Мария Лиэль Маскарад лжи

ГЛАВА 4. НОЧНЫЕ ПОХОРОНЫ

Париж, 1763 год, осень

Три дня спустя после смерти барона

Кладбище Сен-Жермен-де-Пре пряталось в тени старой церкви, где даже днём солнце не могло пробить толщу каменных стен. Ночью здесь было темно, как в склепе.

Вивьен не любила похороны.

Не потому, что они напоминали ей о смерти — смерть была её ремеслом. А потому, что на похоронах вампиры переставали притворяться. Они снимали маски — не все, но многие — и показывали свои настоящие лица. Жадные, испуганные, злые.

Или — что ещё хуже — печальные.

Она стояла в заднем ряду, под сенью старого дуба, чьи корни уходили в землю глубже, чем некоторые склепы. На ней было чёрное платье — не траурное, нет, у вампиров нет траура. Просто чёрное, чтобы сливаться с тенями.

В центре кладбища, на временном помосте, лежал гроб. Открытый. Вампиры не прячут своих мёртвых — им нечего бояться света, если свет не солнечный.

Барон д’Орлеан лежал в гробу, как спящий. Кто-то закрыл ему глаза, сложил руки на груди, надел чистый камзол. Клеймо на спине скрывал густой слой присыпки — кто-то постарался, чтобы гости не видели слова «Правда» на теле покойного.

Под слоем присыпки всё равно оставался запах. Слабый, почти стёртый, но для неё — кричащий. Вивьен поймала себя на мысли, что хочет провести ногтем по спине барона. Соскрести эту «правду». Посмотреть, что под ней. Она сжала пальцы. Не сейчас.

Но Вивьен знала. Она видела.

И она знала, что другие тоже знают. Воздух был плотным от невысказанных вопросов.

— Это уже третий за месяц, — прошептал кто-то позади.

— Третий официально, — ответил другой. — Не делай вид, что не слышал про Лион.

— Заткнись.

Вивьен не обернулась. Но голоса запомнила.

Вокруг гроба собралось около тридцати вампиров. Мужчины и женщины, старые и молодые (на вид), богатые и бедные. Вивьен узнавала некоторых — по балам, по операм, по случайным встречам в ночных переулках. Она ни с кем не была знакома. И никто не подошёл к ней.

Она была тенью среди теней.

— Вы пришли.

Голос раздался справа. Вивьен не повернула головы.

— Герцог, — сказала она. — Я думала, вы стоите у гроба.

— Я стоял. Потом устал слушать, как притворяются, что им жаль.

Герцог де Роган-Монбазон подошёл ближе, и Вивьен наконец посмотрела на него. Вблизи он был старше, чем казалось издали. Не лицом — лицо было гладким, как у тридцатилетнего. А глазами. В них была такая глубина, что можно было утонуть.

— Вам не жаль? — спросила Вивьен.

— Барон был дураком, — сказал герцог. — Но он был нашим дураком. И кто-то убил его, чтобы унизить нас.

— Или чтобы сказать правду.

Герцог посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вы верите в правду, маркиза?

— Я верю в то, что вижу.

— А что вы видели на теле барона?

— То же, что и вы.

Герцог усмехнулся. Невесело.

— В Париже говорят, что это охотники из Ватикана, — сказал он. — У них новый метод. Они не убивают крестом и святой водой. Они выжигают слова на спинах.

— Охотники не знают слова «правда», — сказала Вивьен. — Они знают только слово «грех».

— Вы умны, маркиза. — Герцог склонил голову. — Это опасно.

— Я опасна, — ответила Вивьен. — Это по-разному.

Они замолчали. В тишине был слышен голос священника — живого, приглашённого для виду. Он бормотал латинские молитвы, не понимая, что никто из присутствующих не слушает.

На слове «veritas» он запнулся. На секунду. Как будто не смог произнести его.

— Кто он? — спросила Вивьен, кивнув на священника.

— Наёмник, — ответил герцог. — Стоит десять ливров за ночь. Не задаёт вопросов.

— Удобно.

— Все мы ищем удобства, маркиза. Даже мёртвые.

Герцог повернулся, собираясь уйти, но Вивьен остановила его:

— Вы сказали, что барон был «нашим». Что это значит? «Наши» — это те, кто подписал Договор?

Герцог замер.

— Я не говорил этого.

— Вы сказали, что он был «нашим». А Договор — это то, что делает вас «нами».

Герцог медленно повернулся. В его глазах не было удивления. Только усталость.

— Вы слишком любопытны, маркиза. Это опасная черта.

— Я живу в Париже много лет, — сказала Вивьен. — Я слышу слухи.

— Слухи убивают, — сказал герцог. — Особенно те, которые говорят правду.

Он шагнул к ней ближе, почти вплотную. Вивьен не отступила. Она чувствовала его силу — старый вампир, сотни лет за плечами, кровь, которая помнила времена, когда Париж был деревней.

— Договор — это наша защита, — тихо сказал он. — Он позволяет нам жить среди людей, не боясь костров и кольев. Кто-то хочет его разрушить.

— И держит в клетке, — тихо добавил кто-то в толпе.

Кто-то в толпе резко вдохнул. Слишком резко. Как живой.

Герцог не обернулся. Но на секунду все замолчали.

— Кто?

— Я не знаю. Но я найду.

— А если Договор сам себя разрушает? — спросила Вивьен.

Герцог посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что сказал нечто невозможное. И опасное.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего, — ответила Вивьен. — Я просто задаю вопросы.

— Перестаньте, — сказал герцог. — Вопросы убивают быстрее, чем слухи. В следующий раз я не буду просить.

Он ушёл, исчезая в толпе скорбящих вампиров. Вивьен осталась под дубом, провожая его взглядом.

Она уже собиралась уйти, когда заметила её.

Мадлен стояла у северной стены кладбища, отдельно от всех, в тени старого склепа. На ней был тёмный плащ с капюшоном, низко надвинутым на лицо, но Вивьен узнала бы её по осанке — прямая спина, чуть откинутая голова, руки скрещены на груди.

Она смотрела на Вивьен.

Не на гроб. Не на герцога. На Вивьен.

Их взгляды встретились на секунду. Мадлен не двинулась с места, не подошла, не кивнула. Просто смотрела — как смотрят с другого берега реки, зная, что переплыть не получится.

Вивьен отвела глаза первой.

Когда Вивьен отвернулась, ей показалось, что губы Мадлен шевельнулись. Одно слово. Она не была уверена, что услышала его правильно.

«Беги».

Когда она посмотрела снова, Мадлен уже не было. Только пустая стена и дрожащая тень от ветки старого дуба.

Церемония закончилась быстро. Священник допил латинскую молитву, вампиры разошлись кто куда — в экипажи, в тени, в ночь. Гроб остался стоять на помосте — его должны были закопать слуги на рассвете, когда солнце уже взойдёт, но ещё не будет жечь.

Вивьен подошла к гробу последней.

На секунду ей показалось, что кожа вокруг клейма едва заметно дрогнула. Как будто слово всё ещё жило. Вивьен моргнула. Движение исчезло.

Барон лежал с закрытыми глазами, и его лицо было спокойным. Она не знала, был ли он хорошим вампиром. Не знала, был ли он хорошим человеком. Знала только, что он умер, потому что подписал документ двести лет назад.

Документ, которого она никогда не видела.

Документ, который, по слухам, был написан ложью.

Она могла уехать. Могла забыть. Делала это десятки раз. Но в этот раз мысль не отпускала. Не потому что барон умер. А потому что кто-то назвал это «правдой». И это слово зацепилось за неё. Как будто это уже было не её решение.

— Покойся с миром, — сказала она. — Если сможешь.

Она развернулась и пошла к выходу с кладбища.

У ворот её ждал экипаж. Она села внутрь, откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояла Мадлен — её неподвижная фигура у стены, её взгляд, который говорил: «Я здесь. Я жду. Ты ещё придёшь».

— Чёрт бы тебя побрал, — прошептала Вивьен.

Но в глубине она знала: не Мадлен. А то, что идёт за ними всеми.

Экипаж тронулся, увозя её в Париж.

ГЛАВА 5. ВТОРАЯ СМЕРТЬ

Париж, 1763 год, осень

Четыре дня спустя после смерти барона

Собор Парижской Богоматери спал.

Его огромные двери были заперты, окна — темны, только звёзды отражались в свинцовых переплётах витражей. Ночь обнимала каменные стены, как любовница, которая знает, что утром её прогонят.

Вивьен не любила церкви.

Не потому, что они жгли вампиров в старые времена. А потому, что в них пахло верой — той, которой у неё не было. Вера пахла ладаном, воском и чем-то сладким, похожим на надежду. Это был запах, от которого ей хотелось чихать.

Но сегодня она пришла сюда не молиться.

Слухи разлетелись по Парижу быстрее, чем пожар по сухой соломе. Ещё одно тело. В соборе. На этот раз — женщина.

Вивьен шла по боковому приделу, где тени сгущались так, что можно было спрятать целую армию. Её шаги не звучали — она ступала на носки, как учили. Бесшумно. Незаметно.

Тело лежало перед алтарём.

Не в гробу, не на катафалке. Просто на каменном полу, раскинув руки, как распятая. Женщина лет сорока на вид, с короткими тёмными волосами и шрамами на лице. На ней был мужской камзол — когда-то дорогой, теперь разорванный и залитый кровью.

Вивьен подошла ближе.

Она узнала её. Это была вампирша из клана Горгулий — та, что приходила на похороны барона три дня назад. Стояла у стены, смотрела испуганными глазами, кусала губы.

Теперь она не кусала губы.

Вивьен обошла тело и увидела спину. Клеймо было таким же, как у барона — выжженное слово «VÉRITÉ» между лопаток. Но на этот раз кто-то не стал прятать его присыпкой. Слово горело на коже, как обвинение.

— Ты пришла, — раздался голос из темноты.

Вивьен не вздрогнула. Она знала, кто это.

— Мадлен, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты всегда появляешься там, где пахнет смертью.

— Я появляюсь там, где пахнет правдой, — ответила вампирша, выходя из тени колонны.

Она была в том же плаще, что и на похоронах, но капюшон был откинут. Её лицо в свете одинокой свечи выглядело старым. Не лицом — глазами.

— Ты знаешь её? — спросила Вивьен, кивнув на тело.

— Я знала, — поправила Мадлен. — Её звали Элоиза. Мы пересекались в Лиссабоне, лет пятьдесят назад. Она была жестокая. Но справедливая.

— Она оторвала голову своему обратившему, — добавила Мадлен. — За то, что тот убил ребёнка. Не вампира. Человеческого. Ей было плевать на законы.

— Была.

— Теперь — нет.

Они замолчали. Тишину нарушало только дыхание свечи — если у пламени есть дыхание.

— Зачем ты позвала меня? — спросила Вивьен. — И как ты узнала, где я?

— Я не звала. Я ждала. — Мадлен сделала шаг вперёд. — Я знала, что ты придёшь. Ты приходишь на все смерти. Тебе не всё равно, как бы ты не притворялась.

Вивьен хотела возразить. Но не стала.

— Кто она была? — спросила она вместо этого. — Не имя. Кто она была для них?

— Для кого — для них?

— Для тех, кто убивает.

Мадлен посмотрела на тело. Её лицо было непроницаемым, но Вивьен заметила, как дрогнули пальцы на её левой руке.

— Она была одной из двенадцати, — тихо сказала Мадлен.

— Двенадцати — кого?

— Подписантов Маскарадного договора.

Вивьен нахмурилась.

— Договор — это просто правила. Свод законов. Я думала, его никто не подписывал.

— Ты думала неправильно. — Мадлен подошла к телу и опустилась на корточки, разглядывая клеймо. — Двести лет назад двенадцать старейших вампиров Франции собрались в Версале. Они написали Договор. Они скрепили его кровью. Они поклялись соблюдать.

Вивьен представила этот лист. Двести лет назад. Кровь на пергаменте, которая ещё не высохла. Подписи, которые, говорят, до сих пор шевелятся по ночам. Как будто ложь не может успокоиться.

— И что? — Вивьен скрестила руки на груди. — Договор нарушают все. Я нарушаю. Ты нарушаешь.

— Дело не в нарушении. Дело в том, что они солгали, когда подписывали.

Мадлен подняла голову, и в её глазах Вивьен увидела что-то, чего не замечала раньше. Страх. Настоящий, животный страх, который вампиры прячут так глубоко, что он прорастает только через сто лет.

— Они поклялись, что вампиры — благородные хищники, — сказала Мадлен. — Что мы пьём только кровь грешников. Что мы не убиваем детей. Что мы уважаем людей. Это была ложь. Они знали, что это ложь. Но они подписали.

— И что с того? Ложь не убивает.

— Эта ложь убивает, — сказала Мадлен. — Она убила пятерых в Лиссабоне. Она убила барона. Она убила Элоизу. И она убьёт остальных, если мы не остановим её.

Вивьен молчала.

Она смотрела на тело, на клеймо, на лицо Мадлен — и впервые за долгое время не знала, что сказать.

— Кто это сделал? — спросила она наконец.

— Ты знаешь кто, — ответила Мадлен. — Ты видела его на балу.

— Монтегю.

— Он самый.

Вивьен покачала головой.

— Он человек. Я чувствую людей. Он не пахнет, но…

— Он не человек, — перебила Мадлен. — И не вампир. Он — то, что родилось из нашей лжи. Он — воплощение Договора. И он пришёл забрать то, что ему принадлежит.

— Что именно?

— Наши жизни. Наши души. Нашу ложь.

Вивьен отвернулась к алтарю. Свеча горела ровно, не мигая, и её огонь отражался в золотом кресте.

— Сколько их осталось? — спросила она. — Подписантов?

— Двенадцать было, — сказала Мадлен. — Трое умерли своей смертью. Пятерых он убил до того, как я приехала в Париж. Барон и Элоиза — шестой и седьмой.

— Сколько сейчас?

— До этой ночи в живых оставалось трое, — Мадлен посмотрела на тело. — Теперь — двое.

— И ты знаешь, кто они?

— Я знаю, где один. Другой — призрак. Может быть, его уже нет в живых. Может быть, его никогда не существовало.

Вивьен провела рукой по лицу. Жест усталости, который она не могла контролировать.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Он уже смотрит на тебя, — тихо сказала Мадлен. — Ты просто ещё не поняла, что он выбрал тебя.

— Я не подписывала Договор.

— Ты носишь маски. Ты лжёшь каждый день. Ты — такая же ложь, как и мы. — Мадлен встала и подошла к Вивьен почти вплотную. — Монтегю не разбирает, кто подписал, а кто нет. Он убивает всех, кто причастен к обману. А ты, Вивьен де Лакруа, — самая искусная лгунья из всех, кого я встречала.

Вивьен хотела возразить. Хотела сказать, что она не лжёт, что она просто выживает, что это другое.

Но она не сказала ничего.

Потому что Мадлен была права.

«Самая искусная лгунья». Слова впились под кожу. Вивьен вдруг поняла: она никогда не считала ложь своей главной чертой. Она считала её защитой. Но для Монтегю это одно и то же.

— Что ты предлагаешь? — спросила Вивьен.

— Объединиться. Найти остальных подписантов. Узнать, как убить Монтегю.

— Я не убиваю за компанию.

— Ты будешь убивать за свою жизнь.

Мадлен протянула руку. Вивьен посмотрела на неё — на шрамы, на бледную кожу, на вены, которые просвечивали сквозь плоть, как синие реки под тонким льдом.

— Я подумаю, — сказала Вивьен.

— Не думай слишком долго. — Мадлен убрала руку. — Времени у нас мало. Он убивает быстро.

Она повернулась и пошла к выходу из собора. Её шаги затихли в боковом приделе, и через минуту Вивьен осталась одна.

Одна с телом. Одна с правдой. Одна с выбором.

Она опустилась на колени рядом с Элоизой и закрыла ей глаза.

— Ты была жестокая, но справедливая, — сказала она, повторяя слова Мадлен. — Это больше, чем могут сказать обо мне.

Она встала, отряхнула платье и пошла к выходу.

У дверей собора она обернулась.

Алтарь тонул во тьме. Свеча погасла — может быть, от сквозняка, может быть, сама.

Вивьен шагнула к выходу. И замерла.

Ей показалось, что кто-то стоит за колонной. Не Мадлен. Кто-то другой.

Она обернулась. Пусто.

Но холод по спине остался.

Вивьен вышла в ночь.

На улице она остановилась. Подняла лицо к небу. Звёзд не было.

— Что, если я не смогу перестать лгать? — прошептала она.

Никто не ответил.

ГЛАВА 6. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Париж, 1763 год, осень

Особняк Вивьен на улице Святого Мартина

На следующую ночь после убийства Элоизы

Особняк Вивьен прятался за высокими воротами, которые никто никогда не открывал при свете дня. Соседи думали, что здание пустует — что хозяйка умерла или уехала в провинцию. Они были правы и неправы одновременно.

Хозяйка действительно умерла. Но она жила здесь по ночам.

Вивьен проснулась с закатом.

Она не спала — вампиры не спят по-настоящему, — но каждый вечер начинался с одного и того же ритуала. Она открывала глаза, смотрела в потолок, считала до ста. Проверяла, всё ли на месте. Руки — здесь. Ноги — здесь. Сердце бьётся — раз в минуту, как часы.

Она вставала, шла к умывальнику, плескала холодную воду в лицо. В зеркале над умывальником никого не было — только пустая комната за её спиной. Она давно перестала смотреть в него.

Она одевалась медленно, как в armour перед битвой. Сорочка, корсет, юбки, платье — чёрное, простое, без украшений. Волосы собрала в пучок — не потому, что так удобно, а потому, что не хотела тратить время на причёски. Время было единственным, чего у неё было в избытке, но она всё равно его экономила.

Она спустилась на первый этаж, где её ждал флакон с кровью. Сегодняшний, от Маргариты. Добровольная, купленная, чистая.

Вивьен отвинтила пробку и сделала глоток.

Кровь была тёплой — она держала флакон у тела — и солёной, с привкусом железа. Не то чтобы вкусно. Но необходимо.

Она пила маленькими глотками, глядя в окно на улицу. За стеклом медленно угасал день. Париж готовился к ночи — зажигались фонари, закрывались лавки, редкие прохожие спешили по домам.

Вивьен любила этот час. Между светом и тьмой. Между жизнью и смертью. Её час.

Она поставила пустой флакон на стол, накинула плащ и вышла.

Она не планировала охотиться сегодня.

Но голод напомнил о себе тупой болью за грудиной. Кровь Маргариты утоляла жажду, но не насыщала. Баранья кровь — для новорождённых. Ей нужно было что-то другое.

Вивьен шла по набережной, не прячась. В этой тьме она была неотличима от тени. Она слушала город — сердцебиения, шаги, шёпот. Искала того, кто не будет оплакан. Того, кто не оставит следа.

Она нашла его в переулке у таверны.

Мужчина лет сорока, пьяный, шатающийся. Он вышел из дверей, опираясь на стену, и что-то бормотал себе под нос. От него пахло дешёвым вином, потом и злостью. Вивьен чувствовала запах его крови — кислой, нечистой, с привкусом болезни. Но живой.

Она подошла к нему сзади. Тень. Беззвучно.

— Помогите, — прошептала она жалобно. — Я заблудилась.

Мужчина обернулся. Увидел женщину в чёрном плаще, с бледным лицом и большими глазами. Улыбнулся.

— Красивая, — сказал он заплетающимся языком. — Идём, я провожу.

Он не знал, что провожает её. И что обратной дороги не будет.

Вивьен улыбнулась в ответ. И повела его в глубь переулка, где фонари не горели и никто не смотрел.

Она не помнила самого момента укуса.

Только вкус. Горячий, густой, живой. Кровь хлынула в рот, и мир на секунду стал ярче, громче, реальнее. Она чувствовала, как его сердце бьётся — сначала быстро, потом реже, потом замирает. Она остановилась за мгновение до того, как оно остановилось навсегда.

Не потому, что пожалела. Потому что не хотела трупа.

Она опустила его на землю, прислонив к стене. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Кровь на коже — чёрная в темноте.

— Спасибо, — сказала она.

Мужчина не ответил. Он был жив, но уже не помнил ничего. Гипноз — лёгкий, как дуновение — стёр последние минуты. Он проснётся утром с больной головой и решит, что перебрал вина.

Вивьен ушла.

На губах остался привкус его страха. Солёный. Почти сладкий.

Она вернулась в особняк за час до полуночи.

Скинула плащ, прошла в гостиную, зажгла свечи. Села в кресло, глядя на пустой камин, и попыталась не думать о том, что сделала только что.

Не думать — это было её главным умением.

Она провела пальцем по подлокотнику — старый дуб, потёртый, помнящий её отца. Он сидел в этом кресле, когда читал ей сказки. Она не помнила сказок. Помнила только его голос — низкий, спокойный, тёплый.

Она закрыла глаза.

«Ты следующая», — сказала Мадлен в соборе.

Вивьен не боялась. Бояться — значит верить, что есть что терять. А она давно ничего не теряла.

Кроме, возможно, себя.

Шаги на лестнице она услышала за минуту до того, как в дверь постучали.

Тяжёлые. Уверенные. Не слуги.

Вивьен прислушалась к ним — ритм, давление на ступени, пауза перед каждым шагом. Мадлен не пыталась скрыть своё присутствие. Она хотела, чтобы её услышали.

Три секунды тишины перед стуком. Колебание? Или расчёт?

— Входите, — сказала Вивьен, не вставая.

Дверь открылась. Мадлен стояла на пороге, и на этот раз на ней не было плаща с капюшоном. Только мужской камзол — тёмно-синий, с потёртыми локтями — и сапоги, покрытые уличной грязью. Волосы были влажными — шёл дождь, и она не укрывалась.

— Ты не заперла дверь, — сказала она.

— Я ждала тебя.

— Знала, что я приду?

— Знала, что ты не отстанешь.

Мадлен вошла. Она не спешила. Оглядела комнату — быстрым, цепким взглядом, который подмечал всё: количество свечей, толщину штор, возраст кресел, пыль на карнизах. Остановилась у камина, провела пальцем по мраморной полке. Посмотрела на пыль.

— Хороший дом, — сказала она. — Дорогой.