Марк Балан Теория потерь

Глава 5. Ника. Точка пересечения

Я потянула Вадима за руку, и мы оказались на тротуаре у театра — оба молчащие, погружённые каждый в своё. Я рассеянно смотрела по сторонам и вдруг заметила: на улице уже осень. Тонкая, ранняя, почти неотличимая от лета — но всё же настоящая, с особым горьковатым запахом влажной листвы.

«Смотри, как воздух в сентябре становится честным — сквозь него видно дальше, чем летом», — вспомнила я вдруг Сонину фразу, сказанную когда-то давно. От этого воспоминания в груди на секунду разлилась особенная, тёплая нежность, с которой вспоминаешь чужую, давно выученную наизусть привычку. Но следом пришло другое чувство, куда более острое: я вспомнила, что именно с этой самой Соней только что разругалась вдребезги. Нежность обернулась физической тоской по чему-то уже, кажется, безвозвратно потерянному. А следом накатило раздражение — злое, глухое, не столько на подругу, сколько на саму себя за то, что даже сейчас не могу отпустить её из сердца.

«К чёрту Соню, — оборвала я сама себя. — Осень — это просто осень. Понижение среднесуточной температуры, только и всего».

Вадим вёл себя непривычно тихо. Он молчал, глядя куда-то в сторону, а потом вдруг, без единого слова, стянул через голову толстовку и неловко накинул её мне на плечи — то ли заметив, что я дрожу, то ли просто не зная, чем заполнить это молчание. Потом посмотрел мне в глаза впервые внимательным, спокойным взглядом и протянул в своей неподражаемой манере:

— Ну и рубилово вышло…

Я закуталась в толстовку — тяжёлую, пахнущую незнакомым одеколоном и немного потом, — и почувствовала то, чему не могла подобрать ни одного точного слова, ни одной подходящей формулы, при всей своей привычке объяснять всё на свете.

Остаток ночи мы просто бродили — без всякого плана и цели, как бродят только по-настоящему свободные или по-настоящему растерянные люди. Москва в тот час была совсем тихой: пустые, гулкие проспекты, редкие, устало ползущие троллейбусы, мокрый после недавнего дождя асфальт, отражающий фонари неровными, дрожащими полосами. Мы прошли через половину центра — мимо тёмных, спящих витрин, гранитных набережных, чугунных оград бульваров, — просто идя рядом. В этом молчании было что-то новое, совсем не похожее на прежнюю неловкую тишину.

У одного из мостов Вадим вдруг остановился, аккуратно повернул меня к себе за плечи и поцеловал — совсем не так, как в тот страшный вечер в переулке. На этот раз в его движении не было ни напора, ни хозяйской уверенности — только неожиданная, почти пугающая его самого осторожность. И я, вопреки всему, что уже понимала о нём, вопреки звонкам тревоги, не смолкавшим с первого дня нашего знакомства, вдруг позволила себе на одну короткую минуту довериться — не рассудком, а чем-то совсем другим, что рассудку не подчинялось.

Светало, когда мы подошли к моему двору. Вадим довёл меня до самого угла, но во двор заходить не стал. Я бы и не позволила: на первом этаже углового дома жила Аглая, чьё окно смотрело ровно на детскую площадку, а сил на очередную бурю с тёткой у меня попросту не было. Мы попрощались коротко, и я, стараясь ступать как можно тише, поднялась к себе.

В квартире стояла плотная тишина. Я на цыпочках прошла мимо маминой двери — закрыта, значит, спит, решила я с облегчением, надеясь отложить трудный разговор, — и скользнула в свою комнату. Включила ночник у двери.

На моей кровати, укутанная в зелёное пуховое одеяло, сидела мама и пристально, не мигая, смотрела прямо на меня.

— Мама, ты чего не спишь? — спросила я, хотя вопрос прозвучал глупо: ответ был очевиден.

Она не ответила сразу. Только плотнее закуталась в одеяло, будто оно могло защитить её от того, что она собиралась сказать.

— Как ты могла испортить Соне этот день, Вера? — произнесла она наконец. Голос её дрогнул, но не сорвался — мама всегда умела держать его ровным, даже когда внутри всё рушилось. — Ты устроила там… не знаю даже, как это назвать.

Я молчала, не зная, с чего начать оправдываться — да и не была уверена, что хочу этого.

— И ладно бы только это, — продолжала мама. — Я никогда не понимала твоих нападок на Рому. Ну да, ты имеешь право на своё мнение, но есть же элементарное воспитание. Говорить всё это прилюдно, на его собственной свадьбе! Он хороший, мягкий, добрый, музыкальный мальчик. Ведь он сирота, у него, кроме бабушки, никого во всём мире нет…

— Мама, он слизняк, — оборвала я резче, чем хотела, понимая всю справедливость её слов. Но меня уже опять несло:

— Ромка — пустое место. Ромка — Сонин хвост. Будет всю жизнь сидеть у неё под каблуком, лишь бы ничего не решать самому.

— Детский сад какой-то, — мама вновь подняла на меня глаза. — А твой-то, выходит, лучше? — тихо спросила она, и от этого вопроса было тяжелее, чем от крика. — Твой отец в гробу бы перевернулся, если бы увидел, кого ты…

Она не договорила — само слово, которым ей хотелось назвать Вадима, казалось ей слишком грубым для этой комнаты, для этого дома.

Я стояла у двери, всё ещё в его толстовке, и чувствовала, как во мне поднимается знакомое волна упрямства — та самая, что срабатывала всегда, стоило кому-то попытаться решить за меня, что мне можно, а что нельзя.

— Мама, это моя жизнь, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я взрослый человек. Я сама разберусь, с кем мне быть. А ты судишь человека по внешности, хотя всегда говорила, что это недостойно культурного человека.

Она хотела что-то возразить — я видела, как дрогнули её губы, — но вдруг словно резко погасла, обмякла, как догоревшая свеча. Слишком устала. Слишком боялась. Слишком сильно любила меня, чтобы продолжать бой, победить в котором у неё не было ни единого шанса.

— Я не хочу с тобой ссориться, — сказала она наконец очень тихо. — Я слишком боюсь тебя потерять, Вера. Ты у меня одна.

Что-то во мне дрогнуло от этих слов сильнее, чем от любых обвинений. Я подошла к кровати и присела на край. Мама, помедлив всего секунду, приподняла одеяло, приглашая меня к себе. Я нырнула внутрь, прижалась к ней, вдыхая знакомый с детства запах дома, — и на несколько долгих минут мир снова стал простым и надёжным. Нам было невероятно тепло вдвоём. Но какой-то другой, холодной частью рассудка я уже знала: этого перемирия надолго не хватит.

Аглае какой-то доброхот, конечно, рассказал о произошедшем на свадьбе. Но поскольку там мало кто что-то толком понял, сведения были обрывочными и в единый пазл не складывались. Аглая принялась пытать маму. Мама выбрала свой привычный способ обороны — ушла в глубокое молчание. Со мной тётка до поры до времени не связывалась: она хорошо знала мой характер и, как правило, бросалась в бой, лишь накопив достаточно ресурсов для атаки.

Жизнь возвращалась в привычную колею. Краем уха я услышала, что Соня с Ромой отправились в свадебное путешествие в Таиланд.

Через несколько дней после случившегося я наткнулась во дворе на Анну Семёновну, возвращавшуюся из школы. Подтянутая, в строгом чёрном костюме и белой блузке, с красиво собранным на затылке узлом густых, чуть тронутых сединой тёмных волос, она производила впечатление человека, преданно посвятившего себя своему делу. Немногие знали о другой стороне её характера: теплоте, хлебосольности и удивительном чувстве юмора, которое бывает только у ясно и глубоко мыслящих людей.

Она увидела меня раньше, чем я её и остановилась, поставив сумку с тетрадями на скамейку у детской площадки.

— Добрый день, Ника, — сказала она, тепло улыбаясь.

— Здравствуйте, Анна Семёновна. — Мне было неловко: я снова не знала, как себя вести.

— Как твои дела? — спросила она всё так же спокойно.

— Спасибо. Всё хорошо. А вы как?

— Ну, как я, — смеясь, ответила она, показывая взглядом на сумку, набитую зелеными школьными тетрадями. — Вот несу себе развлечение на вечер. Сочинения по Чехову — вечер юмора мне обеспечен.

Я немного облегчённо улыбнулась. С Анной Семёновной было всегда легко, она чем-то напоминала мне папу — ей не требовалось долго что-то объяснять. В этот момент она безо всякой связи с только что сказанным добавила:

— Молодость — время такое: есть «да», есть «нет», а оттенков не видишь. Я и Соне то же самое сказала. В жизни всё может случиться: родители умирают, мужья уходят, дети вырастают, а дружба — это то, что может в какие-то моменты остаться единственным маяком, который светит.

У меня выступили слёзы на глазах, хотя обвинить меня в сентиментальности не смог бы никто. А потом Анна Семёновна крепко меня обняла, и я потянулась к ней в ответ — и только тогда заметила, что в арке стоит, приоткрыв от изумления рот, Аглая со своими неизменными левретками…

Осень сменилась зимой почти незаметно, как это всегда бывает в Москве. Жизнь моя текла по двум руслам, которым я старательно не давала пересекаться.

На кафедре всё шло своим чередом: зимняя сессия, бесконечные приёмы задолженностей, растущая стопка контрольных работ, которые нужно было проверить до Нового года. Научрук снова взялся за меня с прежним усердием — очередная глава диссертации, очередные сроки, очередное его коронное: «Вероника Андреевна, у вас голова светлая, а руки ленивые». Я про себя каждый раз опровергала это цифрами: сколько часов вела семинары, сколько тетрадей проверила, сколько раз ночевала над формулами.

С Вадимом мы виделись урывками — он то пропадал на несколько дней без объяснений, то, наоборот, настойчиво требовал моего времени именно тогда, когда меньше всего было возможности его выкроить. Я злилась на эту непредсказуемость, но — что пугало меня куда больше — начинала подстраивать под неё собственное расписание, будто это было в порядке вещей.

С Соней мы не виделись вовсе — не только из упрямства, но и по чистой логике: она сама с обычной своей стремительностью нашла им с Ромой квартиру поближе к театру. Ромка, разумеется, не возражал, вряд ли он вообще было мнение на этот счёт.

Дика с собой взять они не смогли: новая квартира была слишком тесной, да и Соне, вечно пропадающей на репетициях, некогда было с ним гулять. Пёс остался у Анны Семёновны. Однажды, возвращаясь из института, я столкнулась с ней вновь прямо под аркой — она шла с Диком на поводке, и пёс, завидев меня, радостно рванулся навстречу. Хоть я и не питала любви к собакам, Дик преданно хранил привязанность и ко мне, держа в памяти благодарность за спасение.

— Гуляем вот с ним теперь по очереди, я да соседка, — улыбнулась Анна Семёновна, потрепав Дика по загривку. — Правда, стараюсь пораньше выходить, пока во дворе Аглаи Владимировны нет, не хочу лишний раз пересекаться. На той неделе она мне тут целую лекцию прочла — дескать, приличные люди собак без намордника не выгуливают, а Дик наш, между прочим, мухи не обидит.

…А потом, в один из вечеров, когда я замёрзшая ввалилась домой, мама, перебиравшая ноты в гостиной, негромко произнесла:

— Соня-то беременна, оказывается. Анна Семёновна сегодня во дворе сказала.

Я застыла в дверях. Первым порывом было бежать. Немедленно набрать её номер, поздравить, помириться, обнять — всё сразу. Но математик остановил во мне истерику. «Позвоню на днях», — сказала я себе, снимая пальто. Дни складывались в недели. Недели — в месяцы.

Не то чтобы я не думала о ней. Думала часто. Иногда, идя мимо знакомых мест, я ловила себя на мысли: вот бы сейчас Соня была рядом, непременно бы заметила какой-нибудь особенный свет в окне или узор инея на асфальте и произнесла бы своё привычное «смотри, как красиво», а я бы, как всегда, поторопила её бежать куда-то дальше. От этих мыслей становилось так пусто, что хотелось набрать номер — и тут же из глубины снова поднималось упрямство: а кто должна звонить первой?

Зима тянулась своим чередом. Я преподавала, писала диссертацию, ссорилась с Аглаей по мелочам, виделась с Вадимом, когда он появлялся, и продолжала носить в себе эту глухую тоску по Соне…

А потом пришла весна.

Я возвращалась после очередного семинара на кафедру, когда наперерез мне неожиданно выскочила Саша — диспетчер нашего факультета.— Ника, а я тебя дожидаюсь. Тебе мама звонила, два раза.

Мама? Два раза? В первую секунду сердце болезненно сжалось, но потом я включила логику. Что могло случиться? С мамой? С Аглаей? Раз мама звонила сама, значит, с ней всё в порядке. Ну, разве что её в больницу увозят, или в милицию «замели» (смешно) и дали сделать короткий звонок (нелогично, почему тогда два раза?). С Аглаей? Не верю. Аглая переживёт всех. Дома пожар? А почему мама позвонила в диспетчерскую, а не на кафедру? Скорее всего, нашла только этот телефон, ведь она никогда мне на работу не звонила.

Мы ворвались в диспетчерскую. Сашу тут же перехватил преподаватель статистики, и они бурно принялись что-то выяснять у расписания. Я поспешила к телефону. Наконец в трубке послышался родной голос:

— Алло!— Мама! Это я, Вероника. Что случилось?

— Ой, Верочка! Ты извини, я что-то не подумав звонила, корю себя теперь.

— Да что случилось, мама? Скажи уже!

Мама взяла небольшую паузу, вздохнула и наконец, повысив голос, откликнулась:

— Наша Сонечка родила сегодня утром! Девочка!

К горлу подкатил комок. Родила. Без меня. Эти мысли проносились в голове галопом. Смешно, конечно, было представить, что Соня ждала бы нашего примирения, отодвигая время родов одним волевым усилием.

— Ты меня слышишь, Верочка? — переспросила мама.

— Да, мама, конечно, слышу. Поздравляю!

В её голосе появились редкие весёлые нотки:

— И я тебя поздравляю, Вера! Только вроде бы поздравлять не нас с тобой нужно!

— Да, конечно, мама! Я всё сейчас обдумаю и решу.

— Право, Вера! Ну что тут обдумывать, нужно просто ехать!

— Да, мама, — ответила я чуть спокойнее. — У меня сейчас ещё один семинар, а потом я поеду. Только скажи, куда?

Она продиктовала адрес. Я положила трубку. Маме я наврала: семинары на сегодня закончились, я могла ехать прямо сейчас. Но мне хотелось побыть наедине со своими мыслями. Я вернулась на кафедру. В голове поплыли воспоминания: вот мы с Соней на папиной горке летим вниз; вот идём вместе в школу; вот едем в лагерь; выпускной; первая совместная поездка в Турцию…Нет, хватит! Я нужна сейчас Соне. Решительно встала, одёргивая пиджак. Еду!

Поймала машину прямо у главного входа в институт — частник, «копейка», продавленное сиденье пахло бензином и чужими сигаретами. Уже сидя внутри, подумала: наверное, стоило съездить домой, переодеться. Строгий деловой костюм был неуместен для визита в роддом. Но тут же остановила себя: глупости, какая разница. Ещё через пару кварталов зацепилась мыслью: а не стоило ли купить что-нибудь по дороге — цветы, мелочь для малышки? Но и эту мысль отогнала: сегодня просто съезжу, а что дарить — решу потом.

Двор роддома встретил меня суетливой атмосферой — мужчины топтались на газонах, задрав головы к окнам, кто-то пытался докричаться до благоверной, кто-то просто курил. Я замешкалась, не понимая, куда идти.

— Ника?

Я обернулась. Ко мне, смущённо улыбаясь, подходил Ромка. Мы не виделись со дня свадьбы — с того злого вечера, когда я назвала его безвольным хвостом. Мне не знала, что сказать. Но Ромка, кажется, предпочёл сделать вид, что ничего не помнит.

— Поздравляю, — выдавила я, пересилив себя. — С дочкой.

— Спасибо, — просиял он.

— Друбич, ну ты орёл! — раздалось сбоку.

К нам подошли, видимо, двое его приятелей, один хлопнул Ромку по плечу.

— Ну что, бракодел, поздравляю!

Меня будто дёрнуло изнутри от этого глупого, солдафонского юмора. Ромка лишь криво улыбнулся.

— Не каждый брак сразу разглядишь, — процедила я, глядя прямо на шутника и вложив в эту фразу всё презрение, на какое была способна. Тот явно не совсем понял, но мой тон заставил его неловко хмыкнуть. Они поспешно попрощались и отошли.

Какие-то минуты мы стояли молча, а потом Ромка задрал голову и начал махать руками. Я проследила за его взглядом. Соня стояла у окна на втором этаже — бледная, осунувшаяся так сильно, что я испугалась.

— Что она худая такая? — вырвалось у меня.

— Я ей тоже говорю, — ответил Ромка. — Другие толстеют, когда беременны, а ты всё тоньше становишься. И тётя Аня её ругала: «Ты скоро звенеть начнёшь, на рельсу похожая. Что тебя Ромка объедает что ли?» Соня последние месяцы от мамы в театре пряталась. Ей скажешь, что Анна Семёновна приходила, ругалась, а она смеётся: «Ты теперь зять, тебе и слушать тёщину ругань».

Соня заметила меня. На её лице отразилось сразу два чувства: счастье и что-то похожее на вину. Она улыбнулась мне широко, совсем по-детски, а потом бережно подняла к стеклу маленький свёрток, показывая новорождённую дочь.

Я стояла внизу, чувствуя, как подступают слёзы, и поняла, что слова, которые я готовила всю дорогу — извинения, объяснения, — оказались не нужны. Единственное, что имело значение, — это она, улыбающаяся мне сверху, и крошечный кулёк у неё на руках.

День выписки выдался ярким, по-весеннему звонким. С самого утра я металась по городу в поисках подарка, отвергая один вариант за другим, пока не оказалась на Арбате и не увидела его: огромного, нелепого, ярко-розового плюшевого слона размером в половину меня. Продавщица смотрела сомнением: «Вы уверены, что это то, что младенцу нужно?» Но я купила именно его. Что-то в этой абсурдной розовой громадине показалось мне единственно правильным: слишком большим, слишком ярким для практичного мира — совсем как то чувство, которое я к этой, ещё толком и невиденной девочке, уже успела испытать. У крыльца роддома толпился небольшой праздник: шары, букеты, кто-то прилаживал фотоаппарат. Здесь были Анна Семёновна, её сестра, моя мама, Сонины коллеги по театру и однокурсницы. Наконец двери распахнулись. Вышла Соня, Рома бережно поддерживал её под локоть, в руках у неё был свёрток в кружевном одеяльце. И в ту секунду, как я увидела её при свете дня, тревога окрепла. Соня улыбалась счастливо, но улыбка эта держалась на одних губах, не достигая измождённых, ввалившихся глаз. Я заметила, каким встревоженным взглядом смотрят на неё наши мамы.

Но в следующую секунду все тревоги потонули в общей суете — объятия, поцелуи, смех.

— На, подержи, — вдруг сказала Соня, без всяких предисловий перекладывая свёрток мне на руки, будто между нами никогда и не было той долгой паузы длиной в целую беременность.

Я взяла — легче, чем ожидала, будто держала облако, — и заглянула в крошечное личико. И тут же узнала в ней Соню — те же дуги бровей, тот же изгиб верхней губы, и абсолютно те же глаза.

На следующий день я пришла к ним — по общему решению молодая семья решила пока поселиться у Анны Семёновны.

Соня открыла мне — в стареньком домашнем халате. С этими ввалившимися глазами на исхудавшем лице она напоминала какую-то сказочную птицу. Мы сели на кухне друг напротив друга, и между нами повисла та особенная неловкая тишина, которая бывает только между двумя людьми, знающими, что должны сказать что-то важное, но не знающими, с чего начать.

— Слушай, — начала я. — Про свадьбу. Я вела себя как последняя дрянь. Прости меня.

Соня посмотрела на меня долгим взглядом, а потом зачастила — совсем по-своему, легко, будто вся эта тяжесть последних месяцев ничего не весила.

— Это я перед тобой виновата, Роник! Мне так стыдно было всё это время! Ну какое право я имела так на тебя налетать, даже не выслушав! Всё время о тебе думала, все эти месяцы. Но не знала, как прийти, так боялась, что не простишь! Потом, — она показала на свой живот, — придумала, вот родится ребёнок, придём с ним к тебе, и тогда уж ты не сможешь не простить.

Не удержавшись, я рассмеялась: в этом вся моя Сонька!

А она, завидев мою улыбку, уже тянула ко мне мизинец и совсем как в детстве, быстро, слегка задыхаясь, заговорила:

— Ронька и Сонька — дружба всегда. Их не разлучит никто, никогда!

Ну вот что ты с ней будешь делать?! Совершенно несерьёзный человек! Но я уже сама протянула её навстречу свой мизинец.

А потом, стыдясь всего этого ребячества, принялась отчитывать подругу:

— Соник, ну как так можно? Ты сама уже стала мамой, а взрослеть будешь пробовать?

Соня, по-прежнему весело улыбаясь, затараторила:

— Я попробую, обязательно попробую, но если не понравится, то и не буду! Хватит с нас и одной взрослой — тёти Рони!

И тут же без перехода засветилась совсем другим светом:

— Ронь, ты бы видела её ночью. Она хмурится точь-в-точь как ты, когда решаешь свои формулы — прямо лоб морщит, всерьёз так, будто уже что-то обдумывает.

Мы просидели около часа. Говорили о ерунде, Соня рассказывала, как Ромка неумело держит дочь, боясь уронить. И ни разу больше не вернулись к той злосчастной свадьбе, будто моё короткое извинение и её прощение закрыли вопрос навсегда.

Тогда я ещё не знала, что кроме радости Соня в тот день выписки несла с собой кое-что ещё — маленький сложенный вчетверо листок бумаги, направление на обследование, выданное врачами в роддоме. Не знала я и того, что Соня решила пока никому об этом не рассказывать — ни мне, ни маме, ни тем более Ромке, предпочитая сначала во всём разобраться сама и никого не тревожить.

Двор наш всё ещё помнил старые порядки — ту особую, почти деревенскую общность, когда рождение ребёнка становится общедворовым событием. К ним потянулась вереница соседей с пелёнками и советами. И каждый считал долгом предложить имя.

— Марусей назвать, — авторитетно заявляла баба Клава с третьего этажа, — старинное имя, надёжное.

— А по мне — Кариной, красиво, современно, — спорила с ней молодая соседка с четвёртого.

Даже Рая, зайдя однажды с Ниной Петровной проведать новорождённую, тихо предложила своё:

— Мне вот Даша нравится, простое, доброе имя.

Ромка, смущённый вниманием, растерянно улыбался, но, как обычно, не смел высказать мнение. Его бабушка, старенькая Надежда Тимофеевна, приковыляв посмотреть на правнучку, долго щурилась подслеповатыми глазами, а потом пробормотала:

— Мамкина дочка, не папкина, — и почему-то махнула рукой.

Все понимали: последнее слово останется за Соней.

Тем временем на плечи Ромки легла сугубо практическая забота — детское питание. Поскольку молока у Сони не было, он метался по аптекам в поисках смеси, но неизменно приносил что-то не то. Анна Семёновна отчитывала его:

— Роман, ты хоть спрашивай там у фармацевта! Тебе непонятно написано «с шести месяцев»?

Через несколько дней после выписки Соня уехала сдавать анализы. Вернулась притихшая, но ничего не объяснила — достала спящую дочку из кроватки и, по рассказам Анны Семёновны, полвечера ходила с ней по комнате, осторожно прижав к груди.

Прошло около десяти дней. Однажды вечером мы собрались за столом в квартире Анны Семёновны. Соня весь вечер была необычно молчаливой, пила пустой чай, отказавшись от маминого пирога. Вдруг она подняла глаза и произнесла ровным, монотонным голосом:

— Я решила, как назвать дочку. Анной.

За столом повисла пауза. Выбор имени в честь живой матери показался неожиданным.

— Сонечка, ну зачем же, — растерянно произнесла Анна Семёновна. — Дай ей другое имя, чтобы у девочки была своя дорога…

— Мама, — тихо, но твёрдо перебила её Соня, и от этой тихости все мгновенно замолчали. — Я говорю это сейчас перед всеми, чтобы ты слышала не только от меня одной, а при свидетелях: ты — лучшая мама на свете. И я знаю, ты не оставишь внучку, если со мной что-то случится.

— Что случится, дочка? О чем ты говоришь? — Анна Семёновна замерла, как будто не могла вздохнуть.

Соня опустила глаза на свои руки, помолчала пару секунд, собираясь с силами, а потом вновь подняла взгляд на мать, будто в комнате кроме них двоих никого не осталось.

— Мамочка, — тихо сказала она, — мне сказали, что у меня рак груди.

Она сделала короткую паузу и добавила почти шёпотом:

— Третья стадия.

Часть 2

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.