов, в которых варятся субпродукты… Во мне не было брезгливости, в Мадине ее оказалось слишком много для деревенской девочки. Мне было интересно, Мадине нет. Однажды я своровала с мужского стола тот самый деликатес – бараньи текстикулы, которые до этого очищала от пленок и промывала. Мне хотелось попробовать, ради любопытства. Узнать, почему это блюдо считается таким ценным и вкусным, что подается только старейшинам. Мадина оказалась рядом. Я ела с удовольствием, Мадина смотреть на это не могла.

 

Весь тот вечер она проходила, меняя тряпки на запястье, чтобы никто не заметил. Мы, девочки, ей помогали – шептали или показывали знаками, когда кровь начинала сочиться через тряпку. Нас тогда гоняли по полной программе. Даже присесть не было возможности. Мы с утра ничего не ели и не знали, когда выпадет шанс проглотить хотя бы кусок пирога. Мы все, девочки-помощницы, с ног валились от усталости. Мадина же чуть не падала в обморок, но все это списывали на волнение – ведь ей должно было исполниться уже шестнадцать лет, значит, она переживала за собственное будущее. За кого ее сосватают родители? И когда Мадина замирала на месте, бледнела, это лишь добавляло ей шансов удачно выйти замуж. У нее тряслись руки, что тоже все расценивали как хороший знак – невинность и чувствительность потенциальной невесты. Мадина ходила чуть медленнее, чем положено, и это тоже шло ей в плюс – грациозная, сдержанная, изящная. Не будет бежать впереди мужа. По двору идет, словно плывет, – наслаждение для глаз. Под ноги смотрит, не смеет глаза поднять – опять же, где такое воплощение скромности сыскать?

К концу вечера Мадина стала чуть ли не легендой, а ее отец не успевал подсчитывать, сколько еще предложений получит его дочь. Мадина могла выбирать женихов. Тетя Рита плакала от душивших ее чувств – гордости за дочь и обиды на собственную судьбу. Она в свое время не удостоилась права выбрать мужа. Отец Мадины отказывался от еще вчера казавшихся выгодными предложений. Он смотрел на дочь другими глазами – ведь вправду не девушка, а подарок судьбы для кого-то. Отец Мадины, надо отдать ему должное, не хотел повыгоднее выдать дочь, а мечтал о хорошей семье для нее, желательно из уважаемого рода. Чтобы дочь не месила грязь в огороде и не превратилась к тридцати годам в старуху, измученную тяжелым физическим трудом и бесконечными родами. Он хотел выдать дочь замуж в город. Чтобы ей было легче жить, хотя бы в быту.

Страшное горе для отца – найти свою дочь мертвой. Страшнее ничего не может быть. Наказание, после которого потребуешь ответа от судьбы – «за что?» – и вспомнишь обо всех грехах. Отец Мадины так и не дождался ответа. Ему досталось самое страшное из всех возможных наказаний – он жил с этой болью еще много лет, хотя каждый день молил о смерти.

В тот вечер отец Мадины наконец выбрал для своей дочери достойного жениха и спешил ее порадовать. Она уедет не просто в город, а в Москву, где ее будущий муж учится в институте. И семья жениха будет только рада, если Мадина продолжит образование – тоже в институте. Они даже обговорили, где девушка может учиться – в медицинском. Там есть связи. Отец хотел сказать, что его дочь мечтала поступить в консерваторию – жить не может без музыки. Это они еще не слышали, как она на пианино играет. И на осетинской гармошке. Но промолчал. Медицинский так медицинский. Пусть забирает пианино и дома для мужа играет. Но родственники жениха вдруг сказали, что если у девочки другой интерес, то они будут только рады помочь. Лишь бы девочка была счастлива. Ведь если она будет счастлива, то подарит счастье и спокойствие их сыну.

Отец Мадины спросил у жены, где его дочь. Тетя Рита спросила у женщин. Те спросили у нас, девочек. Мы не видели Мадину последние пару часов, когда нам разрешили поесть и отдохнуть, перед тем как собрать и перемыть всю посуду. Вот этого я и не могу себе простить. Да, мы с ног валились и накинулись на еду, оставленную на дальней, зимней кухне. Мы даже не болтали, как обычно, а просто пытались успеть поесть перед уборкой. Ведь еще надо было натаскать воды, подогреть, оттереть песком кастрюли. Никто из нас не удивился тому, что Мадины за столом нет. Я тогда подумала, что она сидит с родителями и ее представляют родственникам будущего жениха. Еще порадовалась – вот ведь счастливая, ее будущее уже определено. Мы всегда радовались, когда кто-то из старших девочек «находил свое счастье». Ведь тогда не стоит ни о чем беспокоиться, а просто следует готовиться к свадьбе. Мы видели, как страдали те девушки, которым исполнилось уже двадцать лет и никто не хотел их брать замуж. Они считались старыми и «неудачными». Так что даже я мечтала о том, чтобы меня сосватали, как Мадину, пораньше. Чтобы успокоиться и думать о платье, приданом, покупать в сельпо ткань на занавески, шить наволочки и пододеяльники – готовиться к свадьбе, уже зная, какой дом тебя ждет, какая семья. Переживать о первой встрече с женихом, будто случайной, когда вы вдруг увидите друг друга на улице. А потом, возможно, он назначит тайное свидание. Или вы встретитесь у обрыва – традиционного места встреч помолвленных. В нашем селе, как я теперь понимаю, преобладали достаточно свободные взгляды. Жениху и невесте все же разрешалось познакомиться и повстречаться до свадьбы, узнать друг друга. Никто не видел невесту или жениха прямо в день бракосочетания. А если молодые друг другу не нравились категорически, что тоже случалось, родственники разрывали помолвку, придумывая какой-то нейтральный повод, чтобы не пострадали репутация невесты и данное женихом слово. Но я ни разу не слышала о девушках, насильно выданных замуж, и о том, что мужчина нарушил обещание. Яркое подтверждение тому – моя мама. Сбежав от нескольких женихов, она должна была, согласно традициям и принятым нормам поведения, самостоятельно, безо всякой помощи броситься в Терек раз двадцать как минимум, но ведь ей позволили не броситься. Хотя, возможно, женщины предполагали, что если мама станет топиться в Тереке, то с ней точно ничего не произойдет, а Терек выйдет из берегов и смоет все дома. Или случится еще какое-нибудь стихийное бедствие, что в случае моей мамы могло оказаться вполне реальным развитием событий.

Мадина лежала в дальней комнате хозяев дома, но так красиво и спокойно, будто уснула. Отец нежно потрогал дочь за плечо, та пошевелилась и даже открыла глаза. Он рассказывал ей про жениха и какое ее ждет счастье. Помолвку можно организовать хоть сейчас, а свадьбу позже. Будет время с женихом поближе познакомиться. Спешить не надо, если только сама не захочет побыстрее замуж.

Потом мужчина рассказывал всем, что Мадина кивнула и улыбнулась в ответ на его слова. Он вышел, оставив дочь в комнате – пусть еще отдохнет немного. Тяжелый был день. Нет, он не заметил ни крови, ни перевязанной руки. Ничего не видел. Так радовался своим мыслям, так сосредоточился на том, что устроил дочери счастье…

Я точно помню, что Мадина не мыла с нами посуду. Но тоже не придала этому значения – все мы пытались сбежать и прикрывали друг друга. Сейчас я перемывала тарелки, в следующий раз сбегу, и Мадина перемоет посуду за меня. Было уже совсем поздно, мы относили тарелки на кухню, когда раздался крик Мадининого отца. Он зашел в спальню, чтобы забрать дочь домой. Она была уже мертва. Врач потом сказал, что часа два как мертва. Удивительно, как она вообще столько продержалась с таким глубоким порезом и как никто ничего не заметил. Кровь ведь текла рекой. Позже, убирая двор, мы нашли окровавленные полотенца, которые Мадина прятала за стеной курятника.

Ее отец тогда чуть умом не тронулся. Тетя Рита не плакала. Она замерла и молчала. Ни слова не произнесла. Будто из нее тоже кровь выкачали, а оболочку оставили. Никто не мог понять, почему тетя Рита не рвет волосы, не воет, не стенает. Даже ее муж не понимал и кричал на тетю Риту, обвиняя в том, что та не голосит на все село. Она же даже на похоронах не проронила ни слезинки. Ходила, стояла, сидела. Все молча. Ни единого всхлипа, ни единого возгласа.

Женщины беспокоились за ее здоровье. Думали, тетя Рита умом тронулась от горя, раз так странно себя ведет. Приносили успокоительные отвары, которые тетя Рита молча выливала в огород или в палисадник. Мадина лежала в открытом гробу такая красивая, что слез на кладбище и поминках лилось столько, сколько не было пролито ни до, ни после. Мадину похоронили в белом платье, как невесту. Будущие родственники, приехавшие на похороны, оплакивали ее как родную дочь. Жених, никогда не видевший невесту, посмотрел на ту, которая должна была составить его счастье. Мальчика привезли в знак уважения. Традиции были ни при чем. Семье, которая так и не стала родной для Мадины, хотелось поддержать тетю Риту и отца Мадины. Юноша, увидевший свою невесту в гробу, застыл. Его пытались увести, но он ухватился за край гроба и не разжимал рук. Мне кажется, он смотрел на мертвую Мадину так, как смотрят на картину – шедевр, непревзойденный в красоте и чистоте. Не в силах отойти, оторвать взгляд. Не знаю, как сложилась его жизнь. Возможно, ему подобрали другую невесту, но я точно знаю – перед его глазами всегда стояла Мадина. Такое не забывается.

За тетей Ритой ухаживали все соседки. Приносили еду, посылали девочек подмести двор, прополоть грядки на огороде, помыть полы в доме. Она сидела на маленькой зимней кухне и перекладывала кружева, отрезы ткани, сортировала пуговицы, сматывала ровными кружками ленты, клубки пряжи. И все еще не произнесла ни единого слова, не выдавила из себя ни единой слезинки.

Соседки сокрушенно качали головами. Мол, Рита еще молодая, рано ей с ума сходить. Лучше бы уж кричала, плакала, легче бы стало, чем так замороженной сидеть и нитки мотать. И никто из женщин не заподозрил главного. Не понял, почему Мадинина мать застыла, перестала жить и дала обет молчания.

Никто не догадался, что тетя Рита приняла смерть старшей дочери как должное, неизбежное. Как принесенную жертву.

Рождение и смерть в моем детстве всегда лежали на одной чаше весов. «Стеллочка пришла на смену дяде Володе», «Алик умер, а ему на смену пришел Берти». В деревне, где я выросла, верили в то, что новая жизнь зарождается, если господь забирает старую. Когда в семье умирал прадед или дед, все молодые женщины рода – от невесток до внучек и правнучек – ждали наступления беременности. Дух умершего должен был войти в душу младенца и уступить ему место на этом свете. Если умирал молодой, талантливый мужчина или женщина, славящаяся красотой, добротой, старики упорно твердили: «Значит, понадобились на том свете». И это «понадобились» никак не расшифровывалось. Вопросы: «Почему именно моя дочь?», «За что меня так наказывает господь, что забирает единственного сына?» – считались неуместными, даже неприличными. Их женщина могла прокричать в подушку. Так, чтобы ее не слышали соседки. Эти вопросы они могли выплакать со слезами. Но не дай бог произнести их вслух. Это означало навести проклятье на весь род. Тогда судьба начнет забирать без всякого разбора и очередности.

Тетя Рита вышла из зимней кухни, когда уже невозможно было скрывать очевидное – она носила еще одного ребенка. Все собиралась сообщить мужу, но никак не решалась. Еще трое младших детей подрастали – две девочки и мальчик. Мадина была старшей. Ни одна из сестер даже близко не могла сравниться с Мадиной – ни в красоте, ни в умении. Всем – фигурой, внешностью – они пошли в отца: крепко сбитые, с волевыми подбородками, упрямые. Сын, Тамик, пошел в мать и старшую сестру: нежный, тонкий, красивый не мужской красотой мальчик. Мадина надеялась, что с возрастом Тамик утратит нежность, припухлость в губах. А тонкие скулы прикроет грубая щетина. Мужчине зачем красота? Неприлично даже. Но так распорядились природа и гены, отдав тяжелые черты лица, широкую кость, короткие и уверенные щиколотки девочкам и наградив Тамика огромными глазами с длиннющими ресницами, узкими бедрами, длинными ногами и руками, которым любая девушка могла позавидовать. Муж тети Риты, восхищавшийся старшей дочерью, сторонился сына. Пугался его красоты и нежности. Придирался к мальчику по мелочам. Тамик прибегал на зимнюю кухню к матери и плакал. Она мотала очередной клубок шерсти. Мальчик ложился ей на колени и засыпал. Они оба перебрались в крошечную зимнюю кухню, где стоял старый топчан. Рита укладывала сына и ложилась рядом. В те ночи она спала. Когда Тамик не прибегал или когда отец запрещал ему заходить к матери и велел ложиться спать в своей кровати, тетя Рита не могла сомкнуть глаз.

Тамик первым догадался, что у него скоро появится младший брат или сестра. Он первый почувствовал, как сквозь материнский живот пинается ребенок. И он же предсказал матери, что родится мальчик. Сестры у него есть, а брата нет. Пусть мама родит Тамику брата. Мальчик никому не рассказал, что мама носит ребенка. И все чаще оставался с матерью – гладил живот, показывал игрушки, возил по животу машинки. Разговаривал с братом, рассказывая, что его ждет – отец привез цыплят, они смешные, по двору бегают. Кошка котят родила, четырех. Один черный полностью, другой с черными лапками, третий на пирата похож – с черным глазом, а четвертый разноцветный. Самый красивый. Велосипед сломался, но папа обещал починить. Через некоторое время Тамик притащил на зимнюю кухню разноцветного котенка, и они спали на топчане уже втроем, то есть вчетвером. Тетя Рита одной рукой приглаживала вихры Тамика – достались же мальчику такие волосы, тьфу на него, лучше бы девочкой родился, – а другой гладила котенка, названного Жориком. Тамик сопел и обнимал материнский живот с одной стороны, Жорик – с другой. Тетя Рита не спала, боясь повернуться, улечься поудобнее. Утром она открывала дверь кухоньки и выпускала сына с котенком – завтракать, бегать по двору, играть. После чего ложилась спать.

 

Она давно перепутала день с ночью. В ее жизни появились странные ритуалы. Сидела, слушая, когда хлопнут двери ворот – значит, муж уехал на работу. Потом выглядывала в окно, осторожно отодвинув занавеску. Дождавшись, когда во дворе наступит тишина, тетя Рита пробиралась в дом. Она видела, что дочери справляются – двор подметен, полы вымыты, постели заправлены. Тетя Рита пробиралась в комнату Мадины, где стоял книжный шкаф. Доставала книжки, которые хотела почитать на ночь Тамику. Сначала садилась на кровать дочери, потом ложилась – спину ломило. Но не спала, лишь дремала. Если слышала, что кто-то подходит к воротам, собирала книжки, брала что-то из вещей дочери и бегом возвращалась на зимнюю кухню. После чего ложилась и наконец засыпала спокойно, глубоко, положив на грудь Мадинину любимую блузку или засунув под подушку ее платье. Проснувшись, она умывалась, приводила себя в порядок и брала в руки клубок. Все нитки давно были перемотаны по многу раз, все пуговицы перебраны, но тетя Рита знала, что сейчас придет одна из дочерей и принесет еды. Она хотела, чтобы дочь видела ее в привычном состоянии, о чем сообщила бы отцу – мама сидит, все хорошо, да, все еще мотает клубки. Клубки на коленях позволяли скрывать беременность. Вечером прибегал Тамик. И уже через минуту под дверью начинал мяукать Жорик, которого официально оставили жить в доме, рядом с мамой, но котенок не хотел жить в курятнике, а бежал на зимнюю кухню.

Вечером тетя Рита читала Тамику, учила с ним буквы, цифры. Но набегавшийся за день мальчик ждал, когда мама скажет, что пора ложиться. Он плюхался к стенке, обнимал материнский живот рукой и тут же засыпал. Жорик урчал на всю кухню, закинув на живот тети Риты все лапы. Тетя Рита лежала, рассматривая потолок. Она чувствовала, как Тамик глубоко спит. Ощущала его коленки и ступни, тяжелые во сне и легкие, почти невесомые, как у кузнечика тонкие и с виду хрупкие, когда он бегал по двору. Если ребенок в животе пинался со стороны котенка, Жорик слегка выпускал когти и щекотал живот. Если ребенок пинался со стороны Тамика, тот улыбался во сне.

Но никому, тем более маленькому сыну, Мадина не могла признаться, что у нее нет сил на новую беременность. Она не хотела отдавать такую дорогую, жестокую, немыслимую для матери плату – жизнь старшей, самой любимой дочери за жизнь еще не рожденного ребенка. Как не могла прокричать, что не ждала этого «последыша», не хотела его вовсе. И если бы предоставилась возможность обменять этого ребенка в животе на жизнь Мадины, обменяла бы, не задумываясь. Да, так нельзя не то что говорить, даже думать. Мать не может устать от детей, не может не радоваться новой беременности. Тетю Риту никто бы не понял. Она и сама себя не понимала, кляла за подобные мысли, за то, что допускала их в свою бедную, несчастную голову. За то, что, пусть мысленно, дозволяла себе подобный торг – старшую за нерожденного. Тетя Рита, добровольно заперев себя на зимней кухне, придумав себе ритуалы, которые позволяли ей покинуть темницу, знала точно – новый ребенок пришел на смену Мадине. И тогда она решила принять обет молчания. Если она ни слова не произнесет до родов, судьба не потребует от нее других жертв. Если она, мать, онемеет, то больше никто из ее детей не умрет.

Тетя Рита на зимней кухне, мотая ленты и клубки, подписывала договор с судьбой, скрепленный кровью старшей дочери. Жизнь Мадины должна была искупить все грехи рода во всех поколениях. Братья и сестры Мадины, их дети, внуки и правнуки, согласно договору, должны жить долго и счастливо. Выходить замуж, жениться, рожать детей, воспитывать внуков, продолжать род. «Нет, так не пойдет, – возражала тете Рите судьба. – Слишком многого просишь. За одну жизнь – несколько поколений? Ну уж нет». – «Забери меня или моего мужа, если понадобится, – отвечала Рита судьбе, – нашли на нас любые болезни и испытания. Только детей не трогай. Зачем они тебе? Ты забрала лучшую!» – «Тогда я тебя заберу», – предложила судьба. Тетя Рита согласилась, но поставила условие: «Я буду разговаривать с Жориком. Буду читать книжки котенку. Так ведь можно?» – «Странные вы, женщины, никогда вас не поймешь. Зачем тебе говорить с котенком?» – «Надо. Так ты дозволяешь? Я буду воспитывать котенка, пока не умру. Не забирай меня до тех пор, пока не умрет котенок». – «Да ради бога, воспитывай хоть куренка. Ты уже сошла с ума», – согласилась судьба.

Тете Рите удалось подписать договор. Все ее дети выросли успешными людьми. Дочки хорошо и счастливо вышли замуж, и уверенные щиколотки позволили им крепко стоять на ногах, а волевые подбородки – держать дом и семью. Сын Тамик удачно женился. Он не стал отращивать бороду, прикрывая девичью миловидность. Жена из знатного и богатого рода настолько обожала красавца мужа, что никого другого не видела. Тамик тоже любил свою жену Мзию – за бесконечное восхищение, с которым та на него смотрела. Красавица Мзия не растеряла восторга с годами и спустя много лет брака, родив четверых детей, смотрела на своего мужа с таким благоговением, будто или с ума сошла, или и вправду живет с лучшим из мужчин на этой земле.

– Ты мое солнце, – говорил жене Тамик, и Мзия, чье имя означало «солнце», замирала от счастья.

– Это ты мое солнце, – отвечала она и целовала ладонь мужа.

Тамик говорил, что Мзия чем-то неуловимо похожа на маму. Она тоже спит на спине, не поворачиваясь на бок. Любит, когда он обнимает ее живот, неважно, носит она в тот момент ребенка или нет. Тамик принес в дом котенка, и Мзия тут же положила его под бок, как когда-то сделала тетя Рита. Мзия в их большом красивом доме выбрала для себя крошечную комнатку, практически кладовку, куда поставила стол и диванчик. Во время беременностей, болезней Мзия скрывалась в своей комнатушке. Тамик не беспокоил жену, беря на себя все заботы. Но поздно вечером заходил, ложился на диванчик, прижимался к ней. Под дверью тут же начинал мяукать котенок. Тамик про себя называл его Жориком. Мзия назвала Казиком.

– Почему? – рассмеялся Тамик.

– Потому что он урчит, как мотоцикл. Дядя Казик каждое утро заводил свой мотоцикл, и тот тоже так урчал, – объяснила Мзия.

– Тогда уж давай назовем его Басиком или Брусиком, в честь трактора.

– Нет, этот кот не трактор, он мотоцикл, под ухом у меня тарахтит, – смеялась Мзия.

Судьба выполнила договор. Болезни и беды обходили их дом стороной. Муж тети Риты тоже был счастлив. Едва похоронив жену, взял себе новую, с которой жил так счастливо, что все удивлялись.

Да, тетя Рита умерла в тех родах – последних, нежеланных. Она родила мальчика, как и предсказывал Тамик. Если бы она вышла из зимней кухни раньше, если бы поехала в больницу заранее… если бы… Тогда врачи много говорили про то, что такого не должно было случиться. Но муж тети Риты узнал, что его жена беременна, только когда та вышла из зимней кухни и предъявила ему огромный живот. Когда он собственными глазами увидел, как из нее вытекают вода и кровь. Он и в больнице говорил, что его жена не может рожать, она больна чем-то другим. Ведь и года не прошло, как они потеряли дочь. Нет, какая беременность?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru