Марк Вейнар Музыка, которой нет

ГЛАВА 14. Партитура из соли

Полиция вошла в кабельный тоннель через двадцать минут.

Нашли пустой рюкзак, аккумуляторный передатчик и следы свежей грязи. Человек ушёл через вентиляционный люк во дворе, пока они спорили, стоит ли открывать проход.

— Иногда осторожность действительно даёт преступнику фору, — сказала Ева Артёму.

— Иногда она оставляет нас живыми, чтобы мы могли сожалеть, — ответил он.

Передатчик оказался дешёвым, купленным за наличные. На корпусе не было отпечатков. Но в рюкзаке лежала распечатанная страница партитуры Инги. Бумага пропиталась влагой, чернила поплыли, а на полях белели кристаллы.

Тамара коснулась их перчаткой.

— Соль.

Лев наклонился над листом.

— Слишком буквально.

— Люди часто прячут сложное за буквальным, — сказала Ева.

Партитура называлась «Граница ветра». Ноты были знакомы Льву: мать написала пьесу для камерного ансамбля в девяносто девятом, но никогда не публиковала. В архиве сохранились только первые две страницы.

На найденном листе такты начинались с номера сорок один.

— Между ними пропасть, — сказал он. — Где остальное?

Ева поднесла бумагу к свету. Водяной знак изображал башню и волну.

— Это не обычная нотная бумага.

Лариса, которую вызвали в «Люмен», узнала знак сразу.

— Valgus, — сказала она. — Эстонская студия. Инга записывалась там до знакомства с Павлом. Потом они закрылись.

— Архив не закрыт, — возразила Ева. — Мы были там осенью. Именно оттуда привезли коробки.

— Вы были в городском хранилище, — сказала Лариса. — А старая студия находилась на острове. Павел рассказывал, что часть оборудования оставили в радиорелейной станции.

Тамара открыла карту.

— Найссаар. Остров в Финском заливе, недалеко от Таллина. Военные сооружения, маяк, бывшие мины, туристические маршруты.

— «Где море выше крыши», — сказала Ева.

Лев провёл пальцем над нотами, не касаясь бумаги.

— В пьесе нет случайных длительностей. Инга любила числа. Номера тактов, паузы, интервалы.

Они перенесли партитуру на экран. Ева выписала длительности пауз. Лев — высоты первых нот каждого такта. Получилось две последовательности чисел.

— Координаты, — сказала Тамара через несколько минут. — Пятьдесят девять градусов… да. Точка на Найссааре.

На спутниковом снимке стояло длинное низкое здание рядом с остатками радиобашни.

— Соляная партитура, — произнесла Мира. — Инга оставила маршрут.

— Или тот, кто подкинул лист, хочет, чтобы мы туда поехали, — сказал Артём.

— Маркин? — спросила Ева.

— Если сообщение предупреждает не доверять ему, слишком удобно предположить, что он сам ведёт нас в ловушку.

Лев откинулся на спинку стула.

— И слишком удобно никуда не ехать.

Мира посмотрела на часы.

— Судебный запрет не позволяет нам перемещать спорные оригиналы без уведомления. Но поездка к возможному хранилищу не запрещена. Я запрошу доступ через эстонского архивного оператора и полицию. Никто не едет самовольно.

— Ты сейчас смотришь на меня, — сказал Лев.

— Потому что у тебя лицо человека, который уже купил билет.

— Билет у меня открыт.

— Отмени.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому отвечаешь за последствия.

Ева наблюдала, как он сдерживает привычную реакцию — превратить требование в нападение, а нападение в повод сделать наоборот. Через несколько секунд он достал телефон и отменил бронь.

— Довольны?

— Нет, — сказала Мира. — Но это полезнее.

Лариса всё ещё смотрела на партитуру.

— Инга боялась воды, — произнесла она.

— Она работала на острове, — сказал Лев.

— Именно поэтому я удивилась, когда узнала. Она говорила, что море удобно: оно окружает и никого не пускает без разрешения.

— Похоже на Ингу.

— Похоже на нас всех.

Лариса провела пальцем по фотографии водяного знака.

— Был ещё человек. Рина Саар. Звукоинженер. Инга называла её единственной женщиной, которая слышит паузу, а не ждёт, когда она закончится.

Ева записала имя.

— Она жива?

— Не знаю. Когда Павел выкупал архив, Рина отказалась отдавать часть плёнок. Сказала, что договор Инги разрешает передачу только после «правильного исполнения».

— Что это значит?

— Никто не понял.

Лев усмехнулся.

— Посмертные условия. Ещё одна семейная традиция.

Лариса посмотрела на него устало.

— Ты можешь ненавидеть мать и всё равно искать её музыку.

— Спасибо за разрешение.

— Я не разрешаю. Я напоминаю, что две вещи могут быть правдой одновременно.

Она ушла раньше остальных.

К вечеру Мира получила предварительный ответ: доступ к островному объекту возможен через три недели, после проверки безопасности. Рина Саар значилась хранителем частного фонда и жила в Таллине.

— Три недели? — Лев встал. — За это время Маркин вывезет всё.

— Он не знает координат, — сказала Ева.

— Его человек оставил партитуру под сценой.

— Или его человек потерял её.

— Ты действительно веришь в такую удачу?

— Нет. Я верю, что мы пока не понимаем, кто ведёт кого.

Лев подошёл к окну. Вечерний снег отражал вывеску «ЛЮМЕН», и казалось, что буквы лежат на земле.

— Мне не хватит трёх недель, — сказал он.

— До чего?

Он не ответил сразу.

— До следующего обследования.

Ева почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Когда оно?

— Через десять дней.

— И что должен показать результат?

— Скорость.

— Какую?

— Падения.

Он говорил спокойно, но пальцы на подоконнике дрожали.

Ева могла спросить больше. Могла начать считать дни за него. Вместо этого сказала:

— Тогда за эти десять дней найдём Рину и выясним, что хранится на острове. Но не поедем без разрешения.

Лев повернулся.

— Это предложение работать вместе?

— Это предложение искать факты.

— Без моей симфонии?

— Без твоих похорон.

Он кивнул.

— Договорились.

На экране карты точка на острове мигала у самого моря.

Под ней Тамара нашла подпись старого объекта: АКУСТИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ № 3.

Ева прочитала и услышала, как её внутренний звон становится громче.

ГЛАВА 15. Комната без эха

Рину Саар нашли через два дня.

Она ответила на письмо одной строкой: «Прежде чем говорить о записях Инги, вы должны доказать, что умеете слушать отсутствие звука».

К письму был приложен адрес акустического института в Ладожске и номер брони на безэховую камеру.

— Это проверка или издевательство? — спросил Лев.

— У хорошей проверки есть элементы издевательства, — сказала Ева.

Она знала, что такое безэховая камера. Стены и потолок покрывали клинья поглощающего материала; подвесной пол не отражал шаги; вентиляция работала за пределами помещения. Внутри человек переставал слышать комнату и начинал слышать себя: кровь, суставы, дыхание.

Ева никогда не входила в такую камеру дольше чем на минуту.

Сотрудник института объяснил правила:

— Десять минут. Сигнал рукой — откроем. Свет останется. Никаких телефонов. Рина просила, чтобы вы вошли вдвоём.

— Она наблюдает? — спросил Лев.

— Запись видео без звука. После даст инструкции.

Ева посмотрела через стекло на серые клинья.

— Я могу пройти одна.

— Письмо было двоим, — сказал Лев.

— Тебе не нужно доказывать…

— Не начинай.

Она остановилась.

— Хорошо. Но если кто-то просит открыть, открывают. Без вопроса «ещё минуту?».

— Согласен.

Внутри дверь закрылась мягко, почти без щелчка.

Сначала Ева услышала звон.

Он всегда был с ней, но обычно существовал среди других звуков. Здесь он занял всё пространство. Высокая нота расширилась, обрела края, словно комната была построена из неё.

Лев стоял в двух метрах. Его губы двигались.

— Что? — спросила Ева.

Он повторил. Голос звучал странно: сухо, близко, без хвоста.

— Я спросил, нормально ли.

— Да.

Через минуту она услышала собственное сердце. Через две — щелчок в челюсти, движение языка, кровь в шее. Звон становился громче всякий раз, когда она пыталась проверить, не усилился ли он.

Лев снял аппарат.

— Зачем? — спросила она.

— Устал от шума схемы.

Ева не поняла, что он сказал. Прочитала по губам только «устал».

— Надень.

— Что?

— Надень обратно.

Он нахмурился, не слыша.

Она показала на ухо. Лев покачал головой.

Комната сузилась.

Ева знала: дверь в трёх шагах. За стеклом сотрудник. Нужно поднять руку. Но тело вспомнило другую комнату — кабинет театра, наушники, голос Павла: «Сосредоточься». Тогда её «мне больно» не открыло дверь. Теперь рука не поднималась.

Дыхание стало быстрым. Звон раздвоился.

Лев заметил.

Он не надел аппарат. Не подошёл сразу. Сел на сетчатый пол и положил ладонь рядом с собой, оставив расстояние.

Ева смотрела на него.

Лев постучал пальцами по металлической раме: один раз, пауза, два раза. В безэховой камере звук не расходился, но вибрация дошла через пол к её подошвам.

Он повторил.

Один. Пауза. Два.

Не команда дышать. Не просьба успокоиться. Просто ритм, который находился снаружи её головы.

Ева села напротив.

Лев указал на свою руку, потом вопросительно на её.

Она поняла: можно ли коснуться?

Кивнула.

Он положил два пальца на её запястье. Не считал пульс демонстративно, не говорил, что всё хорошо. Продолжал стучать другой рукой по раме. Ева стала дышать между ударами.

Когда смогла, подняла ладонь.

Дверь открыли немедленно.

Обычный коридор обрушился на неё вентиляцией, шагами, голосами. Ева прижалась спиной к стене. Сотрудник протянул воду.

— Медицинская помощь?

— Нет. Спасибо.

Лев вставил аппарат.

— Почему не сказала до входа?

Она сделала глоток.

— Потому что думала, что смогу.

— Ты знала, что так бывает?

— Знала, что не люблю безэховые комнаты.

— Это не «не люблю».

— Не называй за меня.

Он сжал губы.

— Хорошо.

Сотрудник принёс планшет. На экране появилась пожилая женщина с короткими серебряными волосами. Рина Саар сидела в мастерской среди катушек.

— Вы вышли на шестой минуте, — сказала она по-русски с мягким акцентом. — Инга выдержала четыре. Павел — сорок секунд. Георгий отказался входить.

Ева вытерла ладони о брюки.

— Это был тест на выносливость?

— Нет. На право остановить. Большинство людей думает, что слушать — значит терпеть до конца. Инга научилась выходить. Павел — нет.

— Мы можем поговорить об архиве? — спросил Лев.

Рина посмотрела на него.

— Вы сняли аппарат, когда женщине рядом стало плохо.

— Я не знал.

— Но увидели.

— Да.

— И не пытались заставить её остаться.

— Нет.

— Значит, можете приехать в Таллин. Остров пока закрыт льдом и штормами. Сначала студия Valgus.

— Что вы храните? — спросила Ева.

— То, что Инга не доверила мужчинам, которые называли владение любовью.

Экран погас.

Лев помог Еве подняться, но только после того, как она протянула руку первой.

В машине они долго молчали.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— За что именно?

— За то, что не говорил «успокойся».

— Я не слышал достаточно, чтобы говорить умные вещи.

— Возможно, поэтому получилось.

Он посмотрел в окно.

— Я испугался.

— Я тоже.

— Не камеры.

Ева поняла.

— Это не делает тебя ответственным за мой звон.

— А тебя — за мой слух.

— Запомни эту фразу.

— Запиши в договор.

Она впервые за несколько дней улыбнулась.

Лев тоже, но почти сразу стал серьёзным.

— В камере ты смотрела на меня так, будто я исчез.

— Ты снял аппарат и перестал отвечать. На секунду мне показалось, что я снова говорю, а никто не считает это достаточным.

— Кто не считал?

Ева увидела пианино, ключ между молоточками и Павла у магнитофона.

— Расскажу, — сказала она. — Но не сегодня.

Лев кивнул.

И не потребовал срока.

ГЛАВА 16. Не жалость

Они остановились у набережной, потому что Лев попросил водителя высадить их раньше.

Снег шёл мокрый, почти весенний. На реке лежал тонкий лёд, и под ним двигалась чёрная вода.

— Мне нужно пройтись, — сказал он.

— Я могу поехать дальше.

— Можешь пройтись рядом. Не из заботы. Мне нужен человек, который слышал запись.

Ева вышла.

Они шли вдоль пустых киосков. Лев держался с её правой стороны — так его лучшее ухо было обращено к ней. Раньше она автоматически перестраивалась под людей, не называя это. Теперь заметила.

— Когда я был ребёнком, — сказал он, — мама заставляла меня угадывать инструменты с закрытыми глазами. Не для игры. Для дисциплины. Она нажимала одну ноту и ждала. Если ошибался, повторяла громче.

— Помогало?

— Я научился бояться ошибки раньше, чем слышать звук.

— А Павел?

— Приходил после занятий и говорил, что у меня абсолютный слух. Будто это отменяло то, как я его получил.

Ева провела ладонью по мокрым перилам.

— Люди любят результат. Он позволяет не смотреть на цену.

— Ты поэтому работаешь со звуком?

— Частично. В шуме нет морали. Его можно измерить, отфильтровать, оставить. Он не обижается, если называешь лишним.

— Люди обижаются.

— Особенно когда слышат правду о собственной громкости.

Лев остановился.

— В камере я не хотел снимать аппарат назло. Иногда без него легче. Не тише — проще. Нет искажений, обрывков, голосов, которые алгоритм делает одинаковыми.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь технически.

Ева почувствовала раздражение, но не ответила сразу.

— Верно. Я не знаю, каково это тебе.

Он будто ожидал спора и теперь не знал, куда деть готовую защиту.

— Обычно люди говорят, что понимают.

— Это быстрый способ закончить разговор.

Они дошли до лестницы к воде. Лев сел на верхнюю ступень, Ева рядом.

— Когда диагноз подтвердили, — сказал он, — знакомая прислала мне статью о Бетховене. Потом ещё трое. Как будто глухота обязана производить шедевр, иначе потрачена зря.

— Красивое страдание удобно тем, кто не страдает.

— Инга сказала почти то же.

— Поздно.

— Да.

Лев повернулся к ней.

— Почему ты никогда не говоришь «мне жаль»?

— Потому что чаще всего это сокращение от «я не знаю, что делать с твоей болью, поэтому предлагаю тебе принять мою печаль».

— Жестоко.

— Иногда я говорю.

— Когда?

— Когда действительно жаль, а не когда хочется выглядеть доброй.

— Тебе меня не жаль?

Ева посмотрела на его лицо. На усталость под глазами, на аппарат, почти скрытый волосами, на руки композитора, который боялся утра после последней ноты.

— Мне жаль, что ты теряешь то, что любишь. Но я не считаю тебя жалким.

Лев отвёл взгляд к реке.

— Это опасная формулировка.

— Почему?

— Потому что я почти поверил.

Ветер донёс колокольный звон. Ева слышала его под собственным тоном, будто две несовместимые частоты на секунду совпали.

— А тебе меня жаль? — спросила она.

— Из-за тиннитуса?

— Из-за комнаты.

— Мне жаль, что тебе пришлось просить остановить и тебя не услышали.

Она повернулась.

— Я не рассказывала.

— Рассказала глазами.

— Ты часто переоцениваешь себя.

— Значит, ошибся?

Ева могла отступить. Но в безэховой камере он не требовал объяснений. На набережной тоже ждал.

— После пожара Павел дал мне запись Сони, — сказала она. — Я слышала только звон. Он заставлял слушать, пока я не смогу разобрать слова. Я говорила, что больно. Он отвечал: Соня пропала.

— Сколько тебе было?

— Семнадцать.

— Мой отец…

— Не делай его только своим. Он был разным для всех.

Лев сжал кулаки.

— И ты всё равно спасала его кинотеатр.

— Я спасала не его.

— Но сохранила запись.

— Да.

— И стала звукорежиссёром.

— Да.

— Значит, он победил?

Ева посмотрела на него резко.

— Нет. То, что я сделала из раны профессию, не делает рану подарком. Не перепутай.

Лев замер.

— Прости.

Он произнёс это без защиты.

— Хорошо.

— Хорошо, что простила?

— Хорошо, что остановился.

Между ними осталось расстояние в несколько сантиметров. Ева чувствовала тепло его плеча. Лев поднял руку, но не коснулся.

— Можно? — спросил он.

Она знала, что вопрос не только о прикосновении. Кивнула.

Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая растаявшую снежинку. Движение было таким осторожным, что Ева почти рассердилась — не на него, а на собственное желание сократить расстояние.

Лев наклонился. Она тоже.

Телефон в его кармане завибрировал.

Он выругался и достал его. На экране высветилось имя врача.

— Ответь, — сказала Ева.

— Можно потом.

— Лев.

Он принял вызов и отошёл на несколько шагов. Слушал, повернув голову. Несколько раз переспросил. Ева не пыталась читать по губам.

Когда вернулся, лицо стало закрытым.

— Обследование перенесли на завтра, — сказал он.

— Почему?

— Освободилось окно.

— Ты пойдёшь?

— Да.

— Хочешь, чтобы кто-то был рядом?

— Нет.

Слишком быстро.

Ева кивнула.

— Хорошо.

Он ждал, что она станет убеждать. Не дождался.

— Просто хорошо?

— Ты ответил.

— А если я сказал из страха?

— Тогда можешь изменить ответ.

Лев посмотрел на реку.

— Я сообщу результат.

— Когда будешь готов.

Они пошли обратно. Незавершённый поцелуй остался у лестницы, но не исчез. Он существовал как пауза, которую ни один из них не обязан был заполнять немедленно.

ГЛАВА 17. Ошибка в аудиограмме

На обследование Лев пришёл один.

Клиника находилась в новом стеклянном здании, где всё было рассчитано на людей, не желающих чувствовать себя больными: кофе в холле, кресла как в гостинице, на стенах фотографии леса. В кабинете сурдолога пахло пластиком и дезинфекцией.

Доктор Веденеева знала его пять лет и не пыталась говорить мягче, чем требовали факты.

— Правое ухо потеряло ещё двенадцать децибел на речевых частотах, — сказала она. — Левое — семь. Разборчивость речи справа упала до шестидесяти двух процентов с аппаратом.

Лев смотрел на красные и синие линии.

— Скорость?

— Выше, чем в предыдущие полгода.

— Сколько времени до…

— Нет точной даты. Может стабилизироваться. Может продолжить.

— Концерт через два месяца.

— Я рекомендую ограничить акустическую нагрузку уже сейчас. Не больше сорока минут непрерывной репетиции, уровень не выше восьмидесяти пяти децибел, обязательные паузы.

— Оркестр не работает по сорок минут.

— Ваш внутренний слух не исчезнет вместе с периферическим.

— Не нужно утешать профессиональными банальностями.

— Я не утешаю. Я объясняю, что задача меняется.

Веденеева распечатала заключение в двух экземплярах.

— Один для вас. Второй для медицинской комиссии площадки, если они запросят.

— Это конфиденциально.

— Диагноз — да. Но организатор публичного мероприятия вправе требовать подтверждение способности безопасно выполнять работу, если вы сами указали ограничения в страховом договоре.

Лев вспомнил, как подписывал документы не читая. Тогда слух был лучше, а концерт казался далёким.

— Можно сформулировать без процентов?

— Можно указать функциональные рекомендации. Но я не буду занижать риск.

Он забрал бумаги.

В машине прочитал заключение трижды. Внизу стояла фраза: «В связи с прогрессирующим снижением слуха пациенту не рекомендуется самостоятельное управление репетиционным процессом без ассистента по слуховому контролю».

Ассистент.

Слово было точным и невыносимым.

Он открыл документ на телефоне, который нужно было загрузить в систему «Люмена». Страница с рекомендациями лежала отдельно. Лев сфотографировал первую, где были диагноз и параметры аппарата, а вторую не добавил.

Это не ложь, сказал он себе. Комиссия просила подтверждение наблюдения, а не полный протокол.

Вечером он пришёл в зал раньше всех. Ева настраивала тестовые колонки.

— Как прошло? — спросила она.

— Без сюрпризов.

Она замерла на секунду.

— Это хороший ответ или способ не отвечать?

— Результат подтвердил прогрессирование. Врач скорректировала аппарат.

— Есть новые ограничения?

— Стандартные.

— Какие?

— Паузы, уровни, контроль.

Ева повернулась к нему полностью.

— Конкретно.

— Ты теперь комиссия?

— Нет. Звукорежиссёр, который отвечает за уровень на площадке.

— Не выше восьмидесяти пяти. Сорок минут с перерывами.

— Ещё?

Лев почувствовал, как бумага во внутреннем кармане становится тяжёлой.

— Ничего существенного.

Ева смотрела несколько секунд, затем кивнула.

— Тогда составлю график.

Он почти испытал облегчение.

Репетиция прошла тихо. Струнные играли без медных, ударные заменили метрономом. Через сорок минут Ева остановила всех, хотя дирижёр просил закончить часть.

Лев вышел в коридор. Аппарат шипел после резких звуков, но голоса он различал.

Мира догнала его у лестницы.

— Медицинская комиссия отклонила файл, — сказала она. — Не хватает второй страницы.

— Откуда они знают?

— Нумерация: «1 из 2».

Лев выругался.

— Я загружу.

— Сейчас.

— Я сам.

Мира посмотрела на него тем взглядом, которым обычно читала договоры с пропущенными абзацами.

— Ты скрыл страницу намеренно?

— Не твоё дело.

— Если из-за этого отменят мероприятие, моё.

Ева вышла из зала.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал Лев.

Мира ответила одновременно:

— Он не загрузил вторую страницу заключения.

Ева не спросила почему. Просто протянула руку.

— Покажи.

— Нет.

— Тогда я приостанавливаю репетиции до решения комиссии.

— Ты не имеешь права.

— Имею по техническому регламенту. Без медицинских ограничений я не могу подтвердить безопасные уровни.

— Я назвал ограничения.

— Ты только что доказал, что выбираешь, что сообщать.

Музыканты в зале притихли. Лев чувствовал их внимание сквозь дверь.

— Не устраивай сцену.

— Сцену устроил ты, когда решил, что правила действуют, пока удобны.

Он достал бумагу и вложил ей в руку.

Ева прочитала. Лицо не изменилось.

— Ассистент по слуховому контролю, — сказала она.

— Не ты.

— Я и не предлагала.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы она немедленно взяла на себя роль.

— Комиссия назначит специалиста, — продолжила Ева. — Или мы найдём независимого. Но до этого репетиции остановлены.

— Ты ждала повода отказаться окончательно?

— Нет. Я ждала, что ты соблюдёшь собственное обещание говорить во время, а не после.

Лев выхватил заключение.

— Я не обещал отдавать тебе медицинскую карту.

— И не должен. Ты должен был сообщить функциональные ограничения. Сам решил не делать этого.

Он ушёл, не попрощавшись.

В машине телефон показал сообщение от комиссии: «На основании полного заключения очная работа дирижёра приостановлена до проведения функциональной оценки».

Следом пришло письмо от продюсера концертной площадки.

Февральская дата отменена.

Лев прочитал дважды. Потом выключил аппарат.

Мир исчез не полностью. Остался глухой стук сердца и вибрация мотора.

В этой почти тишине было легче убедить себя, что виновата Ева.

ГЛАВА 18. Дневник слуха

Врач попросила Льва вести дневник.

Не «что услышал», а условия: время, нагрузка, программа аппарата, усталость, боль, разборчивость речи. Лев превратил таблицу в партитуру уже на второй день. Низкие частоты обозначил басовым ключом, провалы — пустыми тактами, звон — красными точками.