Марта Сокол Колдун для княгини

— Я… — подает голос Ратмир, глядя в сторону окраины. Его рука уже плотно забинтована, да так неуклюже, что и не поймешь сразу масштаб беды. — Побуду в дальнем срубе.

Я молча киваю, чувствуя, как мороз пробирает до костей, а ноги едва держат после долгой дороги. И в этот момент мимо меня проводят колдуна. Демьян и Ставр заставляют его низко наклонить голову, но пленник упирается, с силой зарываясь ногами в грязь, и на миг сбрасывает с затылка тяжелые руки дружинников.

— Рискуешь, княжна, оставляя в хлеву волка! — выдыхает он в лицо ночи, а я на секунду замираю: неужели он рискует быть избитым лишь для того, чтобы донести мне эту очевидную правду?

Ставр уже заносит над ним тяжелую руку, но я останавливаю гридня резким движением головы: не смей!

Колдун в этот миг вскидывает глаза прямо на меня.

— Я знаю, как помочь, княжна! — хрипит он, и от стального блеска его взгляда у меня подкашиваются ноги. Я слишком отчетливо помню этот взгляд из детства: он преследовал меня по ночам во снах, а видеть его наяву — все равно что испить хмельного меду.

Демьян грубо толкает пленника в спину, заметив мое внезапное оцепенение, и рявкает:

— Вперед! Нечего с княжной до суда говорить!

Тот наконец опускает плечи и подчиняется, тяжело шагая в темноту сеней. Вскоре до меня доносится глухой, скрипучий скрежет массивных засовов на двери, ведущей в подклет.

Я отправляю с Ратмиром сильнейших из оставшихся людей — они устраиваются в дальнем срубе на самом краю двора. Сама же захожу в терем старосты, ничего не объясняя местным.

Внутри жарко натоплено, можно наконец сбросить тяжелые, пропитанные сыростью вещи. Остановившись у раскаленной печки, я невольно думаю о том, каково колдуну там сейчас — в подклети ведь наверняка не полы, а ледяная, прелая земля.

Но тут же с гневом гоню от себя эти мысли. Демьян прав: от человека, оскорбившего мой род, отца и весь Светлояр, глупо ждать добра.

Наскоро поев, я устраиваюсь в маленькой, бедно обставленной горнице, но сон не идет. Я сажусь на лавке, растираю кулаками усталые глаза и выхожу к гридням, берегущим мой покой с той стороны двери.

— Проверь, как там воевода, — шепчу я Демьяну тихо, чтобы не разбудить домашних.

Тот тяжело поднимает голову, а потом встает и отправляется в предрассветную тьму. Возвращается дружинник с нехорошими новостями: у Ратмира начался жар, а это значит, что со дня на день мне придется пронзить кованым мечом его сердце, а тело предать огню.

Выслушав ответ, я решительно поднимаюсь с лавки и приказываю:

— Ведите меня к колдуну!

— Княжна… — недоумевает Демьян. — Он же…

— Если он и впрямь знает, как совладать с волколаками, — чеканю я, — то я заставлю его открыть этот секрет.

Демьян кивает, но по всему его виду я понимаю, что гридню эта затея не по нутру. С нами отправляется и гигантский Ставр. Я же плотнее кутаюсь в просохший плащ и уверенно шагаю на улицу.

На самом деле я тешу себя надеждой, что колдун откроет мне, как именно собрался помогать. Змея же он когда-то одолел! Может, и от волчьей скверны средство знает? Без Ратмира мне будет слишком тяжело бороться со столичными интригами и боярами — так я оправдываю перед собой это решение, пока тяжелая дверь, ведущая в подклет, со скрипом ползет на нас.

Ставр выше поднимает лучину, Демьян кладет ладонь на рукоять меча.

— Если он что дурное задумает, княжна… — предупреждает дружинник. Киваю, пряча руки в складках плаща: снизу, из подпола, тянет стылым, почти зимним холодом.

Первое, что выхватывает из темноты неверный свет — бочки да припасы, бревенчатые стены, покрытые изморосью. Следом раздается тяжелый звяканье железных цепей. Мои спутники, словно псы, разом поворачивают головы в сторону звука.

Тусклый свет падает на пленника, отражается от оков и… от нательного креста на его груди. Я замираю: раньше я не замечала на нем этого оберега. Но мои гридни, заталкивая колдуна в подклет, разорвали его нательную рубаху едва ли не до пояса.

Свет лучины выхватывает литые мышцы груди, сплошь покрытой свежими кровоподтеками и синяками. Я медленно опускаю взгляд ниже, на дорожку темных волос, уходящую за пояс портов, и невольно сглатываю.

Не то чтобы я никогда не видела воинов без одежды — летом на реке, купаясь с сенными девками, я часто наблюдала полуобнаженных гридней или работающих на жаре мужиков. Вспоминаются даже шепотки и смешки моих помощниц.

Но сейчас я чувствую не пустое озорство, а мучительное смущение, смешанное с внезапным жаром, прилившим к щекам. Потому что воображение предательски дорисовывают то, что скрыто в полутени, а этот мужчина смотрит на меня совсем не как подданный.

— Боишься меня, Настасья? — колдун с видимым усилием поднимает голову, и я замечаю, как под железным ошейником вздулась и покраснела кожа: значит, в нем и правда течет чародейская сила, противящаяся железу.

Но как же он тогда носит святой крест? Отрицательно качаю головой, выдерживая его тяжелый взгляд.

— Тогда зачем тебе охрана? — хмыкает он. — Думаешь, одна из меня ни слова не вытянешь?

Я оглядываюсь на Демьяна и Ставра. Мужчины напрягаются так, что видно, как бугрятся мышцы под рубахами.

— Так уже не вытянула вся застава, — я снова поворачиваюсь к пленнику. — Оттого меня и отвели к меже.

Его глаза дерзко поблескивают в полутьме, словно он вызывает меня на поединок.

Делаю шаг вперед:

— А я смогу.

Он откидывается назад, прислонясь спиной к промерзшему бревну, и рубаха на груди распахивается еще шире. Теперь я ясно вижу следы от батогов: его били, жестоко и долго.

— Я буду говорить только на равных, — скалится пленник.

— Да кто ты такой?! — срывается с места Демьян.

Я останавливаю его, вскинув руку:

— Оставьте мне лучину и ступайте за дверь! — приказываю я.

— Но княжна…

— Не смей перечить! — бросаю я слишком резко. Ужасно неловко было бы показать пленнику, что я не хозяйка собственным людям.

Гридни, помявшись, нехотя выходят из подклета. Мы остаемся вдвоем. Не пойму: меня дрожь пробирает от холода или от страха показаться перед ним слабой? Но он смотрит сейчас так, будто оценил мою смелость.

— Почему ты сказал, что умеешь справляться с волколаками?

Колдун чуть склоняет голову.

— Ты услышала то, что захотела, княжна. Я сказал, что могу их убить, — сейчас, в полутени, на его лице играет лишь широкая, хищная и пугающе уверенная усмешка.

— Ты едва стоишь на ногах! — взрываюсь от негодования. Неужели он заставил меня выставить охрану только ради глупой насмешки?!

— Меня нельзя взять в честном бою, — он поднимает взгляд, и меня снова завораживает стальная глубина его глаз: он говорит это как истину.

— И как же ты тогда мужикам попался? — скрещиваю руки на груди. Уголок его губ дергается.

— Оглушили. Сзади. Когда устроил привал в лесу.

Я опускаюсь на колени прямо в холодную грязь перед колдуном, близко-близко поднося к его лицу лучину. Хочу увидеть малейшую ложь, вывести его на чистую воду, как это умел делать батюшка. Свободной ладонью касаюсь стылой земли — она всегда помогала нашему роду, она не соврет — и мысленно призываю ее силу.

Но происходит странное: вместо могильного холода подклета от земли вдруг толчками поднимается живое, густое тепло. Я удивленно вскидываю глаза. Наши лица оказываются совсем рядом. Колдун смотрит на меня — мгновение его взгляд задерживается на моих губах, а потом становится довольным: его мое положение если не радует, то откровенно забавляет. И тут меня осеняет: он требовал разговора на равных — и только что, заставив меня опуститься перед ним на колени, получил желаемое.

Я тут же вскакиваю.

— Мать Сыра Земля... она откликается на тебя так же, как на моего отца! Она щедро одарила тебя своей силой.

Его взгляд довольно сложно прочитать. В нем не злоба и не ненависть, что-то другое.

— Чем ты оскорбил князя Микулу?! — вырывается у меня слишком громко. В голове крутятся мысли: кто он? Неужели еще один из нашей крови?

Колдун отводит взгляд.

— Я ждал этого вопроса, — глухо говорит он. — Я отказался служить ей так, как требовал твой отец. Я вообще отказался служить…

Его глаза блестят вызовом: как тебе такое, девочка? Я снова сглатываю, но не позволяю себе показать собственного волнения.

— Откуда ты знаешь слова о том, что земля платы требует?

Он ухмыляется.

— Ты же сама слышала, их сказал Змей.

Невольно передергиваю плечами от холодного, пришедшего на ум воспоминания. И правда… Мы оба могли слышать это тогда. И это значит, что он ничего не знает о моем отце?!

— Зачем ты сказал ее гонцу? И что ты здесь делаешь?

Он подается вперед, звеня железом.

— Чтобы не умереть, княжна, так глупо как вчера. Я тебе полезен, потому что ищу того, кто плодит волколаков.

Я делаю шаг вперед, выставляя лучину перед собой. Свет ярко освещает лицо колдуна. Оно словно высечено из камня — такое же бесстрастное и красивое.

— Разве это был не ты? — шиплю я.

Он снова хищно скалится.

— Нет, княжна. Я ищу этого… человека, потому что он мне кое-что задолжал. Поможешь освободиться, и я спасу твоего Ратмира. По рукам?

Я выдыхаю. Похоже, он действительно сделал достаточно для изгнания. И это значит, что заключить с ним сделку — добровольно шагнуть в капкан.

Резко разворачиваюсь, собираясь уходить. Но сердце словно сжимает ледяная рука. Мой воевода… колдун… — обоих я должна казнить до начала завтрашнего дня.

— Подумай. У тебя есть три дня прежде чем он обратится, — летит мне в спину его спокойный голос.

Уже ступив на первую скрипучую ступень лестницы, я оборачиваюсь. Подумать только… Он сидит в цепях, на коленях в грязи, а все равно умудряется ставить мне условия. Совсем как настоящий князь.

Я возвращаюсь в горницу и, изможденная, падаю на лавку. Тревога за смертельно раненого Ратмира и тяжелый разговор с колдуном выпили из меня последние силы. Глаза смыкаются сами собой, и кажется, проходит всего одно темное мгновение, прежде чем меня выдергивает из забытья резкий стук в дверь. Вскакиваю. Сердце бешено колотится об ребра, в горле застрял сухой ком, а по спине ползет липкий холодный пот.

На сей раз во сне я видела не своего спасителя, а Змея. Того самого, который начал мне сниться, когда мне исполнилось десять весен. Красивый, ласковый юноша с удивительными золотыми глазами… Он возвращался раз за разом, манил сказками о заморских странах, пока однажды не обернулся чудовищем, не сгреб меня когтистыми лапами и не взмыл в облака.

«Земля платы требует», — именно это он прошипел мне тогда.

В висках еще стучит отзвук кошмара, когда на пороге вырастает Демьян. Я молча киваю дружиннику, давая понять, что готова слушать.

— Гонец из Красного Яра, княжна, — глухо отчитывается он.

— Зови в терем, — с трудом разлепив сухие губы, выговариваю я. — Только принеси сначала напиться.

Вскоре Демьян подает мне ковш, полный студеной воды. Я осушаю его почти залпом, чувствуя, как ледяная струя смывает остатки лихорадочного сна. Быстро встаю, разминаю затекшую шею, привычными движениями переплетаю растрепавшуюся косу.

Снизу, из трапезной, доносятся тревожные голоса — слышу, что посланника тоже поят с дороги. По обрывкам фраз понимаю: он гнал коня без остановки до самой заставы. Это заставляет меня поспешить вниз.

Стоит мне ступить в трапезную, как гонец тут же валится в ноги, кланяясь прямо в пол:

— Матушка-княжна!

По его виду — измазанному грязью лицу, впалым серым щекам и красным, воспаленным глазам человека, не спавшего ни днем, ни ночью, — ясно без слов: вести не из тех, что захочешь выслушать с утра. Но я уже привыкла. С той самой зимы, как пропал Микула, я без устали тащу на себе отцовский удел. И выслушала уже немало такого, от чего предпочла бы навсегда закрыть уши.

— Говори! — приказываю я, выпрямившись.

Гонец протягивает мне скрученную харатью:

— Вот, Настасья Микулична, от ваших бояр из стольного града.

Беру и разворачиваю плотный, тяжелый пергамент. В глаза сразу бросается красная вязь киновари: посольство Вышгорода в Красном Яре. Прибыли как раз тогда, когда ни Ратмира, ни меня в столице нет! Шиплю сквозь зубы, вчитываясь в надменные строки.

— Подлый лис! — с этими словами я швыряю грамоту на пол, и вислая свинцовая печать глухо звякает о деревянные половицы.

Лисом все соседи зовут вышгородского великого князя. Он и его род в незапамятные времена заключили договор с самим Велесом. С тех пор любая подписанная Берендеем грамота имеет мистическую, непререкаемую силу. Так на своих землях и сидят, хоть и выродились давно из храбрых воинов в презренных хитроплетов.

Демьян молча смотрит на меня, но по его хмурому лицу читаю: дружина горит желанием узнать, что сейчас творится в нашем доме.

— Он думает, что сделает меня женой своего третьего сына! — я начинаю яростно мерить трапезную шагами.

Верные гридни и гонец напряженно следят за каждым моим поворотом.

— Прислал посольство! — бросаю я людям, жаждущим правды. — Великий князь Берендей! Пишет, что сиротой и бесхозной вдовой осталась наша земля без Микулы!

Широкая ладонь Ставра ложится на рукоять меча. Я останавливаю воина коротким, властным движением головы: не горячись, не время.

— Наверняка притащил с собой своих чародеев, — хмуро басит Демьян.

Я на миг прикрываю глаза. Наверняка.

Зеленый, сильный удел отца не дает покоя Вышгороду вот уже много лет. Но Берендей до дрожи боялся связываться с Микулой, а теперь решил, что отдав меня замуж за своего белоручку Мстислава, он наконец-то заграбастает Светлояр без боя и выполнит свою давнюю мечту.

Как же!

Решение созревает в голове мгновенно.

— Ведите ко мне колдуна!

Я сажусь на лавку за столом и силой заставляю себя не барабанить по дереву пальцами, хотя сердце бьется как заполошное. Почему я так волнуюсь? Потому что этот человек уже однажды спас меня?

«А потом оскорбил моего отца, —напоминаю я себе. — Да так, что справедливый Микула приказал гнать его прочь».Он точно непрост, и ждать от него добра глупо, неправильно. Я должна заключить сделку — и только так буду уверена, что останусь в безопасности.

Наконец гридни вытаскивают колдуна из подклета. При дневном свете он выглядит еще хуже, бледнее, правая скула уже налилась фиолетовым. Он едва стоит на ногах — ночь в холодном подполье не прошла даром, — и я даже чувствую смутное разочарование. Мне казалось, сильнее его нет.

Но все меняется, как только я встречаюсь с ним взглядом. Таких уверенных, гордых глаз я давно не встречала. Колдун расправляет плечи, встает прямо и смотрит на меня так, словно это не он тут бродяга и нарушитель спокойствия.

— Зачем понадобился, княжна? — а вот это уже звучит с откровенной насмешкой. — Надеюсь, не для расправы.

Я поднимаюсь медленно, понимая, что должна заключить с ним договор, взять клятву, иначе нет смысла держать его здесь — очевидно, колдун опасен.

Светлоярских чародеев одного за другим как будто нарочно истребили волколаки. Многие думают на Вышгород, но мне кажется, что великий князь хоть и искушен в ведьмовстве, но все же не такой страшный.

А этот по его же собственным словам, волколакам не дастся.

Я не успеваю вставить и слова, как он говорит:

— Я не стану ничего делать в ошейнике.

Он двигается, и цепь тяжело звенит.

Мы снова встречаемся взглядами.

«Ну вот, Настасья, настало время побыть правительницей, — говорю я себе. — И взять его на поводок». Потому что посольство Вышгорода, и гадать не надо, заслало в Красный Яр не одного чародея. Мне нужен тот, кто поставит на место прихвостней Берендея.

— Сними, — колдун поднимает руку и касается своей шеи.

Боковым зрением я замечаю, как напрягается Демьян, готовый уложить чародея на пол, если тот попробует коснуться его княжны. Колдун замечает это, но ни на шаг не отодвигается.

Я чувствую себя так, словно стою с голодным волком в одной клетке. Приподнимаю голову, понимая, что должна приручить его, а не сломать.

— Чтобы ты тут же сковал нас своей силой? — мой голос звучит обманчиво мягко, и я начинаю обходить мужчину по дуге.

— Нет у меня никакой силы! — это вырывается у него, пожалуй, слишком резко. Почти как вопль отчаяния.

— Ты сам признался, что управляешь волками, — я захожу ему за спину.

Колдун закатывает глаза, но поворачивает шею, напряженно следит. Возможно, он просто не любит, когда кто-то стоит сзади, но я чувствую в его взгляде нечто большее, чем просто опаску.

— Я должна тебя казнить, — говорю я, останавливаясь перед ним.

Я чувствую себя совсем не так уверенно, как пытаюсь казаться. К тому же я помню, как он видел меня зареванной сопливой девчонкой — и теперь должен поверить в то, что я велю вогнать ему осиновый кол в сердце?

Я вскидываю голову, боясь, что колдуну очевидна моя игра.

Но он вдруг сглатывает, глядя мне куда-то пониже шеи, и я чувствую, как жар приливает к щекам. Он всё это время смотрел, как на моей груди натягивается рубаха, вместо того чтобы слушать?! Вот нахал!

— Я прикажу растянуть тебя между кольями! — от стыда и злости вырывается у меня. — Раздробить все суставы и только потом прикончить!

Колдун невозмутимо переводит взгляд на мое лицо.

— Такова твоя благодарность? — в его голосе снова только ядовитая насмешливость. Мог бы — скрестил бы руки на груди, показывая, насколько ему безразличны угрозы.

— Ты перечеркнул всё, оскорбив моего батюшку!

— Как будто бы ты слышала наш разговор… — мне кажется, он вновь близок к тому, чтобы закатить глаза. Какой самодовольный!

— Я предлагаю тебе выбор, — вздергиваю подбородок, храбро глядя колдуну в глаза. — Я дарую тебе жизнь, а ты отплатишь за нее…

— Я не буду цепным псом! — он прерывает меня раньше, чем я успеваю договорить. Верные гридни угрожающе дергаются, но я останавливаю их коротким движением руки. Это мой поединок. Я либо выиграю его, либо Вышгород вонзит Светлояру нож в спину.

Отступаю на шаг, и он будто бессознательно тянется за мной, но вовремя пресекает свой порыв, делая шаг назад и бледнея еще больше.

— Княжна, — его щеки бескровны. — Я не тот, кто нужен для службы.

— Ты не услышишь от меня ни одного приказа, — я разворачиваюсь к нему спиной, но оглядываюсь через плечо, чтобы видеть, меняется ли его лицо. — Но будешь охранять мою жизнь и Светлояр так, как если бы он был твоей собственной вотчиной.

Он замирает, уставившись перед собой. Я оборачиваюсь, увидев, что колдун крепко-накрепко стиснул кулаки. Костяшки пальцев стали совершенно белесыми. Любой другой лихой человек счел бы такой договор щедрым подарком! Твори, что хочешь. Но я не предложила бы этого, не будь у меня такой отчаянной нужды в том, кто напугает Берендея и его сватов, и не знай я, что в прошлый раз этот человек отказался от платы.

Где-то глубоко внутри, в его черной душе, всё еще живет честный человек.

— Взамен я дам тебе право охотиться в моих лесах на того, кто тебе задолжал. Возьми хоть мою дружину и суди, как вздумается, — мне кажется, это очень разумное условие.

Колдун отмирает и переводит тяжелый взгляд на меня.

— Жизнь за жизнь, — холодно произносит он. — Если я спасу тебе жизнь, княжна, то буду свободен.

Я растерянно смотрю на Демьяна и Ставра. Договор с этим диким волком становится всё более сложным.

— Мои люди должны будут это признать, — говорю я.

Между нами повисает густая тишина. Колдун молча меряет меня взглядом.

— Можно уже как следует ему наподдать? — срывается Ставр. — Еще думать будет, ушкуйник!

— Да, — тихо произносит колдун, глядя прямо мне в глаза.

Тогда я призываю силу Матери Сырой Земли и, чувствуя ее глубинное тепло в своих ладонях, протягиваю руку пленнику.

— Назови свое имя.

Он пару мгновений нечитаемым взглядом смотрит на мою кисть. В этот момент Демьян брезгливо ослабляет его цепи, и моих пальцев касается холодная, покрытая жесткими мозолями мужская рука.

— Добрыня.