Маша Агапина Артефакт

Слова-пули

Дед застрял дома.

На дворе будни, а он точно забыл про свою лабу: то грядки полет, то ветки у яблонь обрезает. Косит, пироги печет, полы намывает… И ладно бы сам по себе возился – он и меня припряг! Миша то, Миша сё! И носись целыми днями по его поручениям.

Я написал маме. Думал, это она деда подговорила меня пасти. Но мама удивилась даже больше моего: «Как не в лабе? А он хорошо себя чувствует?» Так разволновалась, еле успокоил.

А сегодня дед вообще взбесился. За завтраком я через окно наблюдал за ним. Сначала он притащил из гаража банки с краской и ящик с инструментами, расставил всё перед домом. Потом приволок стремянку и пластиковое ведерко с валиками и кисточками. Я надеялся, он это все для меня приготовил – занимайся, мол, делом, – а сам наконец-то в лабу отчалит. Поэтому и не торопился. Поиграл в телефон, послушал музыку, посмотрел мамины командировочные фотки: здания с заваленными горизонтами, смазанные пейзажи и всего одно селфи, с которого она подмигивает и улыбается одним уголком рта.

– Мишаня, помогай! – кричит дед с улицы.

Предчувствуя неладное, выбегаю из дома и застаю такую картину: дед, взгромоздившись на стремянку, пытается снять с петель облупившийся ставень. Закусив губу, дергает упрямую створку, а лестница под ним угрожающе скрипит и шатается.

Я подскакиваю и хватаюсь за стремянку, чтобы дед не навернулся.

– Красить пора. – Увидев меня, дед кивает на облезлые стены дома. – Ставни бы снять, чтоб не мешали.

Я вздыхаю так громко, как только могу. Хорошо бы вот прямо сейчас вскочить на велик и уехать домой. За сколько, интересно, я до Холмов доберусь?

– Слезай, – цежу сквозь зубы. – Сам сниму.

Сдался ему этот ремонт! Жил же как-то с облупившейся краской, и ничего.

Смахнув пот со лба, дед потихоньку спускается и уступает лестницу мне. Принимаемся за дело в полном молчании: дед подталкивает створку снизу, а я тяну вверх. Снятые ставни складируем у стены под окнами.

Дед кряхтит и скрипит почище несмазанных петель, а после второго окна объявляет перерыв: усаживается на крыльце и требует принести квасу из кухни. А я не устал, вообще нисколько.

Пока дед отдыхает, я перетаскиваю снятые ставни к забору – их нужно зашкурить перед покраской и заменить проржавевшие крепежи.

– А ты чего не в лабе? – спрашиваю я, пристраивая последний ставень к забору.

Дед отвечает не сразу. Можно подумать, я не вопрос задал, а теорему какую доказать попросил.

– Да вот, решил хозяйством заняться и с внуком побыть. – Он разворачивает кусок полиэтиленовой пленки и принимается укрывать им ставни, даже не глядя в мою сторону.

Тут меня и прорывает.

– Три года тебе никакой внук не нужен был, а сейчас что, совесть заела? – Слова вылетают, как пули. Я, кажется, даже вижу, как они врезаются в дедову спину, дырявят его клетчатую рубашку. Не по-настоящему, конечно, но мне все равно становится страшно.

Дед замирает с пленкой в руках. Медленно поворачивается. Смотрит на меня выцветшими глазами, кивает несколько раз.

– И оправдываться нечего. – Он трет ладонью бородатую щеку. – Правильно ты говоришь, Миша.

Даже не отрицает! Оправдываться, говорит, нечего! Мне хочется исчезнуть, уйти отсюда, но ноги будто приросли к месту и не дают оторваться от земли. В груди плещется что-то нестерпимо жгучее, готовое вот-вот вырваться наружу и затопить все вокруг: деда, Звездный. Меня.

– Когда про Алексея узнал, – снова подает голос дед, – думал, если приеду туда, к вам… придется поверить. Придется признать, что его и правда больше нет. И не смог. Смалодушничал.

Теперь уже дедовы слова-пули больно врезаются в меня. Лава поднимается изнутри, обжигает горло и глаза.

– Я тоже не хотел, – до боли сжимаю кулаки, – не хотел верить, не хотел на ту церемонию проклятую, не хотел никакого прощания! Но я там был!

Перед глазами встает траурный стенд с портретами членов экипажа «Звездного ветра». С фотографий в толстых черных рамках улыбаются знакомые лица. Папа в самом центре. Капитан Алексей Колосов.

Зачем эта черная рамка? Почему никто не подойдет и не уберет отсюда папину фотографию? Он не умер, а пропал! Его нужно искать! Он вернется!

Дедово лицо превращается в размытое пятно. Я не сразу понимаю, что это слезы мешают смотреть. Еле переставляя ноги, подхожу к крыльцу, хватаю велик за руль и качу к калитке. Дед что-то говорит, но я не слушаю. В голове стучит одна только мысль: свалить отсюда поскорее.

Чайка

На самых задворках Звездного, между двумя длинными ангарами, начинается тропинка. Дух захватывает, как на американских горках, когда ныряешь в этот темный узкий проход, а выныриваешь как будто на другой планете. Ветер колышет высоченную траву, и поле похоже на бушующий океан, а вулкан и лес – на далекий берег неизведанного континента.

Закрываю глаза, вдыхаю горький запах трав… И вот мне снова десять, и я несусь через этот зеленый океан покорять новые земли. Ветер сдувает волосы со лба, завывает в ушах, надувает футболку на спине, как парус…

«Богатырь – мой старый друг…» – напевает папа, каждый раз на новый лад. И сейчас, сквозь шум ветра, я снова слышу эту его песенку без начала и конца… Кажется, если открою глаза, то увижу папу, шагающего к подножию.

Богатырь – это не просто гора.

Я совсем мелкий был, когда мы с папой в первый раз пошли вдвоем к вершине. Я быстро устал, начал канючить, проситься обратно.

– Как думаешь, Миш, кто в Звездном самый главный? – спросил папа, чтобы меня отвлечь.

– Дед, конечно, – ответил я, а папа как засмеется!

– Ну, дед – персона важная, тут не поспоришь. – Папа потрепал меня по плечу. – Но все-таки не он тут самый главный.

– А кто же, Степан Андреич? – предположил я. – А нет, знаю: президент! Президент вообще везде главный!

– Это ты здорово сообразил, друг, – похвалил папа. – И все-таки…

Так мы и дошли до вершины: папа меня отвлекал от нытья, а я радостно нес всякую околесицу. И уже на самом верху, когда увидел долину, лес, Звездный и, как мне тогда показалось, всю планету, я вдруг… даже не понял, а как будто вспомнил. Вспомнил то, что всегда знал, но почему-то забыл.

– Богатырь, пап! Он тут самый главный! – завопил я, стараясь перекричать завывающий в ушах ветер.

Папа ничего не ответил, а просто прижал меня к себе крепко-крепко, и я догадался: теперь правильно.

Велик подскакивает, руль вырывается из рук, и я резко торможу, чудом не перелетев через колесо. На кочку наехал, похоже.

Солнце стоит над вулканом, слепит глаза. Щеки стянуло соленой корочкой.

Богатырь – гора невысокая, с широким основанием, пологими склонами и как будто отломанной вершиной. «Коренастый», – сказала как-то про него мама. Да, такой и есть.

Ни разу не поднимался на вершину один. Попробовать?

Недалеко от подножия замечаю в траве белые шарики. Цветы? Никогда здесь таких не видел. Подъезжаю ближе и понимаю, что ошибся: никакие это не цветы – в траве застряли комочки бумаги.

Слезаю с велика, поднимаю один и разворачиваю: бумажка исписана какими-то каракулями. Смотрю по сторонам и наконец замечаю: всклокоченные волосы, сгорбленные плечи. В высокой траве сидит парень и сосредоточенно что-то пишет, низко склонив косматую голову над тетрадкой или блокнотом. Постарше меня, кажется… Ему что, никто не сказал, что тут заповедная зона?

– Эй! – зову я.

Ноль внимания.

Подбираюсь поближе. Может, он в наушниках, не слышит? И тут парень выдирает очередной лист, комкает его и швыряет не глядя в мою сторону. Ну это вообще ни в какие ворота.

Подхожу и встаю прямо перед ним:

– Слушай, ты бы не разбрасывал тут свои бумажки…

Я, конечно, не прирожденный дипломат, но ссориться не собирался, просто хотел объяснить, что мусорить здесь нельзя. И даже договорить не успел.

Парень вскакивает – он выше меня и гораздо шире в плечах, – выхватывает из моих рук листок, рвет его на мелкие кусочки и раскидывает вокруг.

– Ты совсем больной?! Прекращай, говорю! – ору я и хватаю громилу за запястья.

Держу не крепко, но лохматый тут же начинает дергаться, как будто его током бьет, и орать – прямо как чайка! Нет, серьезно, очень похожий звук: высокий, прерывистый и резкий, аж уши режет. Такой здоровый, а визжит, хотя спокойно может освободиться! Я ничего не понимаю и на всякий пожарный отпускаю его. Парень тут же разворачивается и несется через поле к складам, нелепо размахивая руками и продолжая вопить. Огромная лохматая чайка.

Когда он оказывается у ангаров, на тропинке появляется девчонка. Не обратив на нее внимания, верзила ныряет в проход. Девчонка кричит что-то ему в спину, а затем поворачивается в мою сторону. Так мы и стоим какое-то время, глядя друг на друга через поле, а потом она, сердито махнув высоким хвостом, уходит.

Хорошенько разглядеть ее не получилось – слишком далеко, но по скрещенным на груди рукам и по тому, как она чеканила шаг, когда уходила, понятно, что приговор мне вынесен неутешительный. А я вообще-то ничего плохого не сделал! И пусть сами теперь по всей долине свои бумажки собирают.

Раньше в Звездном, кроме нас с папой, гостей почти не бывало, а теперь – пожалуйста: пускают кого попало. Таким макаром скоро и от вулкана ничего не останется.

Ехать на вершину больше не хочется. А дома – дед. Ну и куда мне отсюда деться? Тут ведь как в тюрьме! Как же домой хочется…

Домой

Через КПП проезжаю без проблем: машу рукой зеркальному окошку в будке охраны, и ворота разъезжаются. Так просто, даже странно. На удачу ведь попробовал.

А потом просто еду вперед, дорога-то одна. Пару раз оглядываюсь на ходу, но никто остановить меня не пытается, ворота уже закрылись. Только Богатырь с потерянным видом выглядывает из-за сверкающего на солнце Купола.

За два часа без остановки отмахиваю порядочно. Ну и глухомань же тут – ни людей, ни машин. Из разнообразия только смена пейзажа: лес, поле, лес, поле…

Еще немного, и до Холмов доберусь. А оттуда – домой! Вот только вещи все в Звездном остались и денег на билеты нет… Зато телефон с собой, куплю онлайн! Денег на карте хватит и на поезд и на еду. Ключи от квартиры у соседки, тети Ани, – она приходит цветы поливать, пока нас нет.

Здорово складывается! Даже в горочку ехать легче стало!

Мама, конечно, расстроится. Но что она сделает? Не прилетит же из Сингапура мозги мне вправлять. Успокою ее как-нибудь.

Представляю, как захожу домой, а там все точно, как было в день отъезда. Уезжали второпях: мамин самолет и мой поезд – в один день. В коридоре у зеркала осталась стопка неразобранной почты, под банкеткой – скейт с грязными колесами. На диване в гостиной – наспех выложенные из маминого чемодана вещи: она перед самым выходом испугалась, что будет перевес. Кухонный стол заставлен цветами: мы их туда из комнат перенесли, чтобы тете Ане было проще поливать – все разом. В моей комнате «легкий бардачок», по-маминому – это когда «вещи не свисают отовсюду, как лианы в джунглях, и даже пол местами видно» (а по мне, главное – знать, где что лежит).

Дома будет лучше. Подумаешь, один! Не маленький, смогу о себе позаботиться: и в магазин схожу, и приберусь, и приготовлю чего-нибудь. Мы с папой в походе даже суп варили на костре! А дед пусть и дальше тут сидит.

«Не скучай. Прилечу – рванем в Звездный на все лето!» – звучит в голове папин голос. Я жму на педали. Ветер сильнее завывает в ушах, но голос не умолкает: «Маму с дедом береги. Уговор, дружище?»

Я пообещал. А ты поклялся, что время пролетит с третьей космической – я и не замечу, как ты вернешься.

Мысли наскакивают друг на друга. Как их прогнать? Чтобы совсем их не было, чтобы стало тихо!

Дорога снова идет в гору. Я наваливаюсь на руль, кручу педали изо всех сил. Горло дерет, легкие в огне, голова сейчас взорвется. Ну и пусть! Пусть я взорвусь!

Кручу, кручу, кручу, пока ноги не перестают двигаться. Разом – щелк! – и отключаются, будто батарейки сели. Икры скручивает, точно их выжимают, как мокрое полотенце.

Дорога летит на меня, мелкие острые камешки блестят на солнце.

По обе стороны от большака разлеглись поля. Ветер гоняет волны по высоченной траве, создавая белый шум. Небо густо-оранжевое – закаты здесь нереальные, как на фотках из инета. Запах нагретой земли лезет в нос.

Я сижу на обочине, велик валяется рядом. Ноги и руки дрожат, разодранное плечо щиплет.

Далеко впереди ухабистый большак упирается в горизонт; за ним – Холмы… А в другой стороне дорога поворачивает, огибая лес, – Звездного отсюда не увидеть. Даже верхушка Богатыря затонула в облаках.

Я один.

Все мы – мама, я, дед, даже папа, – как звезды в Галактике. С Земли кажется, что они рядом друг с другом, а на самом деле между ними миллионы, миллиарды километров. А до некоторых вообще не добраться, никак.

Я ненавидел, когда он улетал. Мама волновалась, начинала скучать заранее. И одновременно радовалась, потому что радовался он, наш космический фанат.

Космос для него был важнее всего. Важнее меня. Иногда казалось, что он улетал еще до старта. И не боялся не вернуться. Боялись только мы.

«Смалодушничал», – сказал про себя дед. Я в курсе, что это слово значит, наша классная его вставляет, куда только можно. Малодушие – это типа слабость характера. Трусость.

Получается, я такой же, как дед? Но разве трусость – хотеть, чтобы все было как раньше, чтобы хоть на секундочку перестало болеть?

А мама? Ей разве не хочется?

Вот она сжимает мою руку на церемонии прощания, а я представляю, как сбрасываю на пол фотографии в толстых черных рамках. И топчу, топчу, топчу их!

Она вытаскивает меня из шкафа, заставляет считать: шестью семь, девятью восемь, четырежды шесть… А я ору и колочу ее куда попало.

Мама складывает папины вещи в чемодан, пока я вою на полу. Засыпает, сидя возле моей кровати. А я думаю, что лучше бы она улетела вместо него.

Она названивает деду, уговаривает приехать к нам. Потом умоляет меня съездить в Звездный, приносит билеты. Я рву их на мелкие кусочки.

Она таскает меня к психологу, уговаривает вернуться на спорториентирование…

«Миш, поговори со мной!» Я молча захлопываю дверь перед ее лицом. Снова и снова.

Мы провалили свои миссии, пап. Оба облажались.

Внутри бродит мерзкая муть, но думать я больше не могу. Мысли свело, как недавно мышцы. Поднимаюсь, разминаю ноги-деревяшки. Колени до конца не разгибаются – дальше придется пешком.

Богатырь вынырнул из облаков, смотрит.

Скройся, и так паршиво!

Не успеваю и ста метров пройти, как слышу рев и скрежет. Из-за поворота мне навстречу вылетает стимпанковский дракон в оранжевых лучах закатного солнца. Только вместо огня и дыма он извергает пыль.

Дракон тормозит у обочины.

Дверь распахивается, из уазика выскакивает дед: рубашка выбилась из брюк, борода торчит в разные стороны. Смотрит, будто кого-то другого ожидал увидеть, а тут я.

– Миша, – зовет дед.

Видеть его таким невыносимо, и я вру:

– Я катался просто.

– Так и я… – Дед кашляет в кулак. От пыли, наверное. А потом говорит: – Покатили домой, что ли?

Капсула времени

Деда удалось-таки сплавить в лабу. Пришлось, конечно, пообещать, что без его ведома в Холмы я больше не рвану и сам чего-нибудь по дому поделаю. Как же он обрадовался! Засуетился, засобирался. В последний момент, правда, чуть заднюю не включил.

Я сижу на крыльце, делаю вид, что книжку читаю, а сам жду, когда дед уйдет. Уже раза три он на полдороге назад поворачивал: то чистый халат забыл прихватить, то лопата у забора не так стоит, то грядки проверить срочно надо.

– Может, начнем красить, а? – Толкнув калитку, дед снова останавливается. – В лабораторию завтра схожу, успеется.

– Нет уж, сначала надо с этим кошмаром разобраться. – Тычу пальцем в калитку. – От такого визга и Богатырь проснуться может.

Дед дергает дверцу туда-сюда, как будто только заметил невыносимый скрежет, и качает головой.

– Твоя правда, Мишаня.

– Еще мне почитать надо. Показать, сколько нам на лето задали? – Трясу телефоном над головой. Аргумент для деда железный, он понимающе поднимает брови и кивает. Дед ведь старой закалки, из этих, которые: «Учиться, учиться и еще раз учиться!»

– И то правда, занимайся. – Дед бочком протискивается в калитку, хотя визга от этого ничуть не меньше. – Вечерком, может, дров поколем…

Дома я заваливаюсь на диван с телефоном. Раз дед в лабу ушел – это надолго, до вечера десять раз успею хозяйством заняться.

Время за играми пролетает незаметно, а инет-то хоть и скоростной, но не безлимитный – надо экономить. Так что к обеду приходится изобретать новое занятие, и я вспоминаю про велик. Масленка у деда наверняка найдется.

Замка на гараже отродясь не было, тут и дома-то мало кто запирает. Берусь за ручку и дергаю Бородину. Она чуть приоткрывается, но дальше не идет, застряла. Рассохлась, что ли?

Полоса света с улицы падает на пол – доски в темных пятнах машинного масла и брызгах краски. В солнечном луче кружатся золотистые пылинки.

Всё тут, кажется, как всегда. Слева у стены – садовый инвентарь: грабли, лопаты, ведра всякие. С другой стороны, на полках самодельного стеллажа во всю стену, расставлены банки с краской, бутылки с растворителем, пара канистр с бензином, коробки с гвоздями, разные запчасти для машины. Целый склад, короче.

Я протискиваюсь внутрь. Прохладно, пахнет смесью бензина, смолы, пыли и ржавчины. В животе ухает. Так бывает, когда несешься с горки на велике, а в самом низу подскакиваешь на неровности и отрываешься от земли. Секунду пространство вокруг рябит, как картинка в старом телике, и я вдруг отчетливо вижу папу в тени у дальней стены гаража. Он стоит боком ко входу и разглядывает что-то на одной из полок. На нем красная кепка NASA козырьком назад. И я готов поклясться, что это никакие не воспоминания – это происходит сейчас.

Я шумно втягиваю воздух. Папа поворачивается ко мне, подмигивает и кивает на стеллаж. Темно, я не вижу, на что он показывает.

Это все не по правде, конечно. Папы здесь нет. И кепка висит дома на вешалке, я только что мимо нее проходил. Я знаю. Знаю и все равно иду к нему и зову:

– Пап?

Но он уже исчез.

Меня начинает трясти, аж зубы стучат. Я разворачиваюсь, чтобы уйти поскорее, и натыкаюсь на деревянный ящик с инструментами. Масленка с длинным металлическим носиком лежит сверху.

Бывает, когда болеешь, ломит все тело, даже кости. Вот и у меня сейчас так же ломит где-то внутри.

Мама как-то сказала, что люди по-разному переживают душевную боль. Кто-то плачет, кто-то замыкается в себе, кто-то уходит с головой в работу.

– А как правильно? – допытывался я.

– Не знаю, Миш, наверное, «правильно» для каждого свое. Главное – не забывать о тех, кто рядом. И не забывать жить. Со временем всегда становится легче.

Сказочки все это. Ну про время, что оно лечит. Чушь. Сколько должно пройти времени, чтобы забыть самого близкого человека на свете? Десять лет, двадцать, сто?

За спиной раздается скрип, и я аж подскакиваю на месте. Калитка, как будто только и ждала моего внимания, открывается с протяжным скрежетом. И тут я обнаруживаю, что сижу перед великом, перевернутым вверх колесами. Цепь смазана, блестит. Пальцы черные от масла. А я и не заметил, как все это проделал.

В уши снова втыкаются иголки – как же истошно скрипит эта дурацкая дверь! Болтаю масленкой возле уха: должно хватить.

Рискуя оглохнуть, смазываю петли. Чищу пружину от ржавчины, подбиваю вылезшие из штакетин гвозди и меняю раскрошившуюся резинку уплотнителя – приходится вырезать кусочек из старого садового шланга.

Результатом я доволен, а главное – внутри уже не так паршиво. Чего бы еще поделать?

Слева от дома сплошные посадки. Яблони, сливы, грядки со всякой зеленью, в металлических бочках, заполненных грунтом, укрытые пластиковыми канистрами, растут огурцы. Видно, что за садом дед ухаживает: трава скошена, стволы деревьев в белых носочках – побелены известью от вредителей. Сорняков, правда, куча, но в грядках возиться – вот уж нет.

Из-за макушек деревьев выглядывает Богатырь. Подцепил вершиной небольшое облако и держит, уговаривает: давай поболтаем, а то скучно. Я отворачиваюсь, запинаюсь обо что-то и лечу на землю. От неожиданности не успеваю даже сгруппироваться: вместо того чтобы на бок упасть, по-глупому выставляю вперед ладони. В запястьях хрустит. Хорошо тут земля, она мягкая, а на асфальте вот так шмякнись – можно и руку сломать.

Сажусь и с досады пинаю ящик с инструментами. Виновник моего позора даже не двигается с места, только звякают гвозди в металлической коробочке от леденцов. И меня словно дергает током: железная коробка! Из-под печенья! Напрочь забыв о саднящих ладонях, подрываюсь и хватаю лопату, воткнутую в землю возле забора.