Марк Вейнар Музыка, которой нет

ГЛАВА 19. Отменённый концерт

Новость появилась в сети раньше, чем Лев успел позвонить кому-либо.

«Композитор Лев Громов отменяет премьеру из-за стремительной потери слуха».

Под заголовком стояла фотография, на которой он дирижировал с закрытыми глазами. Текст называл концерт «последней попыткой услышать собственную музыку» и цитировал неназванный источник, знакомый с медицинским заключением.

Ева увидела публикацию в аппаратной.

Первой мыслью было проверить, не попала ли в текст точная информация. Попала: проценты разборчивости речи, ограничения по времени, рекомендация ассистента. Эти данные знал врач, комиссия, Мира — и теперь она.

Второй мыслью было, что Лев решит: источник она.

Телефон зазвонил сразу.

— Это ты? — спросил он без приветствия.

— Нет.

— Кто ещё прочитал страницу?

— Комиссия. Мира. Я. Возможно, система площадки.

— Ты разговаривала с журналистами?

— Нет.

— Даже чтобы объяснить, почему сняла репетицию?

— Нет.

— Я должен поверить?

Ева почувствовала знакомое желание говорить громче, точнее, убедительнее. Доказать правду так, чтобы другой человек не имел права сомневаться.

— Ты не должен, — сказала она. — Тамара проверит журнал доступа. Я сохраню телефон и переписку. До результата обсуждать не буду.

— Удобно.

— Безопасно для фактов.

— Ты добилась своего. Концерта нет.

— Я добивалась правил, а не отмены.

— Разница важна тебе.

— И должна быть важна тебе.

Он отключился.

Через час приехала Лариса. Она вошла в кабинет Евы, закрыла дверь и положила на стол распечатку статьи.

— Я отправила заключение комиссии, — сказала она.

— У вас была копия?

— Врач прислала мне как контактному лицу. Лев не обновил данные после смерти Инги.

— Вы передали журналистам?

— Нет. Я подала официальное уведомление в страховую компанию, потому что он собирался работать без ограничений. Страховая могла переслать площадке.

— Зачем не сказали ему?

Лариса села.

— Потому что он бы запретил. А я устала спрашивать разрешение защитить сына.

— Возможно, потому что он взрослый.

— Взрослые тоже умирают от упрямства.

— Слух не вернётся от контроля.

— Но он хотя бы не потеряет остаток за один вечер.

Ева посмотрела на женщину напротив. Лариса любила Льва, в этом не было сомнения. И именно поэтому превращала любовь в право действовать за него.

— Вы сделали то же, что Павел делал со всеми, — сказала Ева. — Решили, что цель важнее согласия.

Лариса побледнела.

— Не сравнивайте.

— Разница в масштабе, не в механизме.

— Вы молоды и любите чистые принципы.

— Мне тридцать пять.

— Для материнского страха это молодость.

— А для ответственности — достаточно.

Лариса встала.

— Скажите ему сами.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это ваше действие.

— Он не станет со мной говорить.

— Тогда это последствие.

Лариса ушла, оставив статью.

Тамара к вечеру подтвердила: утечка произошла из системы страховой компании. Сотрудник переслал документ на личную почту, а оттуда файл ушёл в редакцию, которая раньше публиковала материалы Маркина. Прямой связи пока не было, но цепочка становилась знакомой.

Ева отправила Льву короткое сообщение:

«Источник — не я. Первичную передачу в страховую сделала Лариса. Утечка через сотрудника, связанного с редакцией. Тамара готовит протокол».

Он прочитал и не ответил.

Вечером Ева пришла в пустой зал. Отменённая дата оставила дыру в календаре и бюджете. Музыкантам нужно было платить компенсацию. Судебный спор продолжался. Маркин получил идеальный заголовок.

Лев сидел в пятом ряду. Аппарат лежал рядом.

Ева остановилась в проходе.

— Я могу сесть?

Он посмотрел на неё и кивнул.

Она выбрала кресло через одно, чтобы ему не приходилось слышать прикосновение как требование.

— Я обвинил тебя, — сказал он.

— Да.

— Ты могла сказать про мать раньше.

— Узнала после звонка.

— Могла защищаться сильнее.

— Это не сделало бы меня правдивее.

Лев провёл ладонью по лицу.

— Я хотел, чтобы это была ты.

Ева повернулась.

— Почему?

— Тогда можно было бы злиться на тебя. Проще, чем на мать. И проще, чем на себя.

— За вторую страницу?

— За всё. Я думал, если концерт состоится, время подчинится дате. До февраля я ещё композитор. После — что угодно. А теперь дату забрали, и я не знаю, где граница.

— Её никогда не было.

— Знаю.

Он вставил аппарат, поморщился от короткого писка.

— Прости, что не поверил.

Ева слушала не только слова. Он не добавил «но», не объяснил, почему имел право.

— Я принимаю извинение, — сказала она. — Но доверие не возвращается вместе с ним.

— Что нужно?

— Повторение. Ты говоришь правду о том, что влияет на общую работу. Я не использую диагноз, чтобы управлять тобой. Мы оба можем остановить процесс. Ни один не обещает спасти другого.

— Звучит как контракт.

— Нам полезны контракты.

— И что получаем взамен?

— Возможность закончить музыку не ценой человека.

Лев посмотрел на сцену.

— Февраль потерян.

— Значит, будет другая дата. Или не будет концерта. Но музыка не обязана совпасть с афишей.

Он долго молчал.

— Рина прислала билеты в Таллин, — сказал наконец. — На послезавтра.

— Разрешение Миры?

— Уже запрошено.

— И медицинские ограничения?

— Загружены полностью.

Ева кивнула.

— Тогда поедем.

— Вместе?

— Работать.

— Только работать?

Она вспомнила незавершённый поцелуй у реки.

— Пока ты задаёшь вопрос как условие, только работать.

Лев почти улыбнулся.

— Понял.

— Не уверена.

— Придётся повторять.

Это было именно то слово, которое она выбрала для доверия.

ГЛАВА 20. Договор без обещаний

Договор они писали ночью на сцене.

Мира подготовила юридическую часть: права на архив, ответственность за оборудование, режим доступа, медицинские ограничения, конфиденциальность. Ева добавила технический регламент. Лев зачеркнул половину формулировок как «написанных людьми, которые никогда не стояли перед оркестром».

— Оркестр не отменяет трудовое право, — сказала Мира.

— Трудовое право не понимает фермат.

— Фермата не освобождает от обязанности сделать перерыв.

Артём принёс кофе и ушёл проверять вентиляцию. Тамара подключила к документу журнал версий, чтобы никто не мог незаметно удалить страницу. К полуночи официальный договор был готов.

Но Ева положила рядом чистый лист.

— Это что? — спросил Лев.

— Наши правила.

— В официальном документе двадцать семь страниц правил.

— Там нет главного.

Она написала первое предложение:

Мы не называем страх решением.

Лев прочитал.

— Субъективно.

— Очень.

— Как определить?

— Спросить: если бы страха не было, решение осталось бы тем же?

— Иногда страх разумен.

— Тогда называем его страхом и учитываем.

Он взял ручку и добавил:

Никто не обязан быть переводчиком другого человека круглосуточно.

Ева посмотрела на него.

— Это обо мне?

— О тебе, аппарате, ассистенте и всех, кто решит, что любовь измеряется количеством повторённых фраз.

Она написала:

Просьба повторить не является слабостью. Отказ повторить может быть границей, но должен быть назван.

Лев дописал:

Медицинская информация принадлежит человеку. Функциональные ограничения — команде, если влияют на её безопасность.

— Хорошо, — сказала Ева.

— Я умею учиться.

— Медленно.

— Ты тоже.

Она не стала спорить.

Пятый пункт появился после долгого молчания:

Мы не обещаем исцелить, вернуть слух, убрать звон или сделать прошлое справедливым.

Лев постучал ручкой по бумаге.

— Очень романтично.

— Это рабочий договор.

— Конечно.

— У тебя есть возражение?

— Есть дополнение.

Он написал:

Отсутствие обещания исцелить не означает отсутствие права остаться рядом.

Ева прочитала дважды.

— Это уже не рабочий пункт.

— Тогда вычеркни.

Она не вычеркнула.

За окнами падал снег. В зале горела только лампа на столе, и кресла исчезали за кругом света.

— Есть ещё, — сказала Ева.

Она долго держала ручку над листом.

В 2008 году Ева спрятала ключ Сони намеренно.

Лев перестал улыбаться.

— Что?

— Ключ от шкафа с плёнкой. Соня дала его мне перед показом. Я должна была передать Павлу, если придёт Волков. Я спрятала в пианино.

— Почему?

— Ревновала. К Дане. К Павлу. К тому, что она доверяла всем важное, а со мной говорила только о музыке. Хотела, чтобы она попросила. Потом начался пожар.

Лев отложил ручку.

— Плёнка могла изменить всё?

— Не знаю. Её нашли позже. В ней не было записи нападения. Но из-за ключа Павел потерял время, а я солгала, что забыла.

— Почему говоришь сейчас?

— Потому что собираюсь требовать от тебя не скрывать то, что влияет на других. Я не могу оставить собственную ложь за рамкой.

— Мира знает?

— Да. Остальные — нет.

— Соня?

— Нет.

— Ты должна сказать.

— Знаю.

— Когда?

— Когда Мира согласует безопасный контакт. Не хочу бросить признание в её жизнь ради собственного облегчения.

Лев встал и прошёл к краю сцены. Ева не останавливала.

— Я всю неделю думал, что ты лучше нас, — сказал он.

— Я никогда этого не говорила.

— Ты говорила так, будто умеешь различать правильное и неправильное по форме волны.

— Иногда умею. Иногда нет.

— Из-за твоей ревности могла пропасть улика.

— Да.

— А ты восемнадцать лет работала с архивом, никому не сказав.

— Да.

Он повернулся.

— Почему я не должен уйти?

— Должен, если хочешь.

— Даже не станешь объяснять, что была ребёнком?

— Мне было семнадцать. Это объяснение части поступка, не отмена.

Лев смотрел на неё долго и тяжело. Потом вернулся к столу.

— Добавь восьмой пункт.

Ева подала ручку.

Он написал:

Признание не покупает прощение. Но без признания у прощения нет адреса.

— Я не прощаю сейчас, — сказал он.

— Я не прошу.

— И злюсь.

— Имеешь право.

— Но еду в Таллин.

— Это не связано.

— Всё связано.

Он подписал лист: «Лев Громов».

Ева поставила подпись рядом.

— У этого договора нет срока, — заметил он.

— Он действует, пока мы оба его соблюдаем.

— А если нарушим?

— Называем нарушение. Решаем, можно ли продолжать.

— Никаких вечных обещаний.

— Ни одного.

Лев сложил лист пополам и положил в нотную папку.

— Тогда у нас есть шанс.

— На что?

Он посмотрел на неё, затем на незавершённую партитуру.

— Пока — на следующую страницу.

ГЛАВА 21. Чужой сын

Первое общее совещание после судебного запрета проходило в бывшем кабинете Павла.

Стол ещё носил след от его чашки. На стене висела фотография «Люмена» до пожара: белый фасад, очередь к кассе, буквы над входом без копоти. Лев сел спиной к снимку.

Мира разложила документы.

— До решения по правам мы не исполняем музыку Инги публично. Работать с копиями можно в пределах экспертизы. Любое воспроизведение голосов Сони и Алины — только по отдельному согласию.

— А у меня какой статус? — спросил Лев.

— Соавтор восстановления и потенциальный правообладатель.

— Не наследник «Люмена».

Комната замолчала.

Пятеро получили доли от Павла. Лев — квартиру, рояль, письма и ощущение, что отец выбрал чужих детей для общего будущего, а родному оставил личный архив смерти.

Даниил провёл ладонью по столу.

— Мы не просили доли.

— Но приняли.

— Чтобы здание не ушло Волкову.

— Удобная моральная формулировка.

Мира подняла взгляд.

— Ты хочешь оспорить завещание?

— Хочу понять, почему вы все говорите со мной так, будто уже разрешили присутствовать.

Андрей откинулся на спинку стула.

— Потому что ты вошёл сюда с адвокатом Маркина и потребовал архив.

— Я вошёл сюда как сын Павла.

— Именно. Не как человек, который спросил, что пережили остальные.

Лев не разобрал последние слова. Попросил повторить. Андрей повторил громче, и это сделало фразу хуже.

Ева вмешалась:

— Громкость не добавляет ясности.

— Я не с ним спорю о слухе, — сказал Андрей.

— Но используешь невозможность быстро ответить как преимущество.

Лев посмотрел на неё. Она не защищала его правоту. Только равное место в споре.

Костя поставил на стол фотографию. На ней Павел стоял у сцены с шестью подростками. Лев узнал Еву по наушникам на шее, Миру — по слишком серьёзной позе. Себя в кадре не было. В тот год он учился в Москве и считал, что отец занят очередным культурным проектом.

— Он строил с вами семью? — спросил Лев.

Мира ответила первой:

— Нет. Он строил систему молчания. Иногда заботился. Иногда управлял. Часто делал оба действия одновременно.

— А вы всё равно приняли здание.

— Потому что дом не равен человеку, который им владел.

Артём, до этого молчавший, подвинул Льву папку.

— Здесь обследование конструкций. Полный доступ. Без решения совета ты не можешь распоряжаться архивом, но можешь видеть всё, что видим мы, кроме закрытых материалов Сони.

— Почему?

— Потому что иначе мы повторим Павла: решим, какую правду ты способен выдержать.

Лев открыл папку. На первой странице стояли подписи всех пятерых.

— Когда вы успели?

— Вчера, — сказала Мира.

— Ева предложила?

— Нет. Я. Ева спорила, что доступ нужно связать с обязательством не публиковать медицинские и личные записи.

— Конечно.

Ева не обиделась.

— И до сих пор так считаю.

Лев прочитал соглашение. В нём не было слова «доверие». Только конкретные ограничения, ответственность за копии, право отказаться от ознакомления и обязанность сообщать об утрате данных.

— Вы предлагаете подписать договор, чтобы считать меня своим?

— Нет, — сказала Мира. — Мы предлагаем договор, потому что своим быть недостаточно.

Фраза ударила точнее обвинения.

Павел считал родство разрешением решать. Инга считала любовь разрешением исчезать ради искусства. Лариса считала брак разрешением хранить чужие документы. Лев всю жизнь требовал особого права на отца и одновременно ненавидел, что отец пользовался таким правом на него.

Он взял ручку.

— Мне нужен экземпляр крупным шрифтом.

— Уже подготовлен, — сказала Ева и достала второй комплект.

— Ты была уверена, что подпишу?

— Нет. Была уверена, что размер шрифта не должен влиять на решение.

Он подписал.

После совещания остальные ушли. Лев задержался у фотографии.

— Я всё ещё злюсь, — сказал он.

Ева встала рядом, не слишком близко.

— На них?

— На всех. На Павла. На себя. Иногда на тебя, потому что ты умеешь выглядеть так, будто знаешь правильную процедуру для любого чувства.

— Не знаю.

— Но выглядишь.

— Это профессиональная деформация.

Он усмехнулся.

— Я чужой сын в чужом наследстве.

— Ты сын Павла. Остальное придётся определить самому.

— А для тебя я кто?

Ева посмотрела на снимок, затем на него.

— Пока человек, с которым я согласилась работать и которому не доверяю полностью.

— Очень тёплый ответ.

— Зато мой.

Лев кивнул.

Впервые это оказалось важнее тепла.

ГЛАВА 22. Частный шум

Они договорились выпить кофе, потому что слово «свидание» казалось слишком большим для сорока минут между обследованием и репетицией.

Ева выбрала маленькую пекарню без фоновой музыки. Лев пришёл раньше, сел у окна и положил аппарат на салфетку.

— Сломался? — спросила она.

— Отдыхаю. Здесь могу читать по губам.

— Я могу писать.

— Не превращай встречу в протокол.

Она сняла пальто.

— Тогда не клади медицинское устройство рядом с сахарницей так, будто проверяешь мою реакцию.

Лев улыбнулся.

— Проверял.

— И?

— Ты спросила о функции, а не сказала, как мне, наверное, тяжело.

— Мне, вероятно, тоже тяжело. Я просто не использую тебя для подтверждения.

Он включил аппарат обратно.

— Честно.

Заказали кофе и булочку на двоих. Ева разрезала её идеально пополам, затем заметила взгляд Льва.

— Что?

— Даже выпечку делишь по справедливости?

— Нет. Себе оставила часть с большим количеством крема.

Он проверил и рассмеялся.

Разговор сначала держался на работе. Потом Лев спросил:

— Что ты слышишь, когда вокруг тихо?

Ева подняла чашку, не отвечая.

— Не медицински. Просто сейчас.

Она прислушалась. Кофемашина выпускала пар. За стеной шли трубы. Ложка ударила о блюдце. Внутри головы держался высокий тон.

— Звон. Холодильник. Твоё дыхание через аппарат чуть металлическое. На улице грузовик. Ещё кто-то трёт подошвой по полу.

— Ты всегда разделяешь?

— Когда устаю. Если назвать внешние звуки, внутренний перестаёт быть единственным.

— Можно попробовать?

— Что?

— Я назову то, что слышу.

Он закрыл глаза.

— Кофемашина. Мужчина у двери говорит по телефону, слов не понимаю. Твоя чашка. Низкий гул вентиляции. Высокое почти пропало.

— А что не слышишь?

Лев открыл глаза.

— Не знаю. В этом проблема.

Ева кивнула.

— Я иногда проверяю запись по лицам других людей. Вижу, что они морщатся, и понимаю: где-то перегруз. Ненавижу зависеть от реакции.

— Потому что могут ошибиться?

— Потому что могут решить, что теперь имеют право управлять.

— Я тоже.

Они замолчали.

Лев достал из кармана сложенный лист. Это была аудиограмма, которую он спрятал от врача проекта. Ева узнала дату — на неделю раньше их первого разговора о диагнозе.

— Зачем принёс?

— Не знаю.

— Тогда не показывай.

Он уже развернул половину, остановился.

— Ты не хочешь знать?

— Хочу. Но не хочу, чтобы ты отдавал документ, потому что боишься потерять моё расположение.

— А если хочу, чтобы ты поняла масштаб?

— Скажи масштаб словами. Бумага останется у тебя.

Лев сложил лист.

— Левое ухо хуже, чем я говорил. Прогноз неопределённый. Может стабилизироваться, может снижаться быстро. Я откладывал повторное обследование, потому что хотел закончить партитуру до того, как кто-то ограничит нагрузку.

— Я злюсь.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты ещё не видел, как именно.

— Увидеть сегодня?

Ева посмотрела на часы. До репетиции оставалось двадцать минут.

— Нет. Сегодня я не хочу превращать кофе в наказание. Но разговор будет.

— Хорошо.

— И обследование тоже.

— Это приказ?

— Нет. Условие моего участия в проекте: я не работаю с композитором, скрывающим риски от команды.

— А личного участия?

Вопрос прозвучал тише. Лев, вероятно, сам не был уверен, что произнёс.

Ева положила вилку.

— Оно ещё не оформлено.

— Хорошо.

— Тебя это разочаровывает?

— Да.

— Спасибо, что не назвал ответ разумным.

— Он разумный. Но мне не нравится.

Ева улыбнулась.

Они вышли вместе. У двери Лев остановился.

— Кофе всё-таки был свиданием?

— Сорок минут между обследованием и репетицией.

— Это не ответ.

— Тогда да. Но первое свидание не создаёт право на второе.

— Я подам заявку.

— Без формы.

— Сложно работать с человеком, который меняет требования.

— Привыкай.

На улице шумел снег. Лев слышал только его низкую часть. Ева — слишком много мелких ударов по капюшону. Они шли рядом, не дополняя друг друга до нормы.

Просто делили один городской шум.

ГЛАВА 23. Студия Valgus

Паром вышел из Хельсинки до рассвета.

Ева стояла у окна, пока берег превращался в тёмную линию. Море было спокойным, но двигатель передавал в пол низкую вибрацию. Она чувствовала её ступнями и думала о Льве, который спал в кресле напротив, наклонив голову к правому плечу.

В Таллин они ехали не впервые. Осенью они уже провели здесь месяц, разбирая сорок коробок архива Инги. Тогда Лев только начал носить аппарат и раздражался на каждый металлический звук. Ева ещё пересаживалась справа без вопроса. Они находили музыку и учились не превращать помощь в захват.

Теперь они возвращались за тем, что Рина намеренно не дала найти.

Лев проснулся, когда паром качнуло.

— Давно не спишь? — спросил он.

— Час.

— Из-за моря?

— Из-за двигателя. Гудит на частоте моего звона.

Он посмотрел на пол.

— Можно перейти выше.

— Можно. Но там кафе и люди.

— Выбор между внутренним и внешним шумом.

— Как всегда.

Они поднялись на открытую палубу. Ветер сразу выхватил тепло из лица. Лев снял аппарат, чтобы не слышать свист, и написал в телефоне: «Здесь лучше».

Ева кивнула.

Он стоял рядом, не разговаривая. После договора между ними появилось странное облегчение: близость больше не требовала немедленного определения. Они могли молчать без демонстрации обиды и не заполнять паузу обещаниями.

В Таллине их встретил сотрудник архива и отвёз в бывшую студию Valgus. Она находилась не в туристическом центре, а в промышленном квартале у железной дороги. Кирпичное здание сохранило вывеску с выцветшим солнцем. Внутри пахло пылью, деревом и магнитной лентой.

Рина ждала у старого микшерного пульта.

Вживую она казалась меньше, чем на экране, но её присутствие заполняло комнату. Серебряные волосы были собраны на затылке, на шее висели наушники 1980-х годов.

— Вы вернулись, — сказала она Еве.

— Вы знали, что вернёмся.

— Я надеялась, что не сразу.

Рина посмотрела на Льва.

— Аппарат новый?

— Настройка новая.

— Снимите.

Он нахмурился.

— Зачем?

— Хочу понять, что вы слышите без него.

— Это не экзамен.

— Нет. Это приглашение отказаться.

Лев посмотрел на Еву. Она не подсказала.

— Я отказываюсь снимать по вашей команде, — сказал он. — Но могу сам решить, когда мешает.

Рина улыбнулась.

— Инга была бы довольна.

— Она слишком часто решала за отсутствующих.

— Поэтому и училась прятать выбор в условиях.

Рина повела их по коридору. Во время предыдущей поездки эта дверь была заперта и обозначена как техническая. Теперь за ней открылась небольшая студия с круглым окном, роялем и двумя магнитофонами. На стене висела фотография: Инга у микрофона, Павел за камерой, Рина у пульта. Все трое молоды и смотрят не друг на друга, а в объектив, будто уже знали, что однажды снимок станет уликой.