Маша Агапина Артефакт

Серия «#Самиразберёмся»

Художник Юлия Королькова

© Маша Агапина, 2027

© Королькова Ю. Ю., иллюстрации, 2027

© Макет, оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2027

Пролог

Три года назад…

Первое сообщение от экипажа грузового корабля «Муромец» миссии «Звездный ветер» в непосредственной близости к точке Лагранжа L2 системы Марс – Фобос.

Время отправления: 00:01:49 по Москве.

«Звездный ветер» – Земле: Внимание! Наблюдаем аномальную активность в зоне L2. Область не визуализируется. Высылаю данные приборов. Запрашиваю разрешение на запуск зонда.

Время отправления: 00:57:59 по Москве.

Земля – «Звездному ветру»: Запуск зонда разрешен. Приказ докладывать о происходящем с максимально возможной частотой.

Последнее сообщение от экипажа грузового корабля «Муромец» миссии «Звездный ветер» в непосредственной близости к точке Лагранжа L2 системы Марс – Фобос.

Время отправления: 03:07:17 по Москве.

«Звездный ветер» – Земле: Запуск зонда спровоцировал всплеск активности исследуемой области. Визуализируется как овальный обруч света с уходящим внутрь тоннелем. Пробуем делать снимки.

03:55:37 Земля – «Звездному ветру»: Экипаж, доложите обстановку…

04:43:12 Земля – «Звездному ветру»: Экипаж, доложите обстановку…

05:32:49 Земля – «Звездному ветру»: Экипаж, доложите обстановку…

Ссылка

Несправедливо! А реакция на несправедливость у моего организма безотказная: сердце стучит, челюсти сжимаются, в животе ворочается жгучая лава.

«Злиться на нас с мамой – последнее дело, дружище. Что бы там ни было, мы всегда на твоей стороне», – так папа говорит, но попробуй совладай с собой, когда едешь в ссылку на все лето. И куда? В жуткую глухомань – вечность на поезде и еще двенадцать часов на автобусе!

Наукоград Звездный расположен в долине потухшего вулкана по имени Богатырь. Место красивое, если не обращать внимания на контрольно-пропускной пункт при въезде и здоровенный бетонный забор. Звездный огорожен не весь: на севере его охраняет вулкан. А от его подножия на восток и запад тянутся труднопроходимые леса. Далеко в дремучих зарослях и заканчиваются серые плиты ограждения. Мы с папой так ни разу и не добрались до последней плиты.

Живут и работают в Звездном ученые-физики. Правда, чем конкретно они занимаются, знают разве что они сами – все проекты засекречены…

Все лето я проторчу в заточении среди повернутых на науке стариков, которые носятся со своими тайнами, как Голлум с кольцом. Веселенькие каникулы!

Мама с дипломатическим корпусом будет разъезжать по миру аж до конца августа, а мне с ней нельзя. Она недавно синхронным переводчиком в Министерство иностранных дел устроилась, и это ее первая серьезная командировка. Мне из-за этой командировки пришлось даже ОГЭ досрочно сдавать.

Тут и велик не спасет: не целыми же днями кататься. Да и погода в тех краях переменчивая. Как говорит мама: наилучшие условия, чтобы осилить весь список чтения по литературе на грядущий десятый класс. И уж конечно, она проследила, чтобы я скачал «Войну и мир», «Преступление и наказание» и еще кучу всего, даже из необязательного списка… Жуть!

В автобусе душно. Я сижу на солнечной стороне прямо у окна. Короткая пыльная шторка от пекла не спасает. Мозги плавятся.

Накрываюсь с головой джинсовкой и проваливаюсь в горячий, липкий сон, в котором вижу Звездный в мельчайших подробностях. От ворот до складов на задворках.

В самом центре городка, вокруг пустой круглой площади, стоят лаборатории из красного кирпича. По обе стороны от корпусов выстроились в две параллельные линии дома с небольшими участками, где живут местные. Рабочая часть отгорожена от жилых двумя дугообразными аллеями, Липовой и Березовой. А на задворках – два длиннющих складских ангара.

Дедов дом стоит с самого края: поворачиваешь от КПП направо, и – вот он! – выглядывает из-за забора. Большой, зеленый и нарядный: у него ажурные ставни на окнах.

– Эй, парень, ты там живой? – Мужик из соседнего кресла трясет меня за плечо, джинсовка сползает на колени. – Скоро уж приедем.

Мычу в ответ, а глаза не открываются. Я застрял на самом краешке сна: картинки продолжают мелькать перед глазами. Отмахнуться бы от них, как от настырных, почуявших сладкое пчёл, но меня парализовало, вплавило в колючую обивку кресла, и сил сопротивляться нет.

Раньше мы часто к деду ездили, почти каждый папин отпуск. И по праздникам тоже. Мама злилась: можно ведь и на море поехать, и новые города посмотреть. А нам с папой был нужен только Звездный. Мы и за грибами в лес ходили, и в настоящие походы на вулкан – с палаткой! Ставили ее в кратере у озера, полночи жгли костер, пекли картошку в горячих углях и смотрели на звезды.

Да и в доме вечно находилось чем заняться: то забор починить, то крышу подлатать, то рамы покрасить. Папа меня всему научил, даже половицы править. А вечерами было так здорово лежать на теплой печке, пить чай с баранками и слушать папины с дедом разговоры про физику, космос и Вселенную…

Но все это было давно. Кажется, в другой, чужой жизни. А сейчас, без папы, что мне там делать, в этой глуши? Деду, кроме его лаборатории ненаглядной, ничего не надо – он там с утра до ночи пропадал, даже когда мы в гости приезжали.

Автобус поворачивает, солнце уходит на другую сторону. Кто-то догадывается открыть люк в потолке, и в салон врывается свежий воздух. Сквозняк холодит щеки, прогоняет остатки сна.

Три года я не был в Звездном. С тех пор, как с папой это случилось. Дед звал погостить, но я не мог туда вернуться.

К нам в город дед тоже не приезжал ни разу, хоть мама и звала его без конца. Но разве он бросит свою науку?

Мама думает, дед рад, что я приеду. А я уверен, что он в ужасе от перспективы развлекать внучка все лето. Ему же работать надо!

Машина времени

Рейсовый автобус идет до небольшого городка Холмы, что в сотне километров от Звездного. Дальше – на дедовом уазике модели 469, который папа с нежностью зовет старой колымагой.

Замечаю их сразу: уазик припаркован у обочины, а дед, заложив руки за спину, стоит на единственной разбитой остановке у поворота на Холмы. Вытянув шею, заглядывает в окна автобуса – меня высматривает, – и я сползаю пониже на сиденье.

Автобус не успевает затормозить, как пассажиры уже вскакивают с мест: суетятся, достают с верхних полок сумки, свертки, пакеты. Я жду, пока останусь в салоне один, не спеша стаскиваю сумку, закидываю за спину рюкзак и плетусь по узкому проходу.

Дед топчется возле передней двери. В своей любимой рубашке в клетку, с коротким ежиком седых волос и белой, аккуратно подстриженной бородой. Странно: он вроде такой же, как всегда, а вроде и совсем другой. Как будто чужой. Так, наверное, бывает, когда очень долго не видишься с человеком.

Я спрыгиваю с подножки и протягиваю деду руку.

– Ну, здравствуй, Михаил! Я уж было подумал, что ты по дороге от автобуса отстал! – Дед улыбается, крепко пожимает мою ладонь, а потом вдруг стискивает меня в объятиях.

От деда знакомо пахнет старым домом, книгами, овсяным печеньем и крепким сладким чаем из закопченной алюминиевой кружки. Внутри жгутом скручивается тоска. Папа пахнет совсем по-другому – горьковато-дымным одеколоном. Мне всегда казалось, что так и должен пахнуть космос.

Дед отпускает меня и, хлопнув по плечу, качает головой:

– Ты посмотри, уже и меня перерос!

Натягиваю улыбку, а по спине бегут противные мурашки. Раньше при встрече дед садился передо мной на корточки и удивлялся, как я вымахал. А теперь это правда: может, всего на пару сантиметров, но деда я перерос. Весной был метр семьдесят девять, почти как папа.

– Вся твоя поклажа? – спрашивает дед, взвешивая в руке спортивную сумку в черно-желтую полоску.

– Велик, – киваю на автобус. Возле открытого багажного отделения еще толпятся пассажиры. – Пойду заберу.

С запахами так: они берут и без спроса откидывают тебя в прошлое. Если б я захотел изобрести машину времени, серьезно изучил бы вопрос о работе обонятельных центров мозга. Уверен, смысл в этом есть.

Обычно я могу это контролировать. Нужно просто сосредоточиться, таблицу умножения вспомнить, например. Но срабатывает не всегда.

В салоне уазика жарко. Густо пахнет бензином и маслом, виниловой обивкой продавленных сидений, пылью с дороги. Все внутри меня сжимается. Я не успеваю ничего сделать. Воздух застывает, свет становится желтоватым и мерцающим. И появляется ощущение, как будто падаешь во сне. Началось!

Лето. Папа смеется и что-то рассказывает деду, закидывая в багажник наши вещи. Потом прыгает за руль и подмигивает мальчишке в синей футболке с желтой ракетой на груди. Этот мальчишка – я.

Дед помогает мне забраться в кабину, я хватаюсь за черную баранку и ерзаю на папиных коленях. Нетерпение зудит внутри, и я со всей силы давлю ладонями на руль, как будто машина от этого поедет.

– Готовы? – спрашивает папа.

– Готовы! – отвечаем мы с дедом, а потом втроем кричим: – Поехали!

Папа выжимает сцепление и поворачивает ключ зажигания. Уазик неохотно кряхтит, а я ему помогаю: брунькаю и вжунькаю так, что слюни летят во все стороны.

Мотор ревет – дед завел машину, – и видение пропадает. Я и хочу и не хочу, чтобы оно заканчивалось. Не хочу, потому что по-другому мне папу не увидеть. Не почувствовать, словно он и правда рядом.

Если дед и заметил что, виду не подал. От мамы-то не скроешь – она тут же сечет, когда я вот так замираю. Берет меня за руку, заставляет считать.

Первый раз это случилось после церемонии прощания (типа похорон, только без гробов). В огромном зале с дурацкими колоннами люди с одинаковыми лицами, в одинаковых черных костюмах долго говорили о том, как много папа и его команда сделали для науки и страны. Скоро слова смешались в бессмысленный клубок, и я перестал слушать.

Мама постоянно смахивала слезы и больно сжимала мою ладонь.

А потом мы вернулись домой, и я потихоньку залез в папин шкаф. Всегда любил там сидеть и представлять, что лечу в космическом корабле через непроглядную черноту космоса.

В шкафу было темно, тихо и пахло папой. Тогда-то обонятельная машина времени и сработала. Меня отбросило в день, когда мы с папой ходили в кино на «Стражей Галактики». И это не было похоже на сон – вообще нисколечко. Все было реально, по-настоящему.

Мы сидели рядом в темном зале, жевали попкорн, соленый вперемешку с карамельным. Папин свитер колол мне щеку. А когда Питер Квилл начал танцевать под эти свои древние песни, папа толкнул меня легонько плечом и тоже стал пританцовывать прямо в кресле.

Я жутко перепугался. И мама тоже. Я орал, звал папу, и она решила, что у меня припадок какой-то.

После того случая мама убрала все папины вещи в старый чемодан и задвинула его под кровать. Но иногда, когда ее нет дома, я достаю этот чемодан. Чаще всего просто сижу рядом. А бывает, открываю. И каждый раз меня уносит в разные моменты в прошлом. В наши с папой моменты.

С того первого раза я научился это контролировать. Более-менее. По крайней мере, теперь меня эти скачки не пугают. Вот только возвращаться всегда больно. Болит где-то глубоко, за ребрами, словно там дыра, которую снаружи не видно.

Звездный

Дед заруливает в Холмы за продуктами, в Звездном-то магазинов нет. А потом мы сворачиваем на проселочную дорогу, и дед останавливает машину посреди ухабистого большака. Он подмигивает, кивает на руль – уступает мне место водителя. Я отнекиваюсь. Настроение не то, да и вообще.

– Староват я для этих ям – еле сюда доехал. Уважь старика-то, – уговаривает дед.

И я сдаюсь. Сажусь за руль. Завести уазик получается только с третьей попытки.

– Свечи надо бы просушить, – качает головой дед. – Сырость у нас сам знаешь какая бывает.

Погодка тут та еще, это точно. Вот светит солнце, а потом вдруг подует ветер, и не успеешь оглянуться, как притащится туман и зальет всё вокруг молоком. А то неделю дождь стеной, а потом – бац! – и начнется такая жара, что, кажется, солнце вот-вот растопит вулкан Богатырь как свечку.

Дорога разбита в хлам: уазик бросает из стороны в сторону, руль вырывается из рук. В кабине шумно – мотор ревет, как доисторическое чудище, и мы с дедом почти не разговариваем.

– Левее, левее бери, – изредка командует он на особенно неровных участках, когда мы подскакиваем на сиденьях, почти касаясь макушками крыши.

Недалеко от КПП снова меняемся местами. С трудом отцепляю пальцы от руля – руки от напряжения трясутся, как после занятий на турнике. Но вообще было здорово, где еще так погоняешь.

Дед выглядит жутко довольным.

– Ну, авось не заскучаешь с дедом-то, а? – смеется он.

Я выдавливаю улыбку. Мама про такую говорит: улыбка Джокера – фальшивая насквозь. Вряд ли она доложила деду о моих протестах и нежелании ехать сюда, но он человек неглупый, ученый как-никак, мог догадаться.

Дед поднимает руку, приветствуя кого-то за зеркальным окошком охранной будки, и новенькие автоматические ворота цвета хаки разъезжаются в стороны. А раньше не было тут никакой будки: сигналишь и ждешь, ждешь, ждешь, пока охранник вручную растащит здоровенные воротины.

Мы въезжаем, и я не верю своим глазам. Это – Звездный? Пока ехали, я и не заметил ничего – высматривал рытвины на дороге…

Над лабораториями завис сверкающий инопланетный корабль. Нет, никакой не корабль – это здание. Современное, с полукруглой стеклянной крышей. Не небоскреб, конечно, но в окружении старых корпусов, да еще и на фоне Богатыря, оно выглядит так, будто попало сюда по ошибке. Сбой в матрице.

Я прилипаю к лобовому стеклу:

– Что тут у вас случилось?

– Прогресс, Миша, до нас добрался, вот что, – вздыхает дед.

Вместо того чтобы свернуть к дому, он ведет уазик вперед, к лабам.

Петляя между корпусами, дед рассказывает, что Многофункциональный центр, или Купол, как его тут прозвали, достроили год назад. Тогда же начали ремонтировать корпуса и дорожки проложили.

Только теперь замечаю на некоторых лабах вывески с номерами и новенькие стеклопакеты; асфальт вместо щебенки, а по обочинам – невысокие фонари с круглыми плафонами и коваными завитушками…

– В Куполе лаборатории открыли, все современное – по высшему разряду. А еще библиотеку, кинотеатр. Даже бассейн будет в цоколе. Наверху обсерваторию обещают оборудовать, – докладывает дед, подъезжая к сверкающему зданию. – Любуйся.

Он паркуется напротив Купола, откидывается на сиденье и объясняет, что так в Звездный пытаются привлечь молодых ученых.

– От нашей-то шайки-лейки уж мало кто остался. Кто на пенсию ушел, а кто… – Дед замолкает. Сцепив пальцы, кладет руки на руль и смотрит на Купол. Но мне кажется, что видит он что-то совсем другое.

Я не могу даже пошевелиться, не то что из машины выйти. Сижу и вспоминаю, как мы с папой гоняли мяч по пустой площади, пока дед, как обычно, задерживался в лабе. Это место, окруженное трехэтажными кирпичными корпусами, полными научных тайн, всегда казалось мне особенным. И сейчас, глядя на Купол, я не понимаю, что чувствую: разочарование, злость? Ведь это было наше с папой место.

Интересно, как бы папа отреагировал на перемены в Звездном? Скорее всего, порадовался бы. Он мне как-то рассказал про один научный эксперимент, который длился целых двенадцать лет: биологи выяснили, что бактерии, помещенные в неизменную среду, продолжают меняться из поколения в поколение. Развиваются, образуют новые виды и даже переходят на другой тип питания. Вокруг них ничегошеньки, считай, не происходит, а они все равно меняются, да еще как! «Представь, Мишка: эволюция не останавливается ни на секунду ни при каких обстоятельствах! Все в мире бесконечно меняется, движется вперед, и это прекрасно!» – восхищался папа.

Вот только когда появляется что-то новое, старому приходится уходить – для него просто не остается места. И меня это, если честно, пугает до чертиков.

– Ну, ладно, поехали домой. Отдохнешь с дороги. – Глянув на меня, дед заводит машину. – У нас тут, кстати, и ровесники твои есть, познакомишься.

Комната

Из-за забора выглядывают кроны старых яблонь, сливы и вишни. А еще – высоченная береза, которую бабушка посадила, когда они с дедом только поженились. Дед рассказывал, что саженец был чахлый, больше похожий на прутик, чем на дерево. А вымахала такая громадина – взрослый не обхватит!

В дедовом альбоме есть фотография: высокий кудрявый парень обнимает за плечи худенькую девушку в косынке и белом платье. Это, конечно, дед с бабушкой, а за ними – бревенчатый дом, так не похожий на тот, к которому я привык. А ведь это тот же самый дом! Под деревянной обшивкой прячется сруб, который для деда сложил его друг: сам выбрал и заготовил древесину, своими руками собрал, а потом разобрал для перевозки. Сруб этот везли сюда, в Звездный, через всю страну: на машинах, паромах и даже на поезде. Настоящее безумие! Куда проще было здесь, на месте, срубить его – вон сколько леса вокруг.

– Почему же тут не срубили? – спросил я, когда впервые услышал эту историю.

– Ох, Миша, – начал дед, – как тут объяснишь?

– Это, Мишка, называется дружба. Настоящая! – закончил за деда папа, подмигнул и взъерошил мне волосы.

Я тогда не понял, при чем тут дружба, а сейчас думаю: каково это, когда кто-то готов ради тебя на такое?

Бетонная площадка перед гаражом, на которой дед паркует уазик, местами раскрошилась, из трещин торчат пучки травы. На самом деле никакой это не гараж – туда даже уазик не помещается. Обычный деревянный сарай, а название – так, для солидности. Папа с дедом построили его не на участке, а рядом, потому что дедов дом крайний и место за забором ничейное.

Пока дед копается под капотом, я вытаскиваю из багажника велик и вожусь с заевшим складным механизмом. Потом дед достает мою спортивную сумку, пакеты с продуктами, и мы идем к дому. Тут-то я и замечаю этот… упадок, что ли.

Забору будто зубы повыбивали – там, где не хватает штакетин, зияют темные узкие щели. Калитка визжит как потерпевшая и закрывается неплотно.

За деревьями-то я не разглядел, но теперь, вблизи, вижу, что изменился и дом: с фасада облезла зеленая краска, облупились белые резные ставни – дед их сам смастерил, когда папа был еще маленьким.

Звездный унесся в будущее, а дедов дом за ним не успел. Застрял в прошлом. И время тут же принялось его уничтожать, пожирать, как жук-короед старое дерево.

В животе противно заныло.

Дед медленно идет к крыльцу, а я, застыв с великом у калитки, смотрю ему в спину. Всегда подтянутый, широкоплечий, энергичный и ужасно занятой профессор физики – вот каким я его помню. А сейчас… Кто это? Плечи опущены, плетется по скрипучим ступеням. Когда он успел так постареть?

Хочется зажмуриться и исчезнуть, перенестись отсюда куда-нибудь – не важно куда.

Без папы все стало другим, даже Звездный.

Дед уходит в дом. Я ставлю велик у крыльца, достаю из рюкзака насос и набор ключей: регулирую седло, затягиваю руль, подкачиваю шины. Небольшую сумку с инструментами пристегиваю к раме. Цепь бы смазать, вот только масленку я с собой не взял.

В дом идти совсем не хочется, но дед уже раз десять выглянул посмотреть, где я и что делаю. Боится, что ли, что сбегу?

Поднимаюсь на крыльцо. Раньше ступеньки были высоченными, а теперь я спокойно через две перешагиваю.

Задерживаю дыхание и распахиваю тяжелую дверь, обитую изнутри войлоком для тепла. Замираю на пороге.

Внутри чистота и порядок: на полу в прихожей ни пылинки, обувь стоит рядком на коврике слева от двери. У деда всегда так – каждая вещь на своем месте.

Легкие начинает жечь, я вдыхаю и сразу начинаю считать: трижды семь – двадцать один, семью восемь – пятьдесят шесть…

Интересно, куда бы меня сейчас унесла обонятельная машина времени?

А потом я вижу ее. На вешалке в углу, рядом с дедовой ветровкой. Красная кепка с логотипом NASA, которую папе сто лет назад подарил американский астронавт. Папа носил ее здесь не снимая… Засохшие капли зеленой краски на козырьке с тех пор, как мы вместе красили дом крайний раз. Я прокрашивал кисточкой между досок, где валик не захватил, а папа придерживал стремянку. Мы тогда оба знатно извозились в краске, и дед нас за это прозвал зелеными человечками. Неужели кепка так и провисела здесь все три года?

Я отворачиваюсь и сбрасываю кроссовки. На негнущихся ногах иду через прихожую и останавливаюсь в коридоре, возле первой двери справа.

Папина комната. Рядом стоит спортивная сумка с моими вещами.

Дальше по коридору слева – ванная и гостиная. Напротив гостиной – кухня, где дед уже вовсю гремит кастрюлями. А за кухней – крошечная дедова спальня.

Дверь в папину комнату слегка приоткрыта, но мне и смотреть не надо – я и так помню. Когда-то это была моя самая любимая комната в доме. Прямо у окна стоит большой письменный стол, слева от него – книжный шкаф во всю стену, справа – диван-раскладушка и пузатый коричневый комод. Когда мы собирались здесь всей семьей, для меня посередине комнаты ставили скрипучую, продавленную раскладушку. Обожал на ней спать – прямо как в гамаке!

К горлу подкатывает комок.

– Заходи, располагайся, – говорит дед.

И когда он успел подкрасться?

Дед толкает дверь, и она бесшумно открывается.

Папина комната, в отличие от остального Звездного, застыла во времени: ничего в ней не изменилось с нашего последнего приезда.

Вот только спать тут на раскладушке мне больше не придется.

– Сейчас постельное принесу, – говорит дед, – и будем обедать.

Нет уж, хватит с меня на сегодня.

– Я себе в гостиной постелю. – Хватаю сумку и иду дальше по коридору.

– Так там диван не раскладывается, – говорит дед мне в спину.

– Сойдет.

Наука – как свеча во тьме

Утром меня будят вовсе не местные петухи – они в такую рань спят себе спокойно на жердочках, в загоне возле ангаров.

– Доброе утро, Мишаня!

Я с трудом открываю глаза: дед в майке и полосатых шортах завис в дверном проеме. Судя по румянцу, который даже бородой не скрыть, он уже закончил зарядку на турнике за домом. Раньше мы втроем по утрам занимались: подтягивания, отжимания, приседания, махи со старой пудовой гирей… Папа еще и бегал каждый день в любую погоду: «Без физкультуры выше стратосферы не улетишь!»

– Дед, ты чего, – натягиваю одеяло на голову, – у меня каникулы!

– Вот я и не стал тебя будить, один занимался, – говорит дед. – Вставай, умывайся. Сейчас позавтракаем да пойдем к семи в лабораторию.

– Куда? – Я убираю одеяло с лица и даже приоткрываю один глаз.

– В лабораторию, – ухмыляется дед. – Вчера еще пропуск на тебя выписал.

Ничего не понимаю. Чтобы дед сам позвал постороннего в лабу? Это же нонсенс, это как… ну не знаю, снег в июле! Хотя в Звездном та еще погодка бывает.

– Чего так рано-то? – бормочу я, не зная, что еще сказать.

– Так дел много, а работать некому, – отвечает дед уже из коридора. – Молодежь к нам сюда привлекают, конечно, но что-то она не шибко привлекается… – Вскоре из ванной доносится шум воды.

Я решительно заворачиваюсь в одеяло. Не пойду никуда! Буду спать до обеда.

Шторы на ночь я не задернул, в окно вовсю лезет приставучее солнце. Под одеялом становится жарко, как в бане. Еще и петухи начинают орать – выпустили пернатых на прогулку. Усни попробуй!

Дед ходит, скрипя половицами. Стучит дверцами шкафа, лязгает вешалками. Пару минут спустя, насвистывая, отправляется на кухню. Вскоре до меня долетает запах яичницы с колбасой и зеленым луком.

Отшвыриваю одеяло, поднимаюсь и плетусь умываться. Похоже, даже выспаться этим летом не получится.

За завтраком я без конца зеваю и как могу тяну время: надеюсь, дед плюнет и уйдет в лабу один. Но не тут-то было. Он, конечно, весь извелся: делает вид, что читает, а сам то и дело поглядывает на часы. В половине восьмого он решительно захлопывает книгу, пристраивает сверху очки для чтения и забирает у меня кружку с остывшим чаем.