– А мы к Куйве идем? – спросил Петухов.
– Мы ищем Летучий камень. По саамской легенде, этот сейд прилетел из Скандинавии и долго искал спокойное и благодатное место. Нашел где-то в этих краях. В пятидесятых годах Летучий Камень почти нашли, но зарядили дожди и местность вокруг, в том числе и интересная в археологическом отношении пещера, оказались затоплены. Говорят, неслучайно. Но об этом потом.
На полянке воцарилась стеклянная, настороженная тишина.
– Исторические байки, – хохотнул Петухов. – Хотите реальную страшилку?
– Ну, давай, – ничуть не смутился Красавчик.
– Ладно, – Петухов расправил плечи. – Все знают, что у нас во многих семьях погибли подводники. Так вот, от штабных я слышал, что по осени эти самые моряки выходят на берег и бредут далеко на сушу.
– Допустим, – согласился Красавчик. – Только зачем им это?
– У подводников нет могил, они хотят земли и специально ищут места, где был оползень. Мы как раз идем к такой сопке! Один склон у нее съехал, повалил деревья, у подножия груда камней. Якобы среди них – тот самый, летающий.
У Красавчика загорелись глаза:
– Обязательно все осмотрим. А теперь: слышал ли кто-нибудь стенание моря? Как поют льды?
– Что это такое? – спросил Петухов.
– Льды поют, и это не выдумка. Феномен случается осенней порой и ровно в полночь. И по преданиям саамов не всякому дано это слышать. За морем на полуночнике живет хозяин, великий Старец, образом Морж. Повернется он на дне с боку на бок и стенают льды, и скрипят. Чтобы знали: Старик живой! И это великий Морж посылает саамам косяки сельди, и трески, и пикши, он подгоняет и палтуса, и камбалу. Это он гонит в реки красную рыбу, приводит морского зверя: тюленя и нерпу. Выбрасывает на сушу жирных китов. Великий Морж опускает тьму полуночную, чтобы отдохнули: и зверь, и рыба, и человек. Это он гонит ветры, грозовые тучи, топит корабли и дает шаманам власть над водой.
Опять наступила тишина. Чуть слышный шорох… Широко распахнув крылья, не торопясь, пролетел баклан. Большой, белый, с жёлтыми глазами. Покружил и опустился на каменистую вершину, от которой тянулась расщелина. Насте показалось, что именно эту птицу она видела у Чёрной Стелы. Дрожащими пальцами она вцепилась в локоть Петухова, а он в ответ улыбнулся улыбкой защитника.
– Так, – подытожил Красавчик. – Темнеет. Дальше идти небезопасно. Ставим палатки. Каратаева и Петухов идут за дровами.
Уже смеркалось, а Настины наручные часы показывали только пять. Низкое небо тяжело давило слоистыми облаками. Петухов водил фонариком вдоль глубокой трещины в скале. В темноте неясно проступали островки низкорослых северных березок, большие комковатые камни. В кружке света блеснул ручеёк.
Взобравшись на сухую полянку, Настя и Петухов присели на бледную хрусткую подстилку изо мха.
– Настюх, я тут подумал…, – пробормотал Петухов. – А давай дружить?
– Мы и так дружим, – пожала плечами Настя.
– Не, – Петухов погладил Настину руку. – По-взрослому.
– А как это?
– Сейчас покажу.
Петухов неловко обнял Настю. Его горячие губы ткнулись в шею, в щеку, и, наконец, добрались до рта. Поцелуй вышел кривоватый и мокрый. Настя отстранилась, прошептала:
– Не сегодня…
Ей нравился Петухов, но она считала его просто другом, весёлым, обаятельным. На прогулках он всегда о чём-нибудь оживленно рассказывал. Шагал легко, лихо, на автомате выбирая дорогу, никогда не путался ногами в поваленных стволах, кустарниках. Редко брал с собой зонт, шапку, для него будто не существовало дождя и снега. Настя привыкла списывать у Петухова контроши по алгебре и физике, забегала к нему домой позаниматься, если он пропускал уроки в школе. Ни о чём серьезном она и не думала. Хоть Светка и считала их «парой».
– Да ладно Настюх! – Петухов заглянул Насте в глаза. – Ну чем я плох? И мы уже не дети, в конце концов.
– Но я ещё к такому не готова…, – пробормотала Настя.
– Оглянись, какая красота вокруг! И тишина. Давай почаще встречаться, и не просто будем гулять. Тебя что-то смущает?..
Настя молча покачала головой. Петухов поцеловал Настю в затылок, прошептал невнятные слова, какие обычно говорят парни девчонкам в молодежных сериалах.
Вдруг над их головами послышался какой-то низкий рокот. Невдалеке будто из-под земли разлился странный мертвенный свет. Скрюченные березки на мгновение стали похожи на белые лампочки накаливания. Снова упал мрак, только перед глазами Насти плясали радужные пятна и изломанные гротескные тени. Полянка будто качнулась. Камни в бледных наростах казались зыбкими, нереальными. Лежалые, давно опавшие березовые листья зашуршали, будто в них возились мелкие зверьки. Настя, затаив дыхание, высвободилась из некрепких объятий Петухова. Нетвердо встала на ноги, побрела, сама не зная куда.
Петухов нагнал её, приобнял.
– Ну, Настюх. Подожди… Чего ты испугалась?
– Рокот и вспышка? Что это было? – Настя прислушалась.
– Все норм, – успокоил Петухов. – Тут недалеко аэродром части противовоздушной обороны.
– Ну и местечко для привала вы с Красавчиком выбрали, – буркнула Настя.
– Ты про мертвых подводников? Так это выдумки. Давай дровами займемся. А то решат, что мы потерялись.
– Впервые за вечер отличная идея, – поддержала Настя.
Петухов вернулся на полянку, подобрал топорик. Полез в можжевельник, затюкал, захрустел. Куча хвороста на моховой подстилке росла. Вскоре Петухов разогнулся и потер затекшую спину.
– Настюх, ты бери вот эту охапку, тащи к привалу. А я посижу чуток и нарублю дров потолще. Фонарик возьми.
– А ты как?
– В кармане запасной, – заверил Петухов и присел на камень.
Настя повесила фонарь на шею, сгребла хворост и по еле различимой дорожке понесла дрова к палаткам. Ей казалось, что они с Петуховым ушли недалеко, но обратный путь оказался каким-то длинным. То ли ветки и сучья слишком тяжелые и царапучие, то ли идти одной в темноте не по себе. Несколько раз Настя останавливалась. Никакого рокота, мертвенного света, никаких шорохов в опавшей листве.
Все сидели у костра тесным кружком. Белесый дым вместе с искрами поднимался и уплывал вбок за каменную стенку. Пляшущее пламя смутно озаряло лица. У Красавчика оно выразительное – чёрные волосы над высоким лбом, чётко очерченные брови над мерцающими глазами в девичьих ресницах.
Настя бросила свою ношу и села на камень возле палатки. Светка тут же накинулась с расспросами:
– А Петухов где?
– Чуть позже будет.
– Перешёл границы? Ты сбежала? – тихо хохотнула Светка.
– Да брось, – отмахнулась Настя.
– Не торопись говорить «да» Петухову, подруга. Ты из тех, кто может выбирать мальчиков, как платья.
– Ага. Скорее это Катя.
– Вот тут ты права, – вздохнула Светка. – Красавчик глаз с неё не сводит.
– Да ладно, – прошептала Настя. – Тебе кажется.
– Хотите анекдот? – предложил Красавчик.
Послышалось нестройное «да».
– Ну так слушайте. Директор музея посмотрел смету, которую принес старший научный сотрудник и, вздохнув, сказал: «Почему только археологи требуют такое большое финансирование? Математики просят лишь деньги на бумагу, карандаши и ластики». И, подумав, добавил: «А философы ещё лучше, им даже ластики не нужны!».
Красавчик тихо засмеялся, вспыхнув чудесными белыми зубами. Светка расхохоталась, Катя зааплодировала, а остальные, переглянувшись, скромно улыбнулись.
– Давайте я расскажу, – вызвалась Светка.
За оживлённой беседой прошло примерно полчаса.
– Каратаева, а где Петухов? – вдруг дернулся Красавчик.
Настя заволновалась, покраснела.
– Когда я уходила, он дрова заканчивал рубить. Сказал, что придет следом. Вы думаете, он заблудился?
– Петухов? – встряла Светка. – Кто угодно, только не он.
Лица сидевших у костра сделались тревожными. Красавчик тоже заволновался. Встал, обошел палатку, распорядился:
– Так, собираем посуду, ложимся спать.
– А вы? – напряглась Катя.
Красавчик включил фонарь.
– Поищу Петухова.
– Да он разыгрывает нас! – воскликнула Светка.
– Не думаю, – покачала головой Катя. – Александр Евгеньевич, можно с вами?
– Нет, – отрезал Красавчик. – Все до моего возвращения с Петуховым остаются здесь, – и, виляя лучом фонаря, ушёл в темноту.
Десятиместную палатку, похожую на брезентовую избу с окошками из пленки, поставили у каменного заграждения. Пол застелили войлочным ковриком, достали спальники. Все девочки лежали друг к другу бочком, как шпроты в банке. Светка крепко дрыхла, обняв свой рюкзак. Катя тоже спала, застегнувшись в спальник до самого носа. Временами она шептала во сне какие-то бессвязные слова.
К Насте сон не шёл. Из-за тесноты повернуться было невозможно, то и дело под ребра впивалась галька. Снаружи гудел поднявшийся ветер. Затем по крыше палатки хлестнул косой дождь. Плёночное окошко, заливаемое водой, напоминало слюду.
Настя лежала с закрытыми глазами. Хотела вырубиться, как все девочки, ничего не чувствовать… Но ее терзали смутные тревоги. Может Петухов её обманул? Не было у него запасного фонаря? Он заблудился, потому что отдал ей свой? Или из-за сорванной поясницы не смог дотащить дрова? Упал по пути и теперь лежит один в темноте, промокший, на холоде…
Настя старалась не обращать внимания на шум упорного дождя, похожий на рокот беспрерывно работавшего двигателя. Ей казалось – сознание вот-вот покинет ее, еще минута и она провалится в тяжелый сон.
Вдруг сквозь плеск воды прорезались громкие голоса и хохот.
– Есть мы!
Настя осторожно поднялась, чтобы не разбудить Светку и Катю, откинула полог и выбралась наружу. Мальчики ночевали в соседней палатке. В квадратных окошках слабо мерцал желтоватый свет. Может это они рассказывают смешные истории из прошлых походов?
На мгновение что-то содрогнулось в бесконечном мраке. Меж искривленных березок и сосен мелькнул жёлтый пуховик Красавчика. Следом появился Петухов с охапкой дров.
– Александр Евгеньевич, вы нашли его? – радостно крикнула Настя.
– Есть мы! – ответил ей гулкий, мокрый рев.
Красавчика и Петухова стер мрак. Где-то вдалеке раздался глухой рокот. Настя вдруг оказалась на берегу бушующего моря, на тонкой полоске прибрежной гальки. Рядом над штормом нависли обрывистые скалы. Волны бились о них с грохотом, это было похоже на водяные взрывы. Сквозь шипение и гром доносился странный скрежет, будто тонуло сразу много кораблей. Вдруг из пелены, из несущихся гребней, будто гигантский кит всплыла ржавая подводная лодка. С нее спустили три, не то четыре валкие шлюпки. Они с шорохом врезались в гальку. И один за другим на берег стали выходить подводники. Бледные, просоленные лица были покрыты тиной и илом. Синие робы мокрые, пропитаны водой и кровью. Подводники шли очень медленно, но держали некое подобие военного строя.
Теперь над головами моряков возвышалась огромная сопка, выше всех, что Настя видела в окрестностях городка. Сбоку черный оползень обнажил вязкую землю, оплетенную корнями погибших кустов. Подводники тянулись к земле, ступали на нее с синими мертвыми улыбками, уходили по колено, по пояс и, исчезая, кричали:
– Не есть мы!
И земля оползня смыкалась над их головами.
Настя очнулась. В палатке было душно и тихо. Она пробралась между девчонками, расшнуровала полог и вышла наружу. Голова кружилась, во рту было сухо, сильно тянуло живот. Она схватила мокрый чайник, глотнула прямо из носика горькой вчерашней заварки. Присела на отсыревший камень. С низкого пасмурного неба еще накрапывало. Красавчик в порванном, испачканном пуховике грел руку над чахлым от сырости костерком. Заметив Настю, он повернул к ней бледное лицо.
– Петухова нигде нет. Надо организовать поиски. Возвращаемся.
3.
Утром в воскресенье Лариса Георгиевна шла из ближайшего магазина домой. Плотно набитые пакеты с продуктами оттягивали руки, больно врезались в ладони и грозили порваться. После ночного дежурства в госпитале ныли виски, а в ногах была такая усталость, что десятиминутный путь растянулся на полчаса.
В лужах отражалось пасмурное небо, крашеный кирпич пятиэтажек и обреченно черневшие ветви берез, с которых налетавший ветер срывал остатки листвы. В глубине маленького сквера мокро блестел памятник Ленину, у подножия увядал жухлый букетик. На пешеходной дорожке желтели листья, разбухшие от влаги и примятые подошвами прохожих.
Наконец показалась голубенькая пятиэтажка, в которой жили Каратаевы. В точно таком же доме, сразу за детской площадкой, весь первый этаж занимал офис местного телевидения и радио. Лариса Георгиевна нисколько не удивилась, заметив, как мимо детских качелей несется Володя Тетерин. Он был легок, быстр, всегда торопился, будто боялся опоздать на эфир и переживал, что кто-то другой первым прочитает его срочную новость.
– Володя! – окликнула Лариса Георгиевна радиоведущего, которому уже две недели как полагалось прийти на прием. – Володя, на минуточку!
– О, что же вы такую тяжесть несете! – Володя подскочил к Ларисе Георгиевне и взял оба пакета.
– Да не надо, вот же мой дом, – растерялась она.
– Я донесу до подъезда, не беспокойтесь.
– А ты помнишь, что тебе пора на приеме показаться? Как самочувствие? Голова кружится?
– Ну теперь меньше, – с нарочитой беззаботностью заявил Володя.
– Ведь врете, у вас же черепно-мозговая. А это серьезно. Нужно наблюдаться, а вы за пять месяцев были всего раз. Заглянете завтра в госпиталь? Сделаем снимки. Я вечером дежурю.
– Да некому меня заменить, – глядя в сторону ответил Володя. – Это в Питере на радио был полный штат. А здесь мы и корреспонденты, и ди-джеи, и звукорежиссеры.
– Ну похоже, вам это нравится, – усмехнулась Лариса Георгиевна. – Хотите, вашему директору позвоню? Госпиталь через дорогу. За час управимся!
– Лариса Георгиевна, вы чудесная женщина и врач. Да некогда мне сейчас по больницам ходить. У нас ЧП, слышали? Вот бегу срочный репортаж делать. Может, кто-то что-то знает…
– А что случилось? – забеспокоилась Лариса Георгиевна, забирая пакеты у Тетерина.
Вдруг она увидела, что к подъезду подходит бледная, промокшая дочь.
– Настя? Ты чего так рано из похода вернулась?
– Петухов пропал, – не поднимая головы, ответила она. – Фонарик мне отдал и заблудился.
– А почему он не пошел с тобой?
– Дрова рубил, спина заболела, присел отдохнуть.
– Так значит, ты последняя видела пропавшего мальчика? – встрял Тетерин. – Расскажи подробнее…
– Володя, не трогайте ее. Вы же видите, она еле на ногах стоит.
– Конечно, все понимаю, – кивнул Тетерин. – Ну, я побежал тогда, надо еще к эфиру подготовиться. Я к вам заскочу на прием во вторник. А Настя, как придет в себя, скажет мне пару слов.
Лариса Георгиевна, поставив пакеты на лестничную площадку и одной рукой придерживая Настю за локоть, возилась с замками. Наконец ключ провернулся. Настя в перепачканных сапогах прошлепала по тесной прихожей сразу на кухню. Лариса Георгиевна поспешно стянула плащ, набросила на вешалку, сдернула ботинки. Грустно посмотрела на дорожку мокрых грязных следов, оставленных Настей. Ничего, чуть позже она подотрет за дочерью. Давно пора поменять старенький линолеум, да руки все не доходят до ремонта.
Настины резиновые сапоги валялись крест-накрест посреди тесной кухни. Сама она немытыми руками шарила в хлебнице. Вытащила завалявшийся рогалик и принялась уплетать его всухомятку.
– Настя! Да подожди, сходи в ванную, приведи себя в порядок, а я завтрак приготовлю.
Дочь, медленно пережевывая хлеб и на ходу стягивая брезентовую робу, поплелась из кухни. Лариса Георгиевна аккуратно выгрузила продукты в холодильник, наполнила чайник, зажгла газ. Заглянула в красно-белую банку с надписью: «Овсяные хлопья», вылила в начищенную до блеска кастрюльку остатки вчерашнего молока, разбавила водой.
Насти долго не было. Наконец вернулась, в домашнем. Бочком протиснулась к хлебнице, опять потянулась за рогаликом.
– Это к чаю, – велела Лариса Георгиевна. – Сначала каша.
– Ну мам…, – вяло запротестовала дочь. – Ненавижу овсянку! Она такая жидкая, и вкуса никакого.
– Зря ты так, очень полезно и питательно. Садись за стол, а то остынет.
Настя присаживаться не спешила, смотрела, сколько мать положит ей в тарелку.
– А можно в два раза меньше?
– Не лопнешь, – строго произнесла Лариса Георгиевна и поставила кашу перед дочерью.
Настя недовольно сморщилась. Она могла часами елозить ложкой, но так и не доесть овсянку до конца. Никогда раньше дочь не возвращалась из походов такой бледной и потерянной. Лариса Георгиевна заволновалась, хоть и старалась не подавать виду.
– Настюш, что у вас случилось? Расскажи толком, – попросила она.
– Я не должна была оставлять его, – Настя без аппетита макала ложку в кашу. – Теперь все меня будут винить, наверное.
– Это с чего? За исчезновение Петухова к ответственности привлекут нового директора.
– Мам, я последняя видела Мишу живым.
– Он и теперь живой, он заблудился, его найдут.
– А если нет?
Вдруг у Насти проснулся аппетит. Дочь жадно ела овсянку, забывая вытирать подбородок. Лариса Георгиевна еще сильнее забеспокоилась.
По радио прозвучал сигнал выпуска новостей.
– Добрый день, дорогие слушатели, – встревожено начал Володя Тетерин. – В эфире экстренный выпуск. Сегодня ночью в сопках в километре от озера Трифонаярви пропал подросток. Михаил Петухов. Рано утром я выезжал на место происшествия, разговаривал с военными, которые прочесывают местность. Недалеко от поляны, где пропавший рубил дрова, найдена обувь, белые кроссовки «Rebook». От можжевельника, который он заготавливал, ведут глубокие следы. А дальше ничего. Впечатление, будто Петухов испарился прямо из кроссовок. Вот все, что известно на этот час. Мы снова выйдем в эфир через тридцать минут. Теперь, к другим новостям…
– Мам, а где папа? – вдруг спросила Настя. – Это же он возглавил поиски?
– Наверное, – согласилась Лариса Георгиевна. – Я пришла с дежурства около восьми, и его не было дома. Вернется со службы, спросим. Настюш, может тебе в школу пока не ходить?
– Неа, – мотнула головой Настя. – По понедельникам этнографический кружок, его Наташа ведет. Я доклад все лето готовила.
– Ну дело твое.
– Ладно, мам, – Настя взяла свою тарелку и поставила в раковину. – Пойду к себе. Если Светка притащится, скажи, у меня голова болит.
– Вы что поссорились?
– Мам! – отрезала Настя. – Я устала, хочу отдохнуть.
Лариса Георгиевна медленно убрала со стола, медленно помыла посуду. Руки вытирала полотенцем минут десять. Глянула на холодильник. Надо бы обед готовить, да сил нет. Что Настя натворила в походе? Она точно все рассказала?
Деревянные часы с маятником, висевшие на стене в большой комнате, прохрипели десять раз. Лариса Георгиевна взглянула на телефон, алевший на тумбочке. Хотела позвонить в часть, узнать, там ли муж, но передумала. Села в кресло у окна. Из корзинки вытащила клубок серой пряжи, длинные вязальные спицы. Захватила рабочую нить и протащила через петлю. Указательным сняла провязанное. Вздохнула. Глубокую тишину нарушало лишь мерное тиканье часов, да постукивание стальных спиц. Телефон молчал. Казалось – муж позвонит, успокоит, скажет:
– Петухова нашли.
– Настя не виновата?
– Не виновата…
А если его не найдут?
Лариса Георгиевна отложила вязанье в сторону. Прислушалась. Дочь спит? Плачет? Готовит уроки?
В этот момент с улицы донесся быстро приближающийся стрекот вертолета. Накатил, накрыл пятиэтажку – березки во дворе пригнулись, хрусталь в буфете жалобно заныл. Лариса Георгиевна отмотала из клубка немного нити, но петелька вдруг выскользнула из-под спицы и побежала вниз, распуская связанное.
За окном уже сгущались сумерки, когда Лариса Георгиевна постучала в комнату дочери. Не дождавшись ответа, заглянула. Настя скрючилась, отвернувшись к стене и, похоже, крепко спала. Лариса Георгиевна поправила подушку, укрыла дочь мягким шерстяным пледом. Из комнаты выходила на цыпочках. Снова занялась вязанием. Спицы ловко сновали у нее в руках, пальцы, на которые была наброшена нить, делали быстрые круги.
Может попросить Володю Тетерина поговорить с Настей? Человек он хороший, профессиональный журналист, вдруг Настя сможет ему довериться?..
Вообще Володе не стоило бы мотаться по тундре с поисковыми группами. Два года назад бандиты, друзья его партнера по бизнесу, стукнули Тетерина по голове. Едва оправившись от травмы, Володя после выписки переехал на север. В Мурманске поработал корреспондентом на местном телеканале, а спустя год перевелся сюда.
Вдруг не просто так? В закрытом городке Тетерин скрывается от бандитов?
Часы с маятником засипели, готовясь бить. Послышался звук открываемой двери. В прихожей загорелся свет. Лариса Георгиевна положила пряжу в корзинку, поспешно бросилась на кухню, к плите, вспомнив, что не приготовила ужин. Зажгла газ, поставила на конфорку глубокий сотейник с сардельками, в небольшую эмалированную кастрюльку налила воду для макарон.
– Привет, жена!
– Привет. Ты руки вымыл?
Юра продемонстрировал чистые ладони. Как всегда нежно поцеловал в щеку и сел за стол. Лариса Георгиевна бросила макароны в кипящую воду, перемешала.
– Настя дома? – спросил муж.
– Да. Из похода вернулась рано утром, поела, потом ушла к себе, уснула и пока не выходила.
– Двенадцать часов проспала?..
– Ну где-то так. Петухов пропал, разволновалась, говорит, последняя его видела.
– Да знаю я, – Юра вытащил из хлебницы корочку зачерствевшего бородинского, стал жевать.
– И ты всухомятку! – Лариса Георгиевна посмотрела на кастрюлю с макаронами. – Прости, замешкалась, переволновалась, не успела ужин приготовить. Еще минут пять. Достань, пожалуйста, приправы, кетчуп.
Юра распахнул угловой шкаф. Все нужное гордо выставил на стол.
– Директор дал показания в милиции. В протоколе про Настю ни слова. Я поговорил со следователем, Протасов обещал…
– Юра, зачем ты вмешался? – Лариса Георгиевна сняла сотейник с плиты и чуть не обожгла руки кипятком.
– Моя дочь не станет объектом пересудов, – отрезал муж.
В прихожей послышались шаги. В кухню протиснулась заспанная Настя.
– Папа, ну что?
– Было бы что сказать – сказал бы. Я выезжал на место происшествия. Вообще ничего – ни следов борьбы, ни следов крови. За день прочесали всю местность, подняли вертолеты. Поиски продолжим завтра. Люди устали, промокли. Странные глюки пошли. Одному солдатику показалось, что кто-то лезет из-под земли на оползне, говорит буквально грязные пальцы видел. Другому померещились мелкие зверьки, вроде крыс, утверждает их было видимо-невидимо. А вертолетчик вообще учудил. Уверяет, что мимо него медленно пролетел камень величиной с хорошую крупную собаку. Просто проплыл в воздухе. Горизонтально.
Лариса Георгиевна накрыла на стол, уместилась между мужем и дочерью. Юра обильно полил сардельку кетчупом, поперчил и сразу набросился на еду. Настя вилкой передвигала макароны с одного края тарелки на другой.
– А что с Александром Евгеньевичем? – спросила она.
Юра прожевал сардельку и ответил.
– Вроде пока дело не возбуждают. Но судя по всему не работать ему здесь. Даже если выяснится, что состава преступления нет, он все равно несет ответственность за исчезновение подростка. В Управлении образования уже обсуждается кандидатура на его место. Завуч школы номер три, в прошлом учитель химии. Очень серьезная, солидная женщина. Уж она точно не потащит детей в сомнительные походы.
– Мы сами согласились пойти, а вы нас отпустили, – вступилась за директора Настя. – Александр Евгеньевич ищет в сопках летающий сейд. Он считает, сейд существует. И я ему верю.
На минуту на кухне повисла пауза. У Юры между густых бровей прорезалась морщина. Даже Ларису Георгиевну удивило дерзкое заявление дочери.
– Глупости это, – муж снова склонился над тарелкой.
– А ты что-то слышал про затопленные пещеры? Про стенающие льды?
– Настя, – Юра бросил вилку, и этот звон отозвался у Ларисы Георгиевны в ушах. – Все это чушь, байки. И поменьше болтай, что видела Петухова последней.
– Да все в Катином классе знают… И Светка…
– Ты можешь сделать так, как я прошу?
По лицу Насти было заметно, что она не станет обещать. Лариса Георгиевна хотела бы поддержать дочь, да вмешаться не решилась. Юра устал, не выспался. Утром он переменит решение, сходит с Настей в милицию…
– Все, я в душ и на боковую, – сказал муж, выбираясь из-за стола. – Поиски возобновятся уже через шесть часов.
Рано утром в понедельник Лариса Георгиевна спешила в поликлинику. До рассвета минут тридцать-сорок, городок крепко спит. Ни людей, ни машин. Только на улице Ленинского Комсомола тускло горят фонари. Идти на работу в поликлинику в такой час совсем не страшно. Да, в субботу ограбили видеосалон, но алкашей, которые там порезвились, уже нашли. А медицинские карты, скопившиеся за неделю, сами не заполнятся. Их следовало отнести в регистратуру еще в пятницу вечером.
Или стоит опасаться?
В каждом шорохе за спиной, в шелесте гонимой по асфальту листвы мерещилось, что кто-то идет следом. Лариса Георгиевна оглянулась. Из мусорного контейнера выскочила кошка и бросилась в подвал ближайшей пятиэтажки.
У семейного кафе Овчинниковых было намного оживленнее. В больших окнах ярко горело электричество. Дверь без конца хлопала. На ручке болталась табличка в золотой рамке – «Закрыто на спецобслуживание». Обычно эта табличка вывешивалась, когда в кафе отмечали дни рождения или свадьбы. Сегодня – не такой радостный повод. Судя по всему, здесь кормили военных, занимавшихся поисками Петухова. Входившие офицеры оставляли на сдвинутых стульях плащ-палатки, устало пожимали друг другу руки, усаживались за накрытые столы. Юра тоже был здесь. Лариса Георгиевна узнала его по новому кителю, на который она недавно вшивала новые майорские погоны. Муж, прижимая к уху трубку радиотелефона, энергично жестикулировал. Должно быть, ругался с кем-то.
Со следователем?
Лариса Георгиевна переспала с бедой ночь и решила, что Юра прав. Он должен защитить Настю от людской молвы и интереса правоохранительных органов. А вдруг мэр, недовольный результатами поисков, поднимет областных? Вот приедут из Мурманска, станут опрашивать детей, разбираться…
Лариса Георгиевна приостановилась, надеясь понять, о чем у мужа речь. Но сквозь приоткрытую дверь доносился гул многих голосов. Кто-то из офицеров пытался всучить Овчинникову старшему деньги за завтрак, тот только отмахивался.
– Сегодня бесплатно. Я тоже хочу внести свой вклад. Господа офицеры, кому добавки?
У Черной Стелы кружили бакланы. Военные толпились на остановке вахтового автобуса. Лариса Георгиевна ступила на лестницу и стала подниматься на сопку. Кованые ступени неудобные, она шла, стараясь, чтобы между прутьями не застряли каблуки. Вдоль каменистого склона с вкраплениями гранита – старые, почерневшие от времени фонарные столбы. Вершина сопки густо засыпана битым стеклом, окурками, рваной бумагой, этикетками, словно с вертолета скинули целую кучу мусора.
Почему здесь никогда не убирают? Ну как можно гадить в месте, где живешь!
За церковью кто-то бросил пластмассовую ванну, цвет которой в ранних предрассветных сумерках не различить. Наверняка ее притащили эти двое, что разговаривают, сторонясь света фонаря. Мужчина и женщина… На вид вроде немолодые… Женщина что-то произнесла на непонятном языке, мужчина глухо ответил. Женский голос показался смутно знакомым. Ларисе Георгиевне не терпелось выказать свое недовольство мусором.
Вдруг женщина зябко поежилась, шагнула к фонарю, и Лариса Георгиевна узнала Наташу, директрису первой школы. А вот лицо ее спутника по-прежнему скрывала тень. Удалось разглядеть только офицерский китель, да бледные руки, которые мужчина пытался оттереть от земли.
Лариса Георгиевна посмотрела на наручные часы. Пятнадцать минут седьмого. Нужно торопиться, иначе карты так и останутся незаполненными. Она вздохнула и пошла своей дорогой. Было неловко от мысли, что она посчитала Наталью Сергеевну вандалом. По рассказам Насти директрису все ученики любят. Но зачем она пришла в такой ранний час на городскую сопку? С кем разговаривала? Уроки в школе начинаются в девять. Лариса Георгиевна оглянулась. Под фонарем было пусто.
Впереди смутно желтело трехэтажное здание поликлиники. Лариса Георгиевна поднялась на подметенное крылечко и позвонила. Чавкнули замки, белая пластиковая дверь распахнулась. На пороге появился взъерошенный дядя Коля, охранник.
– О, Лариса Георгиевна! Что ж вы в такую рань? – Дядя Коля отпер небольшую металлическую дверцу на стене, за которой висели ключи.
– Дел накопилось… Работы столько… Ничего не успеваю…
– Совсем себя не бережете с таким сумасшедшим графиком, – дядя Коля вручил Ларисе Георгиевне ключ от кабинета.
– Вы тоже где-то еще работаете?
Дядя Коля кивнул.
– Все много работают.
В коридоре на втором этаже темно, пусто и непривычно тихо. Бледно-желтый линолеум накануне вечером помыли хлоркой. Войдя в свой кабинет, Лариса Георгиевна щелкнула выключателем, повесила плащ, надела белый халат.
На рабочем столе – стопка незаполненных медицинских карт. Лариса Георгиевна присела, взяла верхнюю. Писала быстро, неразборчиво, угловато. Из работы вынырнула около восьми утра, когда за окном было уже совсем светло. В открытую форточку доносились голоса пациентов, ожидавших открытия лаборатории. Сегодня они обсуждали исчезновение Петухова.
Лариса Георгиевна спустилась в регистратуру. Карты оставила на рабочей полке. Затем на десять минут заглянула в ординаторскую к терапевтам. Там Павлик, такой же трудоголик, как и она сама, заваривал кофе. Его скуластое лицо, похожее на булыжник, было бледным от усталости. Коллега и Ларисе Георгиевне налил чашку крепчайшего дегтя, угостил шоколадным пряником.
Ровно в восемь в кабинет вошел первый пациент, пожаловался на тремор рук. Следом явился отставной офицер, у него обострение межпозвоночной грыжи. За ним – продавщица из винного магазина: стреляющие лицевые боли. Сотрудница коммунальной службы попросила назначить что-нибудь от звона и шума в ушах. Пенсионерка Семенова с улицы Колышкина, известная на всю поликлинику жалобщица, заявила, что у нее проблемы со сном и ей срочно требуется выписать бесплатные лекарства.
Дверь в кабинет открывалась и закрывалась чаще, чем обычно, пациенты входили и выходили. И в коридоре все время кто-то крутился, Лариса Георгиевна слышала оживленные реплики. Некоторых пациентов она знала много лет. Например, Женечку Коновалову, молодую жену начальника казначейства. Ей следовало немедленно госпитализироваться, но при слове «операция» девушка впала в паническое состояние. Пришлось вызывать медсестру из перевязочного, давать нашатырь, а после сорок минут убеждать, что затягивать нельзя, нужно действовать незамедлительно.
Из-за Женечки прием вышел из графика. Но Лариса Георгиевна все равно решила выпить чаю с печеньем, чтобы поддержать силы. Едва сделала глоток – дверь кабинета резко распахнулась. Надежда Дмитриевна, высокая, коротко стриженая брюнетка с несчастными глазами плюхнулась на стул, с которого Лариса Георгиевна едва успела выхватить журнал назначений.