Мария Богачёва Слепое пятно

Глава 1. Разносчица

Пластиковые коридоры встречают меня привычным запахом озона и дешевого антисептика. За десять месяцев я перестала его замечать. Как и гул вентиляции, как и собственное дыхание под гермошлемом — влажное и ритмичное.

Пульс: 72.

Мой персональный рекорд за эту неделю. Семьдесят два удара в минуту, когда ты заходишь в палату к умирающему. Семьдесят два, когда знаешь, что сегодня он будет смотреть на тебя своими выцветшими глазами и молчать. Семьдесят два, когда на поясе висят три ампулы «Нейростата-4», а у него — третья фаза, и никакой нейростат уже не соберет миелиновые оболочки обратно.

Я поправляю сумку. Резина скрипит о защитную ткань костюма.

Коридор пять-семь. Здесь пациенты не ходят — они лежат или сидят на капельницах, превратившись в овощные консервы. Вирус Мейтленда-Брауна — гениальное творение природы. Он не убивает тело. Он убивает личность. И оставляет тебя смотреть, как ты перестаёшь помнить тех, кого любил.

А если не любил — неважно. Вирус всё равно найдет. Он непривередлив.

Останавливаюсь у двери 5-7-12. Пластиковая табличка с выцветшим штрих-кодом. Под ним — имя, выведенное маркером: Илья Степанович Ковальчук, поступил 17.09, первичный очаг — контакт с супругой (летальный исход, 12.09).

Родственники? Не указаны.

Я подношу запястье к сканеру. Короткий писк — система фиксирует мой ID. Разносчик, третья категория допуска. «Анна. Невостребованные биоматериалы. Срочные инъекции. Паллиатив».

Дверь открывается с гидравлическим вздохом.

Темнота. Он снова выключил свет.

— Илья Степанович, — говорю я. Тон — нейтральный, на две октавы ниже моего обычного голоса. Мужчины лучше реагируют на низкие частоты, даже когда умирают. Особенно когда умирают. — Вам необходимо принять препарат.

Молчание.

Я включаю наплечный фонарик на плече — тонкий луч белого света, достаточный, чтобы видеть пол и не ослеплять пациента. Свет скользит по пустым стенам, по капельнице с физраствором, по кровати с мятым серым бельем.

Илья сидит в углу.

На полу.

Спиной к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают голени. В казенном сером хосписном костюме он похож на сверток. Лицо в тени, но я знаю, что увижу, если направлю свет выше. Трехдневная щетина. Запавшие глаза. Следы от капельниц на локтевых сгибах — там, где он сам выдергивал иглы.

Он хочет умереть.

Все они в третьей фазе хотят умереть. Только одни боятся, а другие — нет. Илья из вторых. Он перестал бояться, когда понял, что забывает жену. Он начал записывать. Потом перестал записывать — потому что не мог вспомнить цвет её глаз. Потом перестал говорить.

Теперь он просто сидит в темноте и ждет.

— Илья Степанович, — повторяю я, вынимая из сумки пластиковый пенал. Внутри — три ампулы. Одна на сегодня, две запасные. Если он выплюнет — буду вкалывать принудительно.

«Нейростат-4» не замедляет ничего. Он просто продлевает агонию ещё на две-три недели. За которые пациент успевает забыть, как дышать. Забыть, как зовут его дети. Забыть, что дети у него вообще были.

Но инструкция говорит: «Мотивируйте пациента к приему. Используйте язык надежды».

Илья поднимает голову.

Свет фонарика падает на его лицо, и я вижу то, что ожидала. Пустоту. Не боль и не страх. Просто пустоту, в которой иногда вспыхивают остаточные рефлексы: гнев, раздражение, отвращение. К себе. Ко мне. К жизни.

— Убери, — говорит он. Голос хриплый и сухой.

— Вы должны принять лекарство.

— Я должен сдохнуть.

Пульс: 74.

Хорошо. Два удара — допустимое отклонение.

— Ваше право, — говорю я. — Но протокол обязывает меня предложить вам препарат трижды.

Он усмехается. Звук похож на треск пересохших губ.

— Ты каждый раз это говоришь. «Ваше право». Как будто у нас есть права.

— Илья Степанович, второе предложение.

Он молчит. Смотрит на меня сквозь темноту, и я чувствую этот взгляд даже через забрало. Так смотрят люди, которые уже всё решили. Которых не переубедить ни словами, ни ампулами.

Я делаю шаг вперед. Опускаюсь на корточки перед ним — уровень глаз, хотя он все равно не видит моих глаз. Достаю из пенала одну ампулу. Ставлю её на пол между нами. Маленький стеклянный цилиндр, в тусклом свете фонарика похожий на пулю.

— Прими, — говорю коротко. — Не усложняй.

Он смотрит на ампулу. Потом на меня.

— Зачем? — В его голосе нет злобы. — Всё равно умру через неделю. Зачем мне лишняя неделя в пластиковом гробу?

Я молчу. Жду.

— Ты знаешь, — продолжает он, и его голос вдруг становится ровным, почти спокойным. — Моя жена умерла первой. Дети — следом. Оба были заражены. Синхронная смерть. За трое суток.

Он замолкает. Смотрит в пустоту перед собой.

— Я сидел у её постели, когда она перестала меня узнавать. Она смотрела на меня и плакала, потому что думала, что я чужой. А я держал её за руку и не мог ничего сделать. Потому что нет лекарства.

— Илья Степанович

— Не надо, — перебивает он. — Не надо мне твоих протокольных фраз. Скажи лучше: зачем ты здесь? Зачем ты каждый день приходишь к таким, как я? Веришь, что спасаешь?

Пульс: 72.

— Я пришла сделать свою работу, — отвечаю я. Встаю. — Ампула останется здесь. Если передумаете — вколете сами. Механизм простой: отломить колпачок, нажать на поршень. Дозировка рассчитана.

Разворачиваюсь. Иду к двери.

— Анна, — слышу за спиной.

Я замираю.

— Откуда ты знаешь моё имя? Я не представлялся.

— У меня есть доступ к историям болезни, — говорю, не оборачиваясь. — Илья Степанович, до завтра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.