Мария Бородина Академия "Воронье Гнездо". Часть 2: Эссенсус

Глава 1

Первое, что я сделала, войдя в библиотеку "Вороньего гнезда" – убедилась, что в читальном зале никого нет. Второе – выдохнула с облегчением: наконец-то у меня появилась возможность проверить свою теорию. Третье – нашла самый дальний стол, тот, что прятался за стеллажами по истории алхимии, и уронила на него сумку. А себя – на стул.

Я чувствовала себя преступницей, что готовит порох в подпольной лаборатории для атаки на королевский дворец.

Библиотека пахла пылью, паутиной и рассыревшим деревом. Но главенствовал здесь аромат старой бумаги, который в детстве казался мне благородным, а теперь – отдавал вяжущей горечью. О нормальном освещении никто не позаботился: одинокие маглюмы кружились под потолком, трепеща от ветра. Библиотека в "Вороньем гнезде" продувалась насквозь, несмотря на каменные стены, и я уже успела пожалеть, что нарядилась легко, как на свидание.

Я стащила с полки толстый фолиант по алхимии эссенций. Открыла конспект. Уставилась в него, будто что-то соображала в алхимии. Словосочетания и термины казались крушинбэйской грамотой. Я не могла ни осмыслить их, ни сопоставить. А найти во всём этом логику и здравый смысл – не получалось и подавно.

Захлопнула фолиант с такой злостью, что пыль полетела во все стороны, и едва не зарычала раненым зверем от досады.

Три дня до Эссенсуса. Три дня, а после – как ни крути, исход один. Меня либо выгонят по итогам экзаменов, либо подставит униженный Батхёрт, либо Юдиас сделает что-то такое, чтобы меня ушли. Он наверняка понял, что я наблюдаю за ним и ловлю каждое движение, поэтому я потенциально опасна для него.

Ситуация с Юдиасом будила во мне животный страх: даже Батхёрта я так не боялась.

Ситуация с Юдиасом. Я произнесла это про себя и почти рассмеялась. Слово-то какое придумала: "ситуация", прямо как из протоколов Таллии. Или как задача со звёздочкой из учебника по психологии магии и прикладной этике… А на деле – крайне аморальное действо, которое нужно пресечь. Почти преступление…

Подумать только: человек роется в чужих головах и сердцах с тем выражением лица, с которым нормальные люди читают газеты. И нагло использует то, что сокровенно лежит на самом дне и не озвучивается. Я снова открыла фолиант и чихнула, прикрыв рот ладонью. Страница с заголовком "Получение базовых эссенций" смотрела на меня безо всякого сочувствия, кривясь рядами букв и языкодробительных терминов. И ровно ничего мне не сообщала.

Хотя, нет: сообщала. "Лотта, ты дурочка, – кричала она. – Ты слишком глупа, чтобы связываться с высокой наукой и тягаться в знаниях с Юдиасом. Ты не переломишь его даже в паре с Адель."

Я постучала самописцем по столу, создавая видимость бурной деятельности. Кто бы сомневался. Вокруг царила величественная тишина, лишь сквозняк бил по ногам холодом. И где-то вдалеке капала вода: верный знак того, что трубы в северном крыле опять будут менять. Я взяла самописец, открыла тетрадь для конспектов и написала: «Эссенция – это». И остановилась. Потому что в дальнем конце библиотеки скрипнула дверь. Один раз, тихо и ровно. Будто кто-то специально придержал её рукой, чтобы не спугнуть меня. Я не двинулась с места. Только опустила самописец и прислушалась к тишине. Кто-то неумолимо приближался, и надежда на то, что визитёр благородно выберет стол у выхода, таяла с каждым шагом.

Чем ближе таинственный кто-то подходил, тем сильнее трепетало сердце. Голова предлагала дурацкие варианты, и ни один не радовал. Но, мысленно взвесив всё, через что я прошла за последнюю восьмину, я поняла, что морально готова и к Юдиасу, и к Лее Альбертине, и даже к паршивейшему архигранну Батхёрту.

– Опять прячешься от меня? – согрел знакомый голос, в котором слышались тревога и лёгкая обида.

Я подняла голову, пытаясь придать лицу недоумевающее выражение. Ирвин стоял между стеллажей, приосанившись, и смотрел на меня так, словно хотел то ли пальцем погрозить, то ли ремнём орочьим отшлёпать. Его медные волосы были всклокочены, рубашка – измята, а под глазами пролегли глубокие тени.

К такому варианту совесть меня не готовила.

Я старательно избегала Ирвина целых три дня. Не знала, как буду смотреть ему в глаза после всего, что произошло в комнате Юдиаса и в ректорате; не ведала, как объяснять всё это и какими словами оправдываться. Ирвин заслуживал честности и абсолютного доверия. И больше всего на свете я хотела дать ему это, но не могла.

Я не сомневалась, что если он узнает хоть что-то – Академгородок со всеми его обитателями тут же сгорит к низшим.

– Я не прячусь, – проговорила я дрожащим голосом и отвела глаза. – Я просто готовлюсь к Эссенсусу, и тебе даю ту же возможность.

– Оно и видно, – Ирвин с напускным интересом склонился над столом. Потом – сел напротив, не спрашивая разрешения, и ткнул пальцем в фолиант. – Зачем тебе это? Мы же вчера сдали зачёт по алхимии.

– Да, но я слаба в ней и боюсь завалить тесты, – соврала я с интонацией опальной актрисы. И даже вздрогнула для верности.

– Ты плохо притворяешься, Лотта.

– Я не притворяюсь, просто пытаюсь запомнить формулы! А ты отвлёк меня!

– Так, – Ирвин серьёзно взглянул исподлобья, и я поняла, что шутить он не намерен. – Может быть, спокойно поговорим, как взрослые люди? Я ни низшего не понимаю: всё было так хорошо, а тут ты начинаешь прятаться и убегать от меня. Что-то в моём поведении тебя обидело?

– Нет, Ирвин, нет! Как ты мог такое подумать?!

– Это из-за мамы?

– У тебя замечательная мама, Ирвин! Немного… э-э-э, яркая и громкая, но очень сердечная и заботливая.

– Может, я слишком давлю на тебя?

– Только если сейчас, – выдохнула я, и внутри всё запламенело.

– О, какой я дурень! – Ирвин хлопнул себя по лбу. – Ты, должно быть, испугалась того, что я ревнив! Если я не оправдал твоих ожиданий, или ты к такому не готова, просто скажи, я приму всё.

– Ирвин, я не испугалась, – отрезала я. – У всех есть недостатки и пороки. Это нормально, надо просто научиться с ними жить.

“У меня тоже есть. Вот, прямо сейчас, я тебе вполне осознанно вру. И все эти три дня думала о другом парне. А ты к такому готов?”

– Тогда просто расскажи, что случилось, – в глазах Ирвина мелькнула тревога. – Я готов помочь.

Тишина между нами кишела невидимыми искрами и молниями: хоть громоотвод ставь. Напряжённый взгляд Ирвина и едва заметная складочка на его переносье явно давали понять: так, как раньше, уже не будет. Не получится. Я молилась лишь об одном: чтобы он не начал дымиться и искрить. Рукописи и фолианты прекрасно горят.

– У меня магия проснулась, – выдала я в конце концов. На этот раз не наврала.

Глаза Ирвина вдохновенно загорелись, и я поняла, что Лея Альбертина гораздо лучше, чем кажется: она действительно меня не выдала.

– Открытие путей? – поинтересовался он с восхищением. – Как у твоего рода?

– Можно и так сказать, – буркнула я. – Силовая волна. Которая мне совершенно неподвластна. Я не могу запустить её волей или заклинанием: она появляется неожиданно, сама по себе, и сносит всё. Боюсь нечаянно причинить тебе вред, Ирвин. Вот и села… читать алхимию… думаю, может эссенция какая есть, чтобы…

– Лотта, всё же просто, – перебил меня Ирвин, и тревога на его лице сменилась гордостью. – Не нужны никакие эссенции. Ты криптомаг!

Это прозвучало, как приговор, и я вздрогнула от откровения. По правде говоря, какая-то часть меня догадывалась… Но я упорно гнала эту мысль от себя. Что может быть страшнее, чем постоянно искать катализатор для того, чтобы просто быть собой?!

– Весело, – только и выговорила я в ответ. – Очень.

– Тебе просто нужен катализатор, – проговорил Ирвин, сделав лицо умудрённого опытом эксперта. – И мы его достанем!

– А если я его не найду? Никогда-никогда?

– Но ты же нашла, – в голосе Ирвина послышались нотки сомнения. – В тот момент, когда заметила магию.

Ха. Ха. И ещё раз: ха!

Что может быть моим катализатором? Запах грязных носков архигранна Батхёрта?!

– У меня нет мыслей на этот счёт, – пробормотала я. – Может, ты поможешь?

– Я – не эксперт в криптомагии, – Ирвин покачал головой. – Но у меня есть хороший друг: махровый криптомаг. Умён, как десяток здешних профессоров. Он точно сумеет что-то придумать.

***

На девятом ярусе мужской башни царствовал стоялый запах сырости и грязного белья. Видимо, Орфей жил далеко отсюда, а Лея Альбертина со своей шваброй ещё не добралась до этого душного ада (хотя, если бы ноги соизволили привести её сюда, вряд ли она сделала бы лучше). Ободранная дверь показалась мне знакомой: только вот когда и при каких обстоятельствах я её видела, вспомнить не получалось.

Ирвин постучал. Внутри послышалась возня.

– Может, не надо? – с сомнением проговорила я.

– Надо, – отрезал Ирвин. – У тебя всего три дня.

– Всё равно вылечу, – буркнула я, вспомнив, насколько моё положение незавидно.

– Ты слишком себя принижаешь, – деловито ответил Ирвин.

Я лишь горько усмехнулась. Дорогой мой! Знал бы ты всю ситуацию – рта бы не открыл! Только я ни за что не расскажу тебе ни про то, что убила своего отца, ни про Батхёрта, ни, тем более, про Юдиаса: не хочется быть виновницей смерти ещё и сотен юных душ и талантливых учёных. Да и самой к Филлагории рановато.

Дверь скрипнула, открываясь, и я поняла, что у нас с Ирвином есть реальные шансы отправиться к Филлагории сию секунду. От удушья. В коридор потянуло жуткой смесью тухлого мяса, грязных носков, густой пыли и тушёной зелёноцветочницы.

К кому мы пришли, я поняла без лишних слов. Ты узнаешь его по запаху, если, конечно, не откинешься в процессе.

В проёме выросла грузная фигура Арзуса Бимлинга. На его плече висело, спускаясь почти до пояса, нечто обшарпанное и меховое. Вероятно, это нечто когда-то было живым... Крушинбэйцев бы удар хватил, в общем.

– Вы штропусы едите?! – радостно закричал Ирвин и хлопнул Бимлинга по плечу.

– Ирвинуся! – ехидно передразнил Арзус, обнимая Ирвина так крепко, что мне немедленно захотелось его спасти. – Мамочка-таки отпустила погулять?

– У нас дело к тебе. Мы зайдём?

– А, может, не надо? – буркнула я ещё раз. Для верности.

– Зайдём? – повторил Ирвин, подытоживая намерение.

– Нет, – отрезал Арзус, полоснув меня тяжёлым обиженным взглядом. – Она изверг. Она не дала мне штропус.

– Ты сейчас серьёзно? – удивилась я.

– Что может быть серьёзнее, чем голодный орк? – с возмущением в голосе выкрикнул Арзус, и меня передёрнуло.

Он вообще здоров?

– У меня не было штропусов, – я сама не поняла, почему начала оправдываться.

– Конечно, – Арзус начал выходить из себя. – Потому что ты их все съела!

– Арзус, мог бы и не орать так, – Ирвин даже не удивился. – Я сейчас сгоняю в трапезную и принесу тебе тарелку отборных штропусов. Тебе с каким соусом? Что-то взять на гарнир?

Бимлинг моментально смягчился всем своим огромным телом. И даже отвёл взгляд, словно ему стало стыдно.

– Я схожу за штропусами, – заявила я. Не из гуманизма: просто хотелось хоть на пару минут избавиться от удушающей вони. Да и перспектива остаться наедине с непредсказуемым голодным орком пугала куда больше, чем Эссенсус. – Ирвин, а ты пока расскажи о… проблеме.

– Уверена? – произнёс Ирвин.

– Я уже ни в чём не уверена…

– Стучать четыре раза, – капризно отрезал Бимлинг, пропуская Ирвина внутрь. – И давай поскорее, а то лопну от голода.

Когда дверь закрылась за ними, я вздохнула от облегчения. И зажав нос, побежала к лестнице.

Глава 2

В трапезной соблазнительно пахло острым рагу из долгонога, печёным картофелем и можжевеловыми кексами. Настолько аппетитно, что я забыла, зачем вообще пришла сюда: обедать или продавать душу низшим.

“Штропусы, — нежно пропела память. — Для голодающих орков”.

Да уж. Внезапная потеря памяти точно не станет поводом отказаться от приглашения в вонючий бункер Бимлинга. Ирвин, похоже, отбит на всю башку: очешуеть, какое романтичное свидание...

Но, возможно, оно и к лучшему. Инструкция по эксплуатации собственной магии — великая сила. Будет магия — смогу хотя бы Батхёрта проучить, если он снова ко мне полезет. Представив, как тяжёлый стол морёного дуба падает достопочтеннейшему ректору на мантию, заставляя споткнуться, рухнуть оземь и вмиг потерять весь прокуренный лоск, я не удержалась и улыбнулась.

Стараясь не дышать чтобы приструнить аппетит, я подошла к раздаточному столу. Нос не подвёл: острое рагу из долгонога и разноцветные овощи по-крушинбэйски. Эскалопы из говядины для простых смертных и из чечевицы для крушинбэйцев. Пюре из батата с тремя вариантами подливок. Чечевичный суп и странное капустное варево с цельными круглошляпиками. И можжевеловые кексы с красивой треснутой верхушкой и пудровой посыпкой: такие аппетитные, что пришлось отвернуться.

Штропусов рядом не намечалось. Ни единого: ни варёного, ни жареного, ни самого хилого просроченного. Должно быть, они не входили в сегодняшнее меню. А, может, какой-нибудь обжора вроде Бимлинга устроил за ними рейд чуть раньше.

— Великолепно, — подытожила я, развернувшись.

И тут же столкнулась с гранном Вандергейтом. Нос к носу. Снова пришлось вспомнить бабулины слова о том, что всё всегда происходит вовремя.

Нас разделяла лишь пустая тарелка. Его.

Адель умерла бы от ревности. Жаль, что её нет рядом: она так забавна, когда у неё глаза горят.

— Д-доброго дня, — жалобно проговорила я, поднимая взор побитой кошки.

— Доброго, — холодно отозвался гранн.

И, преисполненный самодовольства, подцепил вилкой самый смачный говяжий эскалоп!

Мои шаблоны и установки рухнули так внезапно, что на столах зазвенели миски. Вспомнились злосчастные бутерброды с абжигой и овощами в покоях гранна… Вот жмот! Мог бы и мясом угостить.

— Вы едите мясо! — произнесли губы до того, как голова успела обдумать происходящее.

Гранн Вандергейт даже не дрогнул:

— И?

— Жизнь же священна! — Язык снова зашевелился супротив воли. — Так говорит Ваш народ.

— Жизнь священна, — согласился куратор. Ни один мускул на его лице не дрогнул, словно он принимал зачёт, а не сознавался в своих слабостях. — А выживание — первостепенно.

Он бесстрастно положил на тарелку ещё один эскалоп. Полил сливовой подливой. Щедро добавил бататного пюре и овощей.

— То, что крушинбэйцы не едят мясо — ярлык. Многие и вправду не едят, но далеко не все, — заметил куратор, глядя в мои глаза, которые, должно быть, округлились как эскалопы. — Не суди по тому, что говорят. Всегда проверяй факты.

Я посмотрела на него с таким недоумением, что он отступил.

— Проверяйте, — исправился гранн так деликатно, будто я не ломилась в его покои в шесть утра, и пошёл к своему столу. Тарелка с двумя поджаристыми эскалопами оттягивала его руку. Вот и весь куратор: пепельные волосы, ледяной голос. Строит из себя такого законопослушного до мозга костей, но, как ни парадоксально — неправильный.

Бимлингу я набрала первое, что подвернулось под руку, и, кажется, самое неподходящее: половник чечевичного супа, бататовое пюре со всеми тремя подливками разом, миску капустного варева, из которого торчали цельные круглошляпики, и пару можжевеловых кексов сверху. Годится, чтобы набить желудок. Он, определённо, взвоет от отсутствия штропусов, а кексами я его, пожалуй, доконаю. Возможно, он даже размажет меня по стенке. Вместе с ароматными кексами и пряной подливкой. Зато пахнуть в его бункере будет чуть приятнее.

С этим безобразием на подносе я развернулась к дверям и приготовилась к забегу на девятый ярус.

Но вдруг в углу, у окна, мелькнул знакомый бордовый пиджак.

Юдиас. Он сидел в привычном одиночестве и надменно поглядывал в чечевичный суп. Не удивлюсь, если эта жиденькая похлёбка могла дать ему ответы на все вопросы мироздания. Хотя, возможно, он просто любовался своим отражением.

Я не давала приказов своей правой ноге. Она пошла сама. А левая — послушно шагнула следом за ней. «Стой, дура!» — орала внутренняя вредина, и сердце отчаянно сжималось от стыда и страха. Но ноги упорно тащили меня через трапезную, к окну.

Нет, не к окну. К нему.

Он не удостоил меня чести и не поприветствовал: даже головы не поднял.

— Прекрасный поднос, — заметил Юдиас. Медленно, с интересом обвёл взглядом суп, пюре, кексы с запёкшейся корочкой, и откинулся на спинку стула, забросив ногу на ногу. — Спасибо за заботу, но я не голоден.

— Это не для тебя, поганец! — выпалила я.

Поднос в руках накренился, и я вцепилась в него, боясь опрокинуть. Оступилась и ойкнула, налетев спиной на пустой стул. Слишком громко, слишком неаккуратно: за соседним столом кто-то обернулся.

— П-приятного аппетита! — не к месту улыбнулась я незнакомке. И помахала рукой, снова чуть не опрокинув священную трапезу Бимлинга.

— Заметь, — Юдиас сощурился, переводя моё внимание на себя, — я тебя не оскорблял.

— Я бы тоже не оскорбляла, если бы ты не пытался делать хорошую мину при плохой игре.

М-да. Слишком пафосно. Надо признать, выдержка у него хорошая. И притворяется он отменно.

— Говорил же: мне претит твоё внимание, Лотта. При всём уважении.

— Я тебя раскусила, Вирго, и ты это знаешь. Ты устроил беспорядки и пытаешься переложить ответственность на меня. Но отвечать всё равно придётся тебе.

— О чём это ты? — ни один мускул ни дрогнул на его лице. — Ты действительно только что испачкала эту скатерть, не я.

Он брезгливо показал на свежее пятно чечевичного бульона, что расплывалось по белоснежной ткани, выпуская всё новые и новые ложноножки.

— Ты знаешь, о чём. Я не дам запятнать своё имя, — И добавила с придыханием: — Ты заплатишь за то, что творишь. Мне кажется, это всё уже за пределами разумного.

Он взглянул на меня с вежливым сожалением, будто на обделённую умом по праву рождения. Выдержал паузу: ровно такую, чтобы я успела услышать своё частое дыхание. И снова уставился в чечевичный суп.

— Тебе слишком многое кажется, — проговорил он, не повышая голоса. Ложка в его руке неспешно пошла по кругу, гоняя по миске одинокую чечевичину. — Воображение у тебя великолепное. Но, знаешь, многие в Академии считают, что виновница — ты. Рядом тобой, Лотта, всё время что-то странное происходит. Совпадение?

Спокойный. Уравновешенный. Хоть бы жилка у виска дрогнула, хоть бы разочек поперхнулся варевом своим чечевичным.

— Валяй, — произнесла я. — Не удивлюсь, если на очередной лавандовой бумажке в каком-нибудь стратегически важном месте останутся мои ментальные следы...

Клянусь, в лице Юдиаса что-то на миг переменилось. На секунду в его глазах загорелось сомнение. И... страх?

А потом его лицо привычно застыло надменным камнем. Так резко, что я снова оступилась. Половник заелозил по подносу, и варево плеснуло на кексы — прямо на пудровую посыпку. Замечательный вариант сервировки. «И так съест», — гаркнула внутренняя вредина и захохотала. От этого стало ещё неприятнее.

— Если ты решишь использовать лавандовую бумагу для гигиены — вполне возможно, что останутся, — произнёс Юдиас как ни в чём не бывало. — Но я не советовал бы. Дорого, нерационально. Да и жестковата она. Только не пойму: я-то тут при чём?

— Ну, знаешь ли...

Как же это всё бесит! Кровь прилила к ушам, в голове зашумело. Я закусила губу до боли. Лёгкие уже набирали воздух для пламенной речи, о которой я непременно потом пожалею...

Но я нашла в себе силы остановиться и не выставлять себя истеричкой. Видно, с годами мудрее становлюсь. Развернулась — так резко, что суп устроил бурю в миске — и пошла к выходу, считая шаги. Желала я лишь одного: не обернуться невзначай и не запустить в Юдиаса половником. Или всем подносом сразу.

Спину жгло между лопатками: он смотрел мне вслед так, будто я пала ниц. Что ж, пусть глазеет, копатель кладбищенский, покуда глаза не вывалятся да в суп не плюхнутся. Пусть сидит в своём бордовом пиджаке и давится чечевицей. Мы с Адель непременно что-нибудь придумаем. Хорошо смеётся тот, кто смеётся над гадёнышем Вирго!

Я дошла до двери, уверенно толкнула её плечом…

— Лотта, — неожиданно врезалось в спину, и я остолбенела.

Юдиас не крикнул. Сказал тихо, ровно, как говорят о погоде. Может, он даже не пытался меня удержать. Но я встала, как привязанная. Ноги снова жили сами по себе.

— Ты ищешь катализатор, — проговорил Юдиас куда-то в суп. Его ложка опять пошла по кругу, раскидывая кусочки варёной моркови. — А что, если ты уже пускала его в ход? Однажды. Или несколько раз. И даже не заметила.

Половник медленно поехал вниз, к самому краю подноса, угрожая рухнуть на каменный пол. Вместе с едой.

И какой низший, прародителя его за бороду, выдал меня?

О моих способностях знали четверо. Мама, Ирвин, Лея Альбертина и я. Одной здесь нет, двое не проболтаются, а четвёртая — вот она, стоит с супом и хлопает глазами.

— Вспомни, Шарлотта. Возможно, у меня есть твой катализатор.

* * *

Лестница на девятый ярус мужской башни пахла сыростью, грязным бельём и — с каждым шагом отчётливее — Бимлингом. Этот неповторимый аромат невозможно было перепутать ни с каким другим.

Я ковыляла, спотыкаясь на ходу. Суп в миске шёл волнами, кексы, словно корабли, плавали в чечевичном бульоне, а в голове звучало заклинание: «Вспомни, Шарлотта».

Знать бы ещё, что вспоминать и в какой части биографии копаться. А я ведь честно пыталась по дороге, но на ум приходили сплошные провалы, скандалы и ужасы. Ни одного катализатора, чинно помеченного ярлычком.

А вот и знакомая облезлая дверь. Я постучала четыре раза. Открыли мгновенно, будто Бимлинг дежурил подле с самого моего ухода. Сначала показался массивный орочий живот, а потом — недовольное зелёное лицо, спрятанное за смешными круглыми окулярами.

— Где штропусы? — спросил Бимлинг, и меховой тотем на его плече укоризненно колыхнулся.

— Их не было. Ни единого. — Я сунула ему поднос. — И-извини. Взяла это... сытное варево, чудесные кексы и пюре со всеми подливками разом.

— Издеваешься, что ли? — почти проплакал Бимлинг, принимая поднос.

Он разглядывал добычу так долго и так горько, что я успела проникнуться к нему сочувствием. Но тут из-за его плеча выглянул Ирвин: всклокоченный, с закатанными рукавами и конспектом в руке, которым он, судя по всему, уже пытался обороняться.

— Мы как раз о тебе, Лотта, — сказал он.

Дверь закрылась, и мир сузился до всепоглощающей вони.

Бункер Бимлинга оказался самой обычной комнатой: две кровати, окно во дворик, стол, гора конспектов, три огромные кружки, и тарелки разной степени опустошённости повсюду, как грибы после дождя. Учебники и фолианты грудились стопками прямо на полу у кровати, парадоксальные в своей аккуратности. Меня снова захватило ощущение, словно я уже бывала тут. Глаза начали слезиться от неприятного запаха, а чечевичное варево в миске, кажется, стало ещё гуще и противнее.

Арзус водрузил поднос на тумбочку и грузно сел. Кровать застонала и прогнулась, как эльфийка на физкультуре. Он жадно схватил кекс, откусил половину, быстро прожевал. Проглотил. Потом вытаращился на меня, будто Таллия на конспект с лишней запятой.

— Значит, криптомаг, — изрёк он глубокомысленно и вытер рот ладонью. — И сколько раз оно у тебя дёрнулось?

— Два. — Я зачем-то показала два пальца.

Наврала. Больше. Но о том, что я убиваю людей, пусть и не совсем положительных, лучше умолчать. И желательно снова забыть.

— Ага. Понял. И когда это случилось?

Я открыла рот и тут же потеряла нить разговора. Что ему ответить-то? Право, не рассказывать же, как я погребла в камне тирана-отца? Значит, вспомню, как тогда, в ректорате, стол поехал на Батхёрта. Или ещё раньше, когда дверь…

Из-за плеча Арзуса высунулся Ирвин и посмотрел на меня так, будто уже знал ответ.

— Стол. В тот вечер я применила стол. Огромный, тяжёлый, как долбанная гробница. Против ректора. Но я не планировала это. Понимаешь?

Я не смотрела на Ирвина, но почувствовала, что он позеленел. А потом — покраснел. И снова позеленел под стать своему товарищу.

— Понимаю, — отозвался Арзус, не дрогнув. — Вспоминай. Воспоминания дадут ответ тебе.

«Вспомни, Шарлотта!»

— Что вспоминать-то?

— Например, запахи. Чем пахло?

— Куревом. Но когда это произошло ещё раз, не пахло вообще ничем.

— Хорошо, — Бимлинг сморщил нос. — Наверное, твой катализатор — не из запахов. Вспомни, что ты ела перед этим.

— Ты серьёзно?! — возмутилась я. — Вот это задачка!

Бимлинг отложил понадкусанный кекс, впервые за весь визит. Достал зубную нить, откинулся на подушку, и кровать под его весом жалобно застонала.