Марк Боуден Ликвидация Эскобара

С убийства Гайтана начинается современная история Колумбии. В отношении Роа тогда было выдвинуто множество теорий: говорили, что он был завербован то ли ЦРУ, то ли консервативными врагами Гайтана и даже коммунистическими экстремистами, которые боялись, что стремительное восхождение Гайтана отдалит их революцию. Убийство в Колумбии всегда находит то или иное убедительное объяснение. Независимое расследование, проведенное сотрудниками Скотленд-Ярда, показало, что Роа, разочарованный мистик-одиночка с болезненной манией преследования, затаил злобу на Гайтана; а поскольку убийцу забили до смерти на месте, его истинные мотивы умерли вместе с ним. Какова бы ни была цель Роа, вместе с выстрелами он произвел хаос. Все надежды на мирное будущее Колумбии рухнули. Скопившийся статический заряд перерос в El Bogotazo[6], вызвав столь сильную волну беспорядков, что бо́льшая часть столицы была объята пламенем революционного и вполне реального пожара, который перекинулся и на другие города. Многие полицейские симпатизировали убитому лидеру, поэтому присоединились к разъяренным толпам на улицах, как и студенты-революционеры, такие как Кастро. Левые, воодушевленные тем, что настал их момент, надели красные повязки и возглавили было толпу, но быстро осознали, что ситуация вышла из-под контроля. Полчища людей становились все больше, а протесты переросли в беспорядочные разрушения, пьянство и мародерство. Оспина ввел войска, которые в некоторых городах стреляли по людям.

Вместе с Гайтаном умерло и всеобщее ви́дение будущего. Формальные попытки начать новую эру стабильности и сотрудничества безнадежно провалились; прибывшие иностранные делегации подписали устав ОАГ и покинули страну. Надежды левых начать эпоху коммунизма в Южной Америке угасли. Кастро укрылся в кубинском посольстве, пока армия выслеживала и арестовывала левых агитаторов, на которых возлагали ответственность за восстание. Но даже из отчетов ЦРУ о тех событиях можно сделать вывод, что левые оказались такими же жертвами, как и остальные. Для Кастро, пишет историк ведомства, этот эпизод стал глубоким разочарованием: «Возможно, поэтому на Кубе в 1950-х годах он использовал стратегию партизанской войны, а не революции через городские беспорядки».

В Боготе и других крупных городах El Bogotazo в конце концов было подавлено, но в остальной необузданной Колумбии оно продолжалось в течение многих лет, превратившись в кошмарный период кровопролития, настолько бессмысленного, что его называют просто: La Violencia[7]. Около двухсот тысяч человек погибли. Большинство были campesinos, которых толкало на насилие религиозное рвение, стремление отстоять свои права на землю и изобилие местных проблем. В то время как Кастро осуществлял свою революцию на Кубе, а остальной мир «сражался» в холодной войне, Колумбия исполняла кабалистическую пляску со смертью[8]. Частные и государственные армии терроризировали сельские районы. Правительство вело войну с парамилитарес и партизанами, промышленники – с профсоюзами, консервативные католики – с еретиками-либералами, а bandidos[9] пользовались анархией, чтобы грабить. Смерть Гайтана разбудила демонов, которые имели мало общего с зарождающимся новым миром, а были связаны с глубинными проблемами прошлого Колумбии.

Колумбия – кажется, будто сама земля плодит преступников, – она всегда была неуправляемой, с дикой нетронутой природой, способной хранить тайны. От белых вершин Кордильер, образующих западный горный хребет, до экваториальных джунглей на уровне моря с густыми травами, непролазными кустарниками и могучими деревьями – здесь много укромных мест, где можно спрятаться. Есть уголки Колумбии, где до сих пор практически не ступала нога человека. Некоторые из них – те немногие места на этой основательно исхоженной планете, где ботаники и зоологи все еще открывают новые виды растений, насекомых, птиц, рептилий и даже мелких млекопитающих.

Оказавшись в изоляции, на этой земле расцвели непокоренные и упрямые древние культуры. Благодаря плодородной почве и богатому мягкому климату здесь росло все, поэтому не было особой необходимости в торговле и коммерции. Земля «опутывала» человека, как сладкая, цепкая виноградная лоза. Те, кто приезжал, оставались. Испанцам потребовалось почти двести лет, чтобы покорить один-единственный народ – тайрона[10], живший в пышных зарослях предгорий Сьерра-Невада-де-Санта-Марта. В конце концов европейские завоеватели победили их оставшимся доступным способом – перебив их всех. В XVI и XVII веках испанцы пробовали править из соседнего Перу, но безуспешно, а в XIX веке Симон Боливар[11] пытался объединить Колумбию, Панаму, Венесуэлу и Эквадор в большое южноамериканское государство – Великую Колумбию. Но даже Освободитель не смог удержать эти части вместе.

Со времени смерти Боливара в 1830 году Колумбия гордилась своей демократией, но так и не научилась мирному политическому развитию. Ее правительство было слабым – как по сути, так и по традиции. В обширных регионах на юге и западе, а также в горных деревнях за пределами крупных городов процветали общины, которые совсем незначительно соприкасались с государством, правительством или законом. Единственным цивилизующим институтом, который когда-либо охватывал всю страну, была католическая церковь, и то лишь потому, что умные иезуиты соединили римские таинства с местными древними ритуалами и верованиями. Они надеялись взрастить некую гибридную религию, выведя христианство из языческих корней в местную версию Единой Истинной Веры, но в непокорной Колумбии католицизм пошел своим путем. Он превратился в нечто иное – в веру, основанную на связях с предками и полную фатализма, суеверий, магии, тайн… и насилия.

Насилие преследует Колумбию, как библейская чума. Две основные политические силы страны, либералы и консерваторы, только в XIX веке вели восемь гражданских войн из-за роли церкви и государства. Члены обеих партий в подавляющем большинстве были католиками, но либералы хотели убрать священников из политической жизни. Худший из этих конфликтов, который начался в 1899 году и получил название «Тысячедневная война», унес жизни более ста тысяч человек и полностью разрушил все действовавшие тогда государственные и экономические структуры.

Оказавшись между этими двумя жестокими силами, колумбийские крестьяне научились бояться обеих и не доверять им. Своими героями они назначили разбойников, которые рыскали тогда по колумбийским первобытным лесам. Эти одиночки, готовые к насилию, бросали вызов всем и каждому. Во время Тысячедневной войны самым известным был Хосе дель Кармен Техейро, который играл на народной ненависти к враждующим сторонам. Техейро не просто грабил богатых врагов – землевладельцев, он наказывал и унижал их, заставляя подписывать заявления типа «Хосе дель Кармен Техейро бил меня пятьдесят раз кнутом в наказание за то, что я его преследовал». Он снискал славу за пределами Колумбии. Венесуэльский диктатор Хуан Висенте Гомес, стремясь обеспечить стабильность в окрестностях, подарил Техейро карабин с инкрустацией золотом.

Полвека спустя La Violencia породила новых преступников – людей, известных под именами Тарзан, Дескуите («месть»), Тирофихо («меткий выстрел»), Сангренегра («черная кровь») и Чиспас («искры»). Они рыскали по сельской местности, грабили, мародерствовали, насиловали и убивали, но, поскольку они не были связаны ни с одной из основных враждующих сторон, их преступления многими простыми людьми воспринимались как урон, нанесенный власти.

Насилие ослабло только в 1953 году, когда генерал Густаво Рохас Пинилья захватил власть и установил военную диктатуру. Он продержался четыре года – его свергли более демократичные военные. Был разработан национальный план, согласно которому либералы и консерваторы должны были разделить кресла в правительстве и передавать друг другу пост президента каждые четыре года. Эта система гарантированно препятствовала любым реальным реформам и социальному прогрессу, инициированному правительством, поскольку любые шаги, предпринятые при одной администрации, могли быть отменены следующей. Пресловутые bandidos продолжали совершать набеги, воровать в горах и время от времени предпринимать нерешительные попытки объединиться. В конце концов, они не были идеалистами или революционерами – просто преступниками. Тем не менее на их «подвигах» выросло целое поколение колумбийцев. Для многих бесправных, запуганных и угнетенных бедняков bandidos стали героями, несмотря ни на что. Люди одновременно и радовались, и скорбели, когда армия, обслуживающая интересы олигархов, ловила их в Боготе одного за другим. К 1960-м годам Колумбия погрузилась в вынужденное статическое равновесие между марксистами-партизанами в горах и джунглях (современными преемниками традиций bandidos) и центральным правительством, в котором все больше доминировала небольшая группа богатых элитных семей Боготы, бессильных что-либо изменить, да и не желающих перемен. Насилие, и так уже глубоко укоренившееся в культуре, продолжало проникать дальше и принимать все более извращенные формы.

Террор стал искусством, формой психологической войны с квазирелигиозной эстетикой. В Колумбии недостаточно было ранить или даже убить врага, существовали ритуалы, которые необходимо было соблюдать. Изнасилование должно было совершаться публично, на глазах отцов, матерей, мужей, сестер, братьев, сыновей и дочерей. Перед тем как убить человека, его сначала заставляли умолять, кричать до рвоты… или первыми на его глазах убивали тех, кого он больше всего любил. Чтобы посеять животный ужас и страх, жертвам наносили серьезные увечья, буквально уродовали, и оставляли на всеобщее обозрение. Мужчинам засовывали в рот их же гениталии, а женщинам отрезали грудь и натягивали на голову матку[12]. И даже детей убивали не случайно, а медленно, с удовольствием. Отрубленные головы насаживали на пики и выставляли вдоль дорог. Колумбийские убийцы «внедряли» и «совершенствовали» уникальные методы и способы нанесения увечий своим жертвам. Фирменный почерк одной из банд: они перерезали горло своим жертвам, а затем протаскивали язык через этот разрез, будто уродливый «галстук». С этими ужасами редко напрямую сталкивались образованные горожане из правящих классов Колумбии, но волны страха ширились и распространялись повсюду. Ни один ребенок, выросший в Колумбии в середине XX века, не был застрахован от этого. Кровь текла, как мутные багровые воды с гор. Колумбийцы шутили, что бог создал их землю такой прекрасной, а природу такой богатой, что это оказалось несправедливо по отношению к остальному миру; заселив эти места самыми кровожадными людьми, он сравнял счет.

Именно здесь на второй год La Violencia, 1 декабря 1949 года родился величайший преступник в истории – Пабло Эмилио Эскобар Гавирия. Он вырос среди жестокости и террора, царивших на холмах вокруг его родного Медельина, и впитал в себя истории о Дескуите, Сангренегра и Тирофихо – все они к тому времени, когда он стал достаточно взрослым, чтобы слушать и понимать, превратились в легенды, а многие из них еще были живы и находились в бегах. Пабло превзошел их всех.

Преступником может стать каждый, но для того чтобы быть человеком, объявленным вне закона, нужны последователи. Подобный человек всегда что-то символизирует, как правило, не прилагая к этому никаких усилий. Какими бы низменными ни были мотивы преступников (неважно, bandidos ли это с колумбийских холмов или увековеченные Голливудом Аль Капоне, Бонни и Клайд, Джесси Джеймс), огромное количество обычных людей сопереживали им и следили за их кровавыми «подвигами» с той или иной долей восторга. Их поступкам, пусть эгоистичным или бессмысленным, люди всегда приписывали гражданские мотивы. Преступления и акты насилия были ударами по деспотичной власти, недосягаемой для простых граждан. Их хитрость и изобретательность в умении уходить от солдат и полиции прославлялись как проверенная временем тактика беззащитных.

Пабло Эскобар использовал силу этих мифов. В то время как иные преступники оставались лишь местными легендами, имеющими значение как абстрактный символ, его власть стала реальной и не ограничивалась пределами его страны. На пике его могущества даже существовал риск, что он узурпирует власть в Колумбии. В 1989 году журнал Forbes назвал Эскобара седьмым среди богатейших людей в мире. Но его свирепость превратила его в самого страшного террориста в мире.

Своим успехом он был во многом обязан уникальной культуре и истории своей страны, а также почве и климату, дававшими щедрые урожаи коки и марихуаны. Но не меньшую роль играла и личность Пабло. В отличие от других преступников, он понимал силу легенд. Он придумал свою. Он был жестоким бандитом, но у него была гражданская сознательность. Он был безжалостным криминальным авторитетом, но в то же время политиком, обладавшим по-настоящему выигрышным личным стилем, который, по крайней мере с точки зрения некоторых, нивелировал кровавый след, оставленный его деятельностью. Он был дальновидным, амбициозным и достаточно богатым, чтобы извлекать пользу из своей популярности. По словам бывшего президента Колумбии Сесара Гавирии, «он обладал своего рода врожденным талантом в области связей с общественностью». После убийства Пабло оплакивали тысячи людей. Толпа устроила беспорядки, когда его гроб несли по улицам родного Медельина. Люди отпихивали носильщиков и открывали крышку, чтобы прикоснуться к его холодному мертвому лицу. За его могилой и по сей день ухаживают с любовью, и она остается одним из самых популярных туристических мест в городе. Он что-то да значил для простых людей.

Что именно, нелегко понять, не зная Колумбию и не разобравшись в жизни Эскобара и тех временах. А Пабло был порождением своего времени и места. Он был сложным, противоречивым и, как следствие, очень опасным человеком, во многом благодаря таланту манипулировать общественным мнением. Но это же свойство – угождать толпе – было одновременно и его слабостью, тем, что в конечном итоге привело его к краху. Человек с амбициями, меньшими, чем у него, возможно, и сейчас продолжал бы открыто жить в Медельине, будучи состоятельным и влиятельным. Но Эскобара не устраивало быть просто состоятельным и влиятельным. Он хотел, чтобы им восхищались. Он хотел, чтобы его уважали. Он хотел, чтобы его любили.

Когда Пабло был маленьким мальчиком, его мать Эрмильда, оказавшая большое влияние на сына, дала обет перед статуей младенца Иисуса из Аточи в своей родной деревне Фронтино в департаменте Антьокия. Эрмильда Гавирия была школьной учительницей – амбициозной, образованной и необычайно способной, что было несвойственно большинству женщин того времени и тех мест. Она была замужем за Абелем де Хесусом Эскобаром, обеспеченным фермером, разводившим коров. Пабло был их вторым ребенком, у Эрмильды с Абелем уже родилась дочь. Позже у них родится еще четверо детей. Но Эрмильда была обречена на бессилие. При всей своей образованности и целеустремленности она знала, что ни ее амбиции, ни судьба ее семьи не зависели от нее. Она понимала это не просто абстрактным образом, как религиозные мужчины и женщины принимают окончательную власть Бога. Ведь она жила в Колумбии в 1950-е годы. Террор La Violencia проявлялся повсюду. В отличие от относительно спокойных городов, в таких деревнях, как Рионегро или ее родная Фронтино, где тогда жили Эрмильда и Абель, насильственная смерть была делом обычным. Эскобары не были революционерами. Они принадлежали к среднему классу. Так как они придерживались политических взглядов, близких местным землевладельцам-консерваторам, это делало их мишенью для солдат либерального правительства и повстанцев, разбойничающих в горах. Вот Эрмильда и искала защиты и утешения у младенца Иисуса из Аточи с неистовостью молодой жены и матери, дрейфующей в море ужаса. Она дала великий обет. Когда-нибудь она построит часовню во имя Иисуса из Аточи, если Господь убережет ее семью от либералов. Эту часовню спустя годы построил Пабло.

Рос Пабло не в бедности, как он и нанятые им специалисты по связям с общественностью утверждали позже. Рионегро еще не был пригородом Медельина, а представлял собой конгломерат относительно процветающих животноводческих ферм в отдаленном районе. Когда родился Пабло, у Абеля в собственности были дом, двенадцать гектаров земли и шесть коров; также он обрабатывал угодья по соседству, которые продал когда-то известному местному политику-консерватору. В доме не было электричества, но был водопровод. Для сельской Колумбии это считалось верхушкой среднего класса, и условия улучшились, когда они переехали в Энвигадо – городишко к юго-востоку от процветающего Медельина, раскинувшийся по окружающим его зеленым холмам. Эрмильда была не просто учительницей, но и основательницей начальной школы в Энвигадо. Когда они переехали, Абель бросил фермерство и нанялся сторожем. Эрмильда занимала высокое положение в общине, ее хорошо знали и родители, и дети. Так что, уже будучи школьниками, Пабло, его братья и сестры выделялись. Пабло хорошо учился: этого, без сомнения, ожидала от него мать; и еще ему нравилось играть в футбол. Он был прилично одет и хорошо питался, о чем свидетельствовали его упитанные щеки. Эскобар любил фастфуд, кино и популярную музыку – американскую, мексиканскую и бразильскую.

К юности Пабло в Колумбии по-прежнему царило насилие, но яростный террор La Violencia мало-помалу ослабевал. Абелю и Эрмильде Эскобарам удалось избежать хаоса повсеместного насилия и создать комфортную жизнь для себя и своих семерых детей. По примеру неугомонного, бунтарского поколения американской молодежи, воспитанной в достатке 1950-х, Пабло и его сверстники в Медельине не только учились, но и отрывались. Нигилистическое молодежное хиппи-движение под названием Nadaísm[13] зародилось в Энвигадо, где его основатель интеллектуал Фернандо Гонсалес написал свой манифест «Право на неповиновение». Запрещенные церковью, едва терпимые властями, надаисты высмеивали в песнях старшее поколение, одевались и вели себя возмутительно, а свое презрение к установленному порядку выражали привычным для шестидесятых способом: курили дурь.

Разумеется, марихуаны в Колумбии было с избытком, причем настолько забористой, что очень скоро колумбийская дурь стала золотым стандартом качества во всем мире. Пабло рано подсел на травку и употреблял всю жизнь: спал до полудня, проснувшись, закуривал и находился под кайфом до конца дня и всю ночь. Он был полным и коренастым, ростом чуть меньше 155 сантиметров, с округлым лицом и крупными чертами. Он зачесывал назад копну черных густых вьющихся волос, которые стриг не коротко – так, чтобы большая прядь свисала надо лбом и уши были закрыты; носил тоненькую полоску усов; а из-под полуопущенных тяжелых век смотрел на мир большими карими глазами, которые источали беспросветную тоску хронического наркомана. Бунтарство, очевидно, пробудилось в нем одновременно с пубертатом. За несколько месяцев до своего семнадцатилетия он бросил лицей «Лукрецио Харамильо», недоучившись три года до получения аттестата. Его стремление к преступной жизни, похоже, было продиктовано в одинаковой степени амбициями и скукой.

Вместе со своим двоюродным братом и верным товарищем Густаво Гавирией он стал проводить ночи в баре, который находился в неблагополучном районе под названием Хесус де Назарено в Медельине. Он объявил Эрмильде, что не создан для школы или обычной работы. «Я хочу добиться большего», – сказал он. Свидетельством настойчивости Эрмильды или, возможно, долгосрочных планов Пабло стало то, что он никогда полностью не отвергал мысль об образовании. Через два года они вместе с Густаво ненадолго вернулись в лицей, но эти двое были старше своих одноклассников и вдобавок уже привыкли к свободе, суровой жизни улиц и разгульной жизни; в общем, они были хулиганами и вскоре даже начали драться с учителями. Ни один из них не доучился до конца учебного года, хотя Пабло, по-видимому, несколько раз безуспешно пытался сдать тесты, необходимые для получения диплома. В конце концов он его просто купил. Много лет спустя он заполнял книжные полки в своих домах стопками непрочитанной классики и иногда заговаривал о желании получить высшее образование. А когда его посадили в тюрьму, Эскобар заявил, что намерен изучать право. Несомненно, отсутствие формального образования питало его неуверенность в себе и разочаровывало Эрмильду, но никто из знавших его людей не сомневался в природной изобретательности Пабло.

Он стал преступником. В Медельине издавна существовала традиция теневого бизнеса. Типичный paisa[14] был дельцом, умеющим извлекать прибыль из того, чем он занимался. Этот регион славился своими contrabandistas[15], продолжавшими многовековое традиционное занятие – провоз запрещенных грузов. Первоначально это были золото и изумруды, затем марихуана, а вскоре кокаин. К тому времени, когда Пабло бросил школу в 1966 году, контрабанда наркотиков уже стала серьезным бизнесом, который был не по зубам семнадцатилетним хулиганам. С медельинского уличного разводилы началось восхождение Пабло по преступной карьерной лестнице. Но у него был план. Когда он сказал матери, что хочет добиться успеха, он, скорее всего, имел в виду два пути к достижению своей цели. В то время как contrabandistas контролировали теневую жизнь улиц Медельина, политическую и социальную жизнь законопослушных граждан определяла кучка богатых землевладельцев, а также текстильных и горнодобывающих промышленников. Это были доны, культурные и образованные люди, которые финансировали церкви, благотворительные организации и загородные клубы; их боялись и уважали и те, кто работал на них, и кто арендовал у них землю. Католики, приверженцы традиционных устоев, одним словом – элита, они занимали высокие государственные посты и переезжали в Боготу, чтобы представлять Медельин в национальном правительстве. Амбиции Пабло простирались на оба мира – законный и преступный, и в этом заключалось главное противоречие его карьеры.

Согласно распространенной легенде, Пабло Эскобар и его банда начинали с воровства надгробий с кладбищ, пескоструем убирали надписи и перепродавали. У него и правда был дядя, который занимался продажей надгробных плит, и Пабло, возможно, недолго работал на него в подростковом возрасте. Впоследствии Эскобара всегда забавляли истории о надгробиях и пескоструйке, но он их отрицал – впрочем, Пабло многое отрицал. Эрмильда тоже назвала эту историю ложью, и действительно, она звучит маловероятно. Во-первых, пескоструйная обработка похожа на честный труд, а Пабло никогда не тяготел к нему. А во-вторых, он был глубоко суеверным. Он был приверженцем языческой разновидности католицизма, распространенной в сельских районах Антьокии, где молятся идолам, например как Эрмильда – младенцу Иисусу из Аточи, и общаются с духами умерших. Кража надгробий – невероятное занятие для того, кто боится мира мертвых. Более правдоподобным кажется то, в чем он позже признавался сам: вместе с дружками они промышляли мелкими уличными аферами, продавали контрабандные сигареты и поддельные лотерейные билеты, поджидали жертв на выходе из банка и ловко разводили их на деньги. Пабло был не первым мальчишкой с улицы, обнаружившим, что отнимать деньги проще и увлекательнее, чем зарабатывать. Он был невероятно дерзким. Может быть, причиной была дурь, но Пабло открыл в себе способность сохранять спокойствие, рассудительность и даже жизнерадостность, когда другие пугались и теряли самообладание. Ему это помогало, когда нужно было впечатлить своих друзей и заставить их бояться. Позднее Пабло хвастался, что несколько раз в юности, имея лишь автоматическую винтовку, в одиночку грабил банки Медельина; и пока клерки выгребали деньги из кассы, он подбадривал их веселыми шутками. Именно безрассудство и хладнокровие выделяли Пабло среди его подельников, и именно эти качества сделали его их главарем. Вскоре его преступления стали более изощренными и опасными.

Судя по полицейским протоколам, Пабло стал матерым угонщиком еще до того, как ему исполнилось двадцать. Банда Пабло примитивную «тему» угона машин превратила в мини-индустрию: дерзко, посреди белого дня они вытаскивали водителей из-за руля, отнимали авто и в течение нескольких часов разбирали на ценные запчасти. На запчастях можно было хорошо подняться, при этом прямых доказательств угона не оставалось. Накопив достаточный капитал, Пабло занялся подкупом муниципальных чиновников в обмен на новые документы на угнанные машины, и необходимость разбирать тачки отпала. Похоже, в тот период у него случилось несколько серьезных столкновений с законом. Протоколы об арестах исчезли, но известно, что незадолго до своего двадцатилетия Пабло провел несколько месяцев в тюрьме Медельина, где, несомненно, завел связи с матерыми преступниками, которые впоследствии стали работать на него. Разумеется, пребывание за решеткой не отвадило его от преступной жизни.

Пабло наслаждался жизнью. Имея большой запас краденых двигателей и запчастей, они с Густаво собирали гоночные автомобили и участвовали в местных и национальных гонках. Его бизнес развивался. Со временем угон автомобилей в Медельине стал настолько безнаказанным, что Пабло придумал еще более прибыльную «тему»: он начал продавать защиту. Люди платили ему за то, чтобы он предотвращал угон, – так Пабло стал зарабатывать на машинах, которые не угонял, так же много, как и на тех, которые угонял. Щедрый со своими друзьями, он дарил им новые автомобили, украденные прямо с завода. Пабло оформлял поддельные документы на продажу и поручал сообщникам давать в газетах фальшивые объявления о продаже машин, чтобы все выглядело так, будто они приобретены законным путем.