Марта Сокол Колдун для княгини

Глава 1 Колдун

Глава 1. Колдун

Я мерно покачиваюсь в седле. Перед глазами только его руки: удивительно светлая кожа, сквозь которую просвечивает голубая сеточка вен, и жесткие, огрубевшие от мозолей ладони. Оружие он держал не раз.

Чувствую, как начинаю заваливаться набок — сил в теле не осталось вовсе, — но он ловко перехватывает меня и возвращает на место. В этот момент грубая ткань его рубахи чуть задирается, и я вижу на запястьях уродливые шрамы. Такие я видела лишь у колодников, которых отец велел гнать от нашего порога.

Я резко оборачиваюсь, и мы встречаемся взглядами. У него пугающе красивое лицо с тонкими, правильными чертами, черные как смоль волосы и пронзительные, холодные серые глаза.

Колодник? Меня только что вырвал из лап Змея колодник?

Все это кажется до абсурда неправильным, только я не понимаю, для кого из нас. Меня, княжну Светлояра, не смогли отбить лучшие батюшкины воины, а этот… справился в одиночку.

В памяти всплывают смазанные картины: Змей насылает на меня тягучий морок, но сквозь пелену скользит черный силуэт. Быстрый, бесшумный, невероятно изящный для лихого человека. «Кто же он?» — бьется в голове тревожная мысль.

И тут же по спине пробегает холодок. Не иначе как чародей.

— Спи, — его серые глаза вдруг вспыхивают.

Он легко касается моего виска, и голова тут же бессильно падает на грудь. Колдун. Проклятый колдун, который выглядит как истинный князь.

Я позорно часто вижу его во снах. Его стальные глаза, бледные руки, длинные, черные как смоль волосы, а еще — этот неотвязный запах грозы и крови.

— Спи, — звучит в ушах, и я расправляю плечи, глядя перед собой, между ушей лошади.

Каждый раз, когда мне снится тот, кого отец велел выслать с позором — человек, чье имя в княжеском тереме запретили произносить вслух, — он будто бы приходит на помощь. Я едва помню его лицо наяву, но чувствую: если бы не это странное наваждение, я бы давно поддалась другим снам — тем, где клубится холодная чешуя и чудится липкий ужас змеиного логова.

— Недолго ехать осталось, княжна, держись крепче в седле! — сквозь мерзкий, моросящий весенний дождь кричит мне Ратмир, батюшкин тысяцкий.

Я верчу головой. Глаза нещадно щиплет, ладони ноют от стянутых поводьев. Мы с верными гриднями в пути уже два дня, скачем почти без отдыха.

Наконец Демьян, старший из разъезда, приподнимается на стременах.

— Вижу! — кричит он, и, кажется, мы все разом выдыхаем.

Вот и закончен долгий путь.

Усталость тут же отступает. Я должна найти отца, который пропал в середине зимы: ушел в эти глухие леса разведывать, что за лихо разыгралось на границе, да так и не вернулся. Все, кто были с ним, сгинули бесследно. Я снаряжала отряд за отрядом, надеясь отыскать хоть след.

Теперь и я замечаю сторожевые огни вдалеке. Под плащом становится теплее при мысли о горячей каше и очаге. Мы переглядываемся с Ратмиром. Старый дядька, учивший меня держать меч, скупо улыбается — он делает это так редко, что на сердце сразу становится легче. Появляется та самая опора, с которой я больше не чувствую себя одинокой девчонкой, вынужденной держать в узде упрямых бояр и беспокойных соседей. Только батюшка с ними справлялся и я надеюсь, что он жив потому что владеет непревзойденной чародейской силой, которую не раз и народу и врагам показывал.

Я вскидываю голову и смотрю на заставу. С капюшона срываются ледяные капли, бьют по лицу.

Какой бы жесткой я ни пыталась казаться перед своими людьми, эти голодные волки за стенами чуют любую слабину. Поэтому я согласна с Ратмиром: местная стража порешит изловленного колдуна при первой же напасти. Как уже не одну невинную душу сгубила их паника.

Я пришпориваю коня. Ближние гридни замечают жест и тоже подгоняют уставших животных.

Тем временем передовой дозор уже ругается со стражниками, в ужасе таращащимися на них со стен.

— Что там? — оборачиваюсь я к Ратмиру.

Тот лишь криво усмехается.

— Да кто ж нас пустит, когда вокруг лихо бушует? Каждого за мертвеца считать будут, прикинувшегося живым.

Тогда я пускаю коня в галоп и последним усилием подскакиваю к запертым воротам. Гридни привычным кольцом окружают меня, но я уже чувствую, как ярость закипает в крови, выжигая остатки той благопристойности, которой меня учили в княжеском тереме.

В конце концов, мы, светлоярцы, привыкли стоять на самом краю — между дикой степью и русской землей. Трусов я, как и батюшка, на дух не выношу.

Откидываю капюшон, подставляя лицо ледяному дождю, и запрокидываю голову к слепому свету факелов на стене.

— Живо открывайте! Я княжна Настасья, а не гостья незваная! Прикажу гридням ворота высадить, а тех, кто меня не пускал, сведу в лес и оставлю с волками жить!

Угроза действует: наверху начинается переполох, скрипят тяжелые засовы.

Я влетаю во двор первой. Внутри — толпа мужиков с рогатинами. Неверные отсветы сторожевых костров пляшут на их лицах, и я не вижу в их глазах ни почтения, ни страха перед княжеской дружиной. Лихо, сгустившееся в лесах, пугает их куда сильнее моего титула.

Я на секунду прикрываю веки. Соберись, Настасья. Ты должна быть достойной своего отца.

Плевать, что никто в меня не верит, считает отмеченной лихом, потому что побывала в лапах Змея.

Пришпориваю коня и бросаюсь прямо к коренастому бородатому мужику в расшитом овчиной тулупе, которого выдает и осанка, и тяжелый серебряный знак старшины на кожаной перевязи.

— Где колдун?! — требую я, окинув мельком заставу: никакого скрученного пленника на дворе не видно.

Убили,— мелькает в голове. — Не дождались.

И тут же сами собой всплывают слова, которые передал гонец. «Земля платы требует»— именно так сказал мой отец, когда меня вернули из лап Змея. То же самое он повторил перед тем, как сгинуть в зимних снегах. Ни в каком другом случае я не бросила бы Красный Яр и не сорвалась бы на заставу по весенней распутице, зная, что того и гляди ударит в спину великий князь Берендей.

— Где он?! — повторяю я уже жестче.

Мужики переглядываются, и вид у них такой, будто они все разом замазаны в чем-то грязном.

— Так сбежал, окаянный! — наконец выдавливает старшина.

И в тот же миг один из моих гридней легко соскакивает с седла, в мгновение ока скручивает мужика и приставляет к его горлу клинок.

Я судорожно вдыхаю.

До сих пор ненавижу этот въедливый запах сырости и железа. Он слишком живо напоминает мне змеиное логово, из которого меня чудом вытащили. Тогда, задыхаясь от ужаса, я дала себе слово стать сильнее, чтобы больше никому и никогда не позволить решать за меня.

Я наклоняюсь из седла, заглядывая старшине прямо в глаза, и шиплю:

— Куда вы его уволокли? Если вы отдали его волколакам до того, как он открыл рот — я эту заставу по брёвнышку разнесу, а вас самих на те же колья посажу! Говори!

Глаза старшины распахиваются от ужаса. Явно не такие речи он ждал от молоденькой княжны, но пограничье не прощает мягкости.

Я выпрямляюсь, и мужик ломается, начиная бормотать:

— На межу… к старому осиннику! Мужики повели… Думали, волки из-за него лютуют…

Я на секунду прикрываю веки, сдерживая злость, и кивком даю знак гридням отпустить дурака. Резко натягиваю поводья, разворачивая коня к выходу, и бросаю отряду:

— За мной!

Отец за такое велел бы высечь всю заставу кнутами. Я никогда не стремилась к жестокости. Может, в том моя ошибка? В детстве мне казалось, что я буду сидеть в светлом тереме и вышивать узоры, пока в десять лет этот мир не показал мне свою звериную пасть. Спустя два года я впервые подняла с земли отцовский меч, а Ратмир показал мне первые приемы.

Один из гридней подхватывает старшину, перекидывает поперёк седла и рычит:

— Путь укажешь!

Мужики шарахаются от противоположных ворот, когда через них пролетает наш отряд. За спиной слышатся испуганные молитвы.

Я проверяю меч в ножнах. Только бы не пришлось его обнажать!

А следом приходит новая мысль: только бы он был жив!И всё равно, что колдун! Он знает хоть что-нибудь про моего отца.

Весь Светлояр уверен, что только князь Микула сумеет изгнать лихо из нашей земли. Сама я хоть и чувствую в крови отзвук колдовской силы, но с отцовским даром она и рядом не стояла — потому мне и не верят, потому и не слушаются до конца.

Я сильнее бью пятками коня. И пусть людям кажется, что я бросилась в этот безумный поход лишь за тем, чтобы укрепить власть, на самом деле я отчаянно мечтаю снова увидеть родное лицо, положить голову отцу на кони и почувствовать, как его тяжелая рука гладит меня по волосам, успокаивая. Так же, как в те дни, когда я только вернулась из Змеева плена, а он бережно отпаивал меня травяными отварами.

Конь срывается в галоп, меня резко подбрасывает в седле. Ледяные капли нещадно хлещут в лицо, капюшон срывает с головы. Порывом ветра уносит ленту, и пшеничные пряди мгновенно прилипают к мокрым плечам.

Но я не обращаю внимания. Успеть. Только бы успеть!

Мои гридни вырываются вперед — негоже княжне скакать в самом авангарде, подвергая себя лишней опасности. Но я чувствую, как чужая, темная сила бурлит за стволами деревьев, отзываясь на нашу тревогу. Там, в темном мареве леса, отчетливо мелькают хищные искры — готова поклясться, что это глаза волколаков, хотя сама никогда их не видела.

Лихо, насланное неизвестным чародеем, с каждым днем становится всё гуще, подбираясь к деревням и городам.

Позади надрывается старшина — он молит богов о спасении, и я понимаю, что мы близко.

Наконец из сумерек выныривает отесанный деревянный столб, вбитый на самой меже, у кромки черного леса.

— Оставьте его там! — вопит старшина. — Не тронут звери колдуна! Он так их скорее угомонит!

— Заткните его! — бросаю спутникам, не оборачиваясь.

Я снова бью коня. Этот человек знает про отца. Кем бы он ни был, а понадобится — я встану между ним и этой лесной гнилью. Хоть так, может, в Светлояре поверят, что княжна — достойная дочь Микулы. Ведь сыновей боги князю не послали, а я… после того страшного лета долго хворала до самой весны, а потом почти два года не произнесла ни единого слова, запершись в своей горнице.

Конь делает последнее отчаянное усилие, преодолевая остаток пути до осинового залома.

Староста с завязанным ртом заходится глухим криком.

— Заткнись! — рычу я. — А то самого здесь оставлю!

На самом деле внутри меня все сжимается от страха. Но я знаю: лучший способ скрыть собственный ужас перед темной ворожбой — выглядеть так свирепо, чтобы никому и в голову не пришло перечить моим приказам. Если бы они только знали, как я панически боюсь любого черного колдовства после встречи со Змеем! Мамки да няньки годами обкладывали меня оберегами, лишь бы отогнать дурной глаз. Но теперь защищать меня некому, кроме меня самой.

Я объезжаю столб, затаив дыхание, боясь увидеть в грязи окровавленные останки или растерзанное тело. Гридни замыкают кольцо, плотной стеной отсекая нас от гибельного леса.

И тут я замираю.

Вдруг наваждение последних лет рассеивается. Я узнаю его лицо — того самого человека, который вытащил меня из логова чудовища.

Он поднимает голову, изможденно глядя на меня тяжелым взглядом, и я с леденящим душу осознанием понимаю: его черты ничуть не изменились за те годы, что прошли с нашей первой встречи.

Он ни капли не постарел. И это значит, что передо мной вовсе не простой человек.

Я останавливаюсь перед ним, и пленник замирает. В его стальных глазах плещется узнавание. А я… я даже не знаю, что чувствую. Так странно смотреть на человека, который преследовал меня во снах, которого я пыталась вытравить из памяти так же, как и проклятого Змея, и к которому меня всё равно необъяснимо тянуло.

— Княжна, — срывается с его разбитых губ.

И тут меня окончательно пробирает — словно ударом грома, молнией. Он узнал меня, хотя я изменилась. Сделала всё, чтобы не быть больше той испуганной, глуповатой девчонкой. Кажется, он видит меня насквозь — слабой, замерзшей, беспомощной.

А потом колдун прикрывает веки, опуская взгляд ниже. И я замечаю, как он цепляется глазами за массивную золотую застежку моего плаща и тяжелую гривну на шее, безошибочно выдающие моё происхождение. Сердце тут же пропускает удар: никакого колдовства — просто наблюдательность.

— Берегись, княжна! — звучит уже жестче, и в тот же миг Ставра, гигантского дружинника позади меня, сшибает с ног нечто тяжелое.

Мой конь шарахается в сторону, вздымаясь на дыбы, а гридни с криками пытаются заслонить меня щитами. Ратмир бросается в самую гущу схватки, оттесняя к кромке леса огромного зверя, сотканного будто из самой ночной тени.

В бледных лучах едва вынырнувшей из-за туч луны блещет сталь и горят хищным, зеленым огнем глаза чудовищ.

Доносящийся из чащи протяжный вой пробирает до костей. Конь храпит, осаживается назад и пытается сбросить меня. Я закусываю губу до крови, вцепляясь в поводья. Я не имею права выглядеть слабой — иначе Светлояр рухнет окончательно.

— Прикажи твоим людям освободить меня! — неожиданно громко выкрикивает колдун из-за моей спины.

Я бросаю на него мимолетный, яростный взгляд. Весь избит, правый глаз заплыл кровью. Да как он вообще собрался сражаться в таком виде?!

— Еще чего!

Я прекрасно помню суровые законы: чародеев цепями держат не ради прихоти. Пока он скован железом, он безопасен. Сердце предательски екает, стоит вспомнить тот давний день, когда этот же человек вынес меня из логова Змея: какими надежными были его руки, как тепло ощущалось его дыхание на моем лице…

— Не сдюжите вы без меня! — упрямо выплевывает он в лицо надвигающейся стае.

И откуда в нем столько наглости?Перед глазами на миг промелькает воспоминание о его прежней силе.

Я передергиваю плечами, отгоняя морок. Я бы отдала всё, чтобы навсегда выжечь из головы воспоминания о том дне! Убедить себя, что я самая обычная девчонка, что Змей не оставил во мне своего клейма, не нашептывал тогда в бреду: «Придет день, и ты всё равно отдашься мне…»Конь подо мной вдруг дико взбрыкивает, выбивая меня из стремян. Ноги и руки на секунду подкашиваются, предательски ослабев от липкого страха.

— Как неуклюже, — ехидно комментирует пленник.

Я вскакиваю на ноги мгновенно, не чувствуя ни ушибов, ни боли в спине.

Да как он посмел?!В ярости я резко оборачиваюсь к нему. Черные, спутавшиеся волосы треплет ледяной ветер, влажные пряди липнут к щекам и ко лбу. Сейчас, бледный и перемазанный землей, он до странности напоминает утопленника или лесного упыря — пусть и с по-прежнему красивым, резким лицом.

Но в следующий миг меня сносит с ног мощным толчком в спину — это Ратмир закрывает меня от бросившегося из темноты волколака.

— Назад, княжна! — отбиваясь мечом, орет старый воевода. — Не смей ввязываться, иначе…

Я прекрасно знаю, чем это грозит. Стоит волку полоснуть меня когтями, и — я начну терять рассудок, дичать, выть на луну, как уже сходили с ума десятки людей в Светлояре. Сначала волхвы пытались исцелить их, потом начали сжигать, чтобы не плодить стаи, а теперь лихо и вовсе забирает приграничные земли целиком.

— Правильно, — раздается из-за спины его насмешливый голос. — Девица беречься должна. Лучше сними с меня цепи, если сумеешь.

Я резко разворачиваюсь к этому нахалу.

— Только так я смогу усмирить их, — добавляет он уже тише, отрешенно глядя куда-то вглубь черной чащи, будто выискивая там невидимого врага.

Сердце пропускает страшный удар. Он что… правда признается? Он сам наслал на нас эту напасть?Я замираю в шаге от него, вглядываясь в избитое лицо, пытаясь разгадать чужую ложь. Врёт он, чтобы выторговать свободу, или действительно знает то, чего не знаем мы? И то, и другое не делает ему чести.

В этот момент звон стали за нашей спиной начинает стихать. Гридни перекрикиваются, докладывая, что твари отступили обратно в бурелом.

Колдун не сводит с меня тяжелого, пронзительного взгляда.

— Я рад, что ты снова говоришь, Настасья, — тихо произносит он. — Но геройствовать тебе пока рановато.

От этого спокойного тона внутри всё срывается с цепи. С размаху я бью его по щеке — звонко, от всей души, сама не понимая, как рука сорвалась с места.

— Вспомни, с кем разговариваешь! — вырывается у меня прежде, чем успеваю себя остановить.

Пленник под моим ударом безвольно повисает на железных цепях.

А в тот же миг тяжелая ладонь Ратмира опускается мне на плечо, оставляя на мокрой ткани походного плаща отчетливый, липкий след чужой крови.

Глава 2. Уговор

Вскоре отряд снова собирается у межи. Суровые мужчины окружают меня полукольцом; те, кто жарче всех бился с волколаками, торопливо осматривают себя.

До меня долетает облегченный шепоток:

— Ох, спасибо Марфушке… Вшила медвежий коготь в пододёжницу, как знала.

— А у меня лунница треснула! — хвастается другой, и товарищи шумно хлопают его по плечам.

— Зато живым к зазнобушке вернешься.

Я с облегчением выдыхаю. Обереги, которыми запаслась моя стража еще в Красном Яре, сработали как надо — но лишь потому, что схватка выдалась недолгой.

— Гляди-ка, зверь кожу не прокусил! — радуется Ставр, похлопывая себя по груди. — А я уж думал, поминай как звали.

Я прохожу мимо своего отряда, вглядываясь в изможденные лица верных защитников, и наконец могу честно признаться себе: больше всего я боялась даже не смерти, а того, что мне придется собственными руками исполнить закон, ставший привычным в наших краях.

Укусил волколак — убей несчастного, а тело сожги на костре, чтобы скверна не ползла дальше.

Я бросаю тяжелый взгляд на пленника, пытаясь заплести растрепанные, мокрые волосы в тугую косу, и замечаю, что колдун уже пришел в себя. Он упорно прожигает глазами Ратмира.

Мое сердце в этот миг пропускает удар: рукав на кафтане воеводы моего отца разорван в клочья. Рука висит плетью, и тут не нужно быть лекарем чтобы понять — багровая, рваная рана оставлена зубами чудовища.

Губы колдуна едва заметно дрожат, и в эту секунду я готова возненавидеть его всей душой: за то, что он отделался лишь синяками, а я лишаюсь Ратмира — человека, который учил меня держать меч, моего единственного надежного плеча в этом злом мире.

И по всем безжалостным законам Светлояра я буду вынуждена сама вынести Ратмиру смертный приговор.

Словно издеваясь над моим отчаянием, колдун медленно переводит взгляд на меня.

Я отворачиваюсь, потому что боюсь сорваться — мне совестно от того, что я ударила и без того избитого человека.

— Снимите его со столба! — бросаю гридням ледяным, чужим голосом. — Возвращаемся на заставу. Его еще расспросить надо.

Я на миг оглядываюсь назад. Сердце замирает от тревоги: смотрю, не косятся ли гридни на пленника, не пытаются ли шептаться о том, что закон нужно исполнить прямо здесь, у межи. Но мужчины заняты делом — они наконец ослабляют цепи, и колдун в тот же миг едва не валится в грязь.

И как, интересно, он собирался усмирить волколаков? Если только сам не умеет им приказывать…

— Княжна, — раздается за плечом голос моего воеводы.

Я молча смотрю на то, как тяжелые железяки, сковывающие пленника, приторачивают к луке седла. Он что, пойдет пешком? Не слишком ли сурово для того, кто едва держится на ногах?

Колдун меж тем оглядывается через плечо, бросает на меня тяжелый взгляд — и вопреки всему гордо расправляет плечи.

— Княжна, нам объясниться надо, — говорит за моей спиной Ратмир.

Я опускаю голову. Я не хочу произносить те жестокие слова, которых наверняка ждет от меня воевода, — Ратмир потребует прикончить его тут же, сей же час.

Резко оборачиваюсь, так что мокрый плащ очерчивает в воздухе черную дугу, и нападаю первой, указывая на пленника:

— Он пешком не дойдет!

Ратмир опускает взгляд, пряча в седой бороде усмешку — точно так же он делал много раз, когда учил меня держаться в седле и не показывать слабости. Мне становится не по себе от его спокойствия и от гнетущей мысли о том, как скоро мне, возможно, придется проститься с этим человеком.

Ратмир смотрит в сторону колдуна, по-прежнему неловко прижимая к груди раненую руку. Я жду от него упрека: мол, негоже княжне жалеть того, кто черным колдовством промышляет, пускай хоть на локтях ползет. Я сама смотрю на измазанную землей и кровью фигуру в лохмотьях и не понимаю, почему все внутри меня противится этому жестокосердию.

— Дядька… — срывается с губ.

— Три коня у нас на переходе полегли, — тихо говорит Ратмир. — Но хочешь — отдай ему мою кобылу.

Я вновь перевожу взгляд на воеводу и чувствую, как начинают дрожать губы. С усилием проглатываю ком в горле, опускаю подбородок, чтобы Ратмир не заметил моего малодушия — я не позволю сорваться слезам.

— Я не могу ехать в заставу к людям, — примирительно говорит воевода. — Меня укусил зверь.

Я знаю, что это видят все: мои гридни, а главное… человек, которого я безуспешно пыталась вытравить из памяти и который вновь ворвался в мою жизнь с единственной вестью об отце.

Вместо ответа я вздергиваю подбородок и со злости бью воеводу кулаками в грудь.

— Почему не надел оберег?! — мой голос срывается на крик раненой волчицы.

— Так я христианин, княжна.

— Что же твой бог тебя не защитил?!

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти до боли впиваются в ладони.

— У каждого свой бог, Настасья, — примирительно, сквозь стиснутые зубы выдыхает Ратмир. — Он душу мою сохранит.

И тяжело хлопает себя по груди.

А затем крепко прижимает меня к себе. Я пытаюсь отстраниться, оттолкнуть Ратмира — так не подобает вести себя с правительницей! — но медвежья хватка старого воина сильнее в стократ.

— Дай мне уйти с честью, — шепчет он над ухом. — Благодаря моему богу тело пойдет в сырую землю, а с душою ничего не станется. Буду ждать Страшного Суда.

С трудом вырвавшись, я отпихиваю воеводу.

— Мне надо чтобы кто-то расспросил колдуна! — рычу я, судорожно убирая со лба мокрые пряди волос. — Только ты знаешь как сделать так, чтобы он не солгал!

Ратмир тяжело, с надрывом вздыхает.

— Клянись, что сама порешишь меня, княжна, — требует он, глядя мне прямо в глаза. — Как только разум начнет мутиться.

Я отступаю на шаг. Ратмир перехватывает мою руку и сжимает так, что едва не хрустят кости.

— Ты должна научиться принимать такие решения, Настасья, от которых кровь стынет в жилах, — говорит он, пока над нашими головами висит мертвенно-бледная луна, а ледяной ветер треплет разорванную одежду. — Пока ты не сделаешь этого — ты всего лишь дитя.

Я резко вырываю руку, боковым зрением замечая цепкий, внимательный взгляд колдуна.

— Клянусь!

Никто в этом мире больше не посчитает меня слабой…

Мы возвращаемся в глухую ночь. Пленника ведут на цепи, и я периодически смотрю на то, как он шлепает босыми ногами по холодной весенней грязи — снега едва-едва сошли, — и с ужасом думаю о том, что к утру его стопы наверняка покроются болезненными струпьями.

Но никто из моих гридней и не думает смотреть на колдуна с сочувствием. Все дело, видимо, в его странных речах про волков.

Я еду впереди, гордо расправив плечи и запрещая себе поддаваться усталости — и все потому, что не горбится он. Тот самый человек, что вытащил меня из змеевой пасти.

Мне кажется до странного нелепым, что я позабыла его имя — ведь точно слышала его тогда, в лесу. А потом батюшка приказал вытравить любое упоминание о колдуне во всем Светлояре, потому что он дерзнул оскорбить и Мать Сырую Землю, которой служит наш род, и самого князя.

Не знаю точно, что именно он сделал или сказал, но помню: гнали его до самой границы с позором.

Мой взгляд то и дело соскальзывает на скованного пленника. Зачем он вообще вернулся, прекрасно зная, какую память оставил здесь по себе? Ратмир наверняка сказал бы, что ради мести — и был бы прав, это самое разумное, самое простое объяснение.

И тут я снова натыкаюсь на его взгляд. Стальной, холодный, но подернутый мечтательной поволокой — он смотрит на меня, как будто вспоминая что-то.

Я зябко передергиваю плечами под промокшим насквозь походным плащом, понимая, что дело теперь вовсе не в холоде. Этот взгляд достает куда глубже — до самой души. Колдун смотрит на меня уже не как на девчонку, а — кажется, единственный из всех — как на княжну.

На сей раз двери заставы распахиваются куда легче. Мужики, чьи лица непроницаемы, провожают нас тяжелыми взглядами. Мы спешиваемся перед крепким теремом старосты.