Марина Николаевна Урусова Дилижанс историй

Глава

Оглавление

Пролог

Купец против гусара

Догоняющий туман

Цена билета – жизнь

Силуэт на Темной Воде

Не смотри за окно!

Мелодия мертвецов

«Тайная» книга Насау-Дице

Конный двор духов

Тени на мостовой

Танец рун на колёсах

Жатва в полнолуние

Духи-поводыри

Груз – души

Шесть заклятых миль

Берендеево царство

Эпилог

Пролог

- Чего встал на дороге, дурень деревенский? - рявкнул кто-то над ухом задумавшегося невысокого белобрысого паренька в косоворотке, ошеломлённо оглядывающего площадь и стоящие вдоль неё дома.

Сёмка отошёл в сторону, чтобы не мешать людям. Город его оглушил своим грохотом и многоголосьем и невообразимой красоты домами. Каменные, с колоннами, высокие – в два этажа. На балконах – цветы в горшках. И кружевные занавески. А ворота-то, ворота – чугунные!

В тех краях, где он вырос, день-деньской стояла тишь, прерываемая трелями птиц и свистом ветра в кронах деревьев. Лишь ночью округа оживала. Выли волки, ухали совы, брехали собаки.

Людей было мало, да и сама деревня – семь приземистых деревяных домов с плетнями в глухой чащобе. Жили в ней люди беглые. Дед Сёмки и его товарищи рекой бредили, очень хотели вернуться туда, откуда перебрались в эти края. Но боялись попасть в руки полиции. Без вины виноваты оказались. Дело давнее. В соседней артели бурлаков казна пропала. Много в тот день народу ходило по берегу. Много артелей могли казну взять, да обокраденные бурлаки на дедову указали. Кто помоложе был, легче на подъём бежали тогда подальше от реки. А кто постарше был, попался при бегстве. Те сначала ушли в тюрьму, потом на каторгу. Поселились беглецы в безлюдной местности, тайно перевезли семьи. Жили и носа из своей деревни высунуть боялись, да детей пугали – вот придёт полицейский и заберёт тебя туда, где Макар телят не пас.

А Сёмке хотелось увидеть другие края. Узнать откуда однажды приехала красивая карета, запряжённая четвёркой серых в яблоках лошадей. Или из каких мест добрела до их деревни древняя старушка с котомкой.

Всё он мечтал по свету постранствовать, на людей поглядеть. Вот и сбежал от родителей, как подрос, да побрёл куда ноги повели. Шёл лесами, лугами, полями. В деревни заходил – помогал старухам да старикам. А те ему в дорогу кто хлебушка, кто яичко, кто картошечку давали. Тем и питался. И вот добрёл до самой Московии, о коей дед ему перед смертью рассказывал.

- «Семён и сыновья» - прочитал Сёмка на вывеске конного двора, почесав в затылке. – Хозяина, видать, как меня зовут, если только он не один из сыновей. Нешто на конный двор пойти? Может, они возниц набирают? Возьмут ли? Вдруг погонят? А хорошо бы свет повидать!

- Держи! Держи его! – раздались истошные вопли издалека.

- Ну, кто так правит?!! Ты над конём главный или он над тобой!

- Уууу, ирод! Опять все горшки мне побил!

- Берегись! – вторили дальним голоса поближе.

- Спасайся, кто может!

- Детвору с дороги уберите!

- Ой, мамочки, видать, опять дьявол возвращается! – взвыла рядом с Сёмкой торговка пирожками. – Помоги, сынок! Разнесёт всё вдребезги!

Парнишка подхватил две кадушки, в которых тётка держала товар. Сама баба схватила лоток и кинулась в проулок рядом с площадью. Сёмка припустил за ней. Тётка нырнула в какую-то подворотню и притаилась там. Парнишка поставил рядом с ней кадушки и вернулся назад. Любопытно было посмотреть кто столько шума наделал.

Улица позади него бурлила. Люди спешно прижимались к домам, освобождая центр. Парнишка хотел уже спросить, что случилось, но тут совсем близко зацокали подковы по мостовой, раздался грохот колёс и долетел хриплый сорванный голос возчика:

- Стой! Стой, тебе говорят, дьявол! Тпруууу!

Прямо к воротам конного двора через площадь неслась кибитка, запряжённая чёрным, как дьявол, конём. Грива его развевалась на ветру, глаза горели красным, а морда была вся в пене. Конь летел, сметая зазевавшихся торговцев.

- Так он же напуган, - сообразил Сёмка.

И опомниться не успел, как вылетел навстречу коню.

- Стой, милый! Стой, хороший! – приговаривал парнишка, одной рукой уцепившись в повод, а другой гладя коня по шее. Ноги его волочились по мостовой. – Спокойно! Тут спокойно! Стой, родной! Стой!

И, о чудо, конь перестал хрипеть, сбавил ход, а затем совсем остановился.

- Красавец мой! –приговаривал Сёмка, ласково гладя коня по шее, морде, бокам. Достал из-за пазухи кусок хлеба и сунул к морде животины. – Чего испугался?

Конь, склонившись к уху парнишки нежно фыркнул в него, словно ответил. Вроде, не по-человечески сказал, а Сёмка понял.

- А ну, дай, посмотрю! – попросил он.

Конь ещё раз фыркнул и повернул голову, чтобы парнишке было удобнее смотреть.

- Эх, и как же ты жив ещё! – вырвалось у того.

- Отойди от коня! – попытался оттереть Сёмку от дуги здоровенный возчик, оправившийся от испуга.

- Ты почто, дядя, животину мучаешь? – рассвирепел парень, наступая на здоровяка.

Со стороны это смотрелось смешно и нелепо. Маленький щуплый зелёный паренёк – против здорового взрослого мужика. Но Сёмке было наплевать на толщину и рост противника. На самом верху дуги, в которой шёл конь, он только что обнаружил здоровенный гвоздь, который царапал скакуну шею, как только тот вскидывал голову.

- Кто тебе позволил коня портить? – засучил рукава парнишка. – Я тебе сейчас таких плюх наставлю, что мать родная не узнает!

И вдруг случилось странное – здоровяк рухнул на колени и начал размазывать по щекам горючие слёзы:

- А чего он! Чего он меня не слушает? Я ему «тпру», а он влёт идёт, я ему «но», а он встанет, как вкопанный!

- Эх, Антип-Антип! – за спиной Сёмки раздался спокойный старческий голос. – Сколь раз говорил я тебе – не твоё это дело! Тебя не то, что этот дьявол, тебя даже смирная кобылка не слушает. Шёл бы ты куда от нас, пока всех коней не перепортил. В лавку назад торговать, мешки таскать на баржи, в бурлаки. Только подальше от нашего конного двора.

Сёмка ощутил на плече крепкую ладонь, повернулся, чтобы скинуть её, и увидел, что с конного двора вышли несколько возчиков, среди которых были и молодые, и старые. Седой старик, увещевавший Антипа, улыбался, ласково глядя в глаза парнишке.

- Ты на него, сынок, силы не трать. Коли в человеке души нет, его ни один конь слушать не будет. А тебе прямая дорога к нам. – Тебя сам Аспид признал. Этот конь лишь чистой душе верит. Не человек, а в самую душу смотрит. Коней, сынок, не обманешь.

- Пойдём к хозяину, - поддержал молодой возчик. – Мы расскажем, что ты Аспида на скаку остановил и успокоил.

Остальные загудели, соглашаясь, захлопали по плечам Сёмки. Никто не заметил, куда делся Антип. Растаял где-то в толпе.

- Подождите вы! – растолкала возчиков тётка, продававшая пирожки, прибежавшая на шум. – На, милок! Заслужил!

И в руках Сёмки оказался лоток с пирожками. Кто-то из возчиков достал из кармана цветастый платок, в который ссыпали подношение торговки.

С этого началась для Семёна новая жизнь. Сбылась мечта – поездить по свету, посмотреть, как в других краях люди живут.

Купец против гусара

Ровно сорок лет прошло с того дня, как Семён впервые вошёл на конный двор. Сорок лет. Даже не верилось. И мир посмотрел, и себя показал, и друзей нажил. Грех было жаловаться на долю.

Дилижанс был в пути уже полдня, впереди ждало долгое путешествие из Московии в Питеррию.

Под мирный ход лошадок Семён едва не задремал и, чтобы взбодриться, стал прислушиваться к разговорам пассажиров. Солнце жарило беспощадно. Только и развлечений у возчика было - смотреть на лес по обочинам дороги, да слушать болтовню внутри кареты.

А в дилижансе в это время шло знакомство. Промолчав первые мили, чопорные московляне теперь интересовались - кого это шутница-судьба выбрала им в попутчики.

Компания подобралась разношёрстная: отец Питирим из Блаженного монастыря, юная фифочка Конкордия из института благородных девиц, известный писатель Буженинов, купец третьей гильдии Удальцов с женой Евлампией и сыном Кондратом (гимназистом и обалдуем), отставной поручик Ржевский и скверно говорящая по-московлянски гувернантка Цецилия лет сорока (германийской породы).

Семён только крякнул, слыша, что каждый из его пассажиров рассказывает о себе. Сорок лет перевозит он людей из Московии в Питтерию и обратно, и все одно и то же – каждый попутчик врёт без зазрения совести. И, что интересно, никто не разоблачает – просто незачем портить настроение в дороге из-за случайных знакомцев. Вот сейчас представятся и замолчат – будут спать. На второй день переругаются, на третий помирятся, и так до конца пути. Хорошо, если поручик с писателем не подерутся, а гимназист не заведёт шашни с институткой. Ещё лучше, если купчиха под конец пути не выдерет гувернантке волосы за своего благоверного… Прости господи, грехи возницкие, дай довезти всех до места без синяков и шишек! Ах да, там же ещё и поп едет!

Впереди показался трактир «Налей и отойди» - место дневного привала, и Семён заторопил коней. Какое ему дело до того, о чём там пассажиры совещаются? Пока они будут есть, ему ещё коней поить и кормить. Самому бы успеть, хоть, краюху перехватить до отправления.

Хозяин трактира встретил Семёна и седоков радушно, изрядно удивив возчика. Редкий случай – в трактире было пусто. Обычно трактирщик Пафнутий рассаживал приезжих в отдельном кабинете, который держал специально для таких случаев, чтобы не схлестнулись с каким-либо сбродом.

Будь воля возчика, ни за что бы не остановился здесь. Да, на всю округу больше ни одного трактира или постоялого двора нет. Места глухие. А хозяин особого доверия у возчиков не вызывает. Никто не может сказать почему. Вид разбойничий? Так, почитай, у половины трактирщиков такой же. Неприветливый? Ну, и Бог с ним. Кормит неплохо, в вино отравы не добавляет, пиво водой не разбавляет. Чего же боле искать в такой глухомани? А вот, поди ж… Чувствовал Семён, как от хозяина исходит опасность. Словно не человек он, а леший какой-то.

Ну, да не до размышлений ему всегда было. Сдал хозяину пассажиров – и обратно к дилижансу.

Последнюю милю Семёна беспокоила одна из шести лошадок. Нрава она была особого. Настоящая комедиантка. Чуть что не так, начинала хромать и тянула остальных коней назад. Он захлопотал вокруг рыжей красотки, ощупывая её суставы, проверяя копыта, мундштук, уздцы. Оказалось один гвоздь в подкове разболтался. Работа была простая, кузнец не требовался, поэтому Семён справился за полчаса. Проверив остальных коней, и осмотрев дилижанс, возчик заглянул к старому знакомому перекусить чем Бог послал.

Хлебая уху, слушал новости, которыми делился Пафнутий. Никаких новых чудищ в окрестных лесах не завелось, разбойники после очередной облавы вели себя тихо.

Поблагодарив за гостеприимство, Семён попрощался и вернулся на козлы.

Отъехав на приличное расстояние от трактира, возчик прислушался к разговорам пассажиров, дожёвывая хлеб. Похоже, седоки о чём-то договорились и сейчас определяли кто начнёт первым. «Петь они что ли будут?» - забеспокоился возничий. – «Да, они мне сейчас всю нечисть соберут! Волколаки жуть как обожают подвывать!»

- Дамы и господа, чур, не нарушать условия пари! – услышал Семён голос гусара. – Рассказываем истории про богопротивные книги!

Семён вздохнул с облегчением. Петь не будут. Заключили пари на лучшую историю.

- Ну, поскольку по жребию, я первый, то и начну с вашего позволения! – начал Ржевский. - Полк наш в ту пору стоял в Мытищах. И на постой определили меня квартирмейстеры к одной купчихе. Ух, скажу я вам, и женщина была! Дородная, властная. Но ещё молодая. И - вдова. Вот, за год до того, как нас в городок тот квартировали, схоронила мужа-старика. Сама дело повела - шелками торговала, магазин-салон для местных дур знатных открыла. Каталоги для салона из самой Франциляндии получала, по ним себе что-то там заказывала. А, чтоб с клиентками общий язык найти, она ещё и книжки французские себе выписывала. Ни бельмеса в них не понимала, потому гимназиста местного всё мучила - он ей за харчевание те книжки читал вслух с переводом.

- Прелюбодеяниями с отроком не занималась? - недоверчиво перебил отец Питирим. - Всяко бывает. Уж, эти купчихи у меня на исповеди такое говорят - уши горят, стыд-то какой! А особливо отличаются молодые, да в самом соку! Вот, например…

- Вот, мать, – слыхала, что батюшка-то сказал? – взвился купец. - Вооот! Никуда со двора больше не пойдёшь, ни в лавку (нечего приказчикам глаза мозолить!), ни…

- Аполлоша! – смущённо одёрнула его жена. – Не надо при людях-то!

- Вечно вы, папаша… - начал Кондрат.

- Молчат! – рявкнула Цецилия.

Семён почувстввал, как Удальцов от такой наглости начал наливаться кровью. И неизвестно, что бы было дальше, но хитрая немкиня состроила ему глазки и елейным голоском добавила:

– Дайт послюшайт, герр коммерсант! Герр порючик говорайт про особенный женщин, меня интересовайт. Падре, тоже интересовайт.

Купец закрыл рот и приготовился слушать, пробурчав для очистки совести:

- Ну, если только святой отец готов слушать… тогда врите дальше!

Семён давно приметил, что может по голосам, по звукам движений пассажиров, понять, что происходит в дилижансе. Он просто видел каждое движение спорщиков, чувствовал, когда они краснеют или бледнеют.

Поручик перекрестился:

- Истинный крест! Святая правда – ничего не вру! Ну, так вот. Поначалу мне было нелегко. Раны старые покоя не давали, печень ныла, в кармане ветер гулял – словом в офицерское собрание не выйдешь, в театр не сходишь… И отсиживался я первые три дня в ожидании жалования и чтении устава войсковой службы. Не то, чтоб я его знал плохо, а просто обновить знания захотелось. Прислуживать ко мне приставили прехорошенькую горничную Машу. Такая была красавица, что не стыдно было б приодеть, да с собой в театр или на променад взять. Но, нрава девица была тихого и стыдливого – к таким, разве что, с предложениями руки и сердца подходить, а не с собой к нашим полковым жеребцам тянуть.

И вот на третий вечер, только Маша мне ужинать подала (из принципиальных соображений я от общего стола ещё в первый день отказался – уж больно на меня купчиха плотоядно смотрела), как началось необычное... Щи в тарелке забурлили, закипели сами собой, и прямо из гущи глянуло на меня мурло нечистого!

- Ох, мамочка, страх какой! - испуганно прильнула к плечу писателя Конкордия. Буженинов покраснел и погладил её по голове, успокаивая. Однако видно было, что рассказ поручика ему более интересен, чем юная девица.

- Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался отец Питирим, поглаживая в кармане фляжку с церковным кагором. – А каков был нечистый-то? Ликом чёрен и прекрасен, или просто поросячье рыло вынырнуло? Так, может, тебе, сын мой, примерещилось? Не пил ли ты вина до ужина?

- Врать не буду, выпил я вина! – признался Ржевский.

Пассажиры рассмеялись. Батюшка настроился прочитать малую проповедь о «вреде пианства», но отставной поручик продолжил:

- Только было это за неделю до того дня. Пили мы в офицерском собрании, перебрали. И так меня скрутило после этого, что только молоком и отпоили. Вот с того дня к вину не прикладываюсь, и никому не советую. Ну, если только, когда святой отец требует причаститься (При этих словах Питирим заёрзал на сиденье, забеспокоился за фляжку)… Так что, слово офицера, – был трезв, как стёклышко, ничего не показалось и не померещилось. А, если кто-то не верит, так я вам адрес купчихи дам. Там Маша подтвердит – как раз у неё на глазах всё и начиналось. Конец-то она не видела – глаза закатила и под стол спряталась… без чувств. Ну, а мы с нечистым побеседовали! Я – ему: «Это как же, твою мать, извиняюсь понимать? Ты зачем, скотина, людей пугаешь?» Простите, дамы, – с бесовским племенем иначе нельзя. А эта образина чёрная, с рогами, пятачком и родимым пятном на полхари мне в ответ: «Твою гусарскую морду спросить забыл! Лучше скажи, зачем в пекло ложкой тычешь? Всех грешников распугал! Я тебе, пентюх в ментике, щас покажу Кузькину мать!» И так мы с ним душевно побеседовали тогда – не приведи боже вспомнить! Маша под столом и та, наверное, в обмороке слышала. Купчиха на шум прибежала. Боевая женщина! В щи плюнула, сметаной нечисти в глаза запульнула, ложкой по рогам настучала, а ему – хоть бы хны! Ух, как она его крыла, а он ей в ответ такие сальные комплименты отпускал, что я его аж на дуэль вызвать собрался, дело только за секундантом было. Пока я его найду, мало ли что эта чертячья сволочь сделать успеет – у меня ж Маша под столом в обмороке, а она – девица на выданье, потом женихов не найдёшь. Ну, тут я выхватил из коробки свой пистолет, да каааак…

Слушатели затаили дыхание. Дамы смотрели на поручика с восторгом, как на героя! Как на идеал мужчины - ещё бы, в такой страшный час думать о невинной девушке! Семён на козлах еле сдерживал смех.

- А богохульная книжка где была? - испортил всё отец Питирим. – Злоязычен ты и лжив, сын мой! Вот наложу за то епитимью!

Семён на козлах довольно хмыкнул. Вот то-то будет радость лошадушкам, как запретит поп сейчас всем седокам жрать без меры. Как повелит на постный стол перейти, да поклоны бить. Это ж как они в дилижансе будут поклоны поясные, да земные отвешивать? Ан, не тут-то было. Поручика в гусарах хорошо, видать, обучили – не сдаваться ни при каких условиях. Чай, самого Суворянина наука была!

- Да, как же так, святой отец! А устав-то на что? Чем не богохульная книга-то? Ведь, как раскроешь его, так ни одного слова доброго на ум и не идёт! Ну, сам посуди, батюшка, как это Господь Бог наш мог бы такое попустить, чтобы в книге было написано: «Караульная служба предназначена для надежной охраны и обороны боевых знамен, хранилищ с ружьями, пушками, ядрами и иных военных служб, а также для охраны лиц, содержащихся на гауптвахте»? Заповедь «Не убий!» нарушается – раз! Вместо икон святыней знамёна являются – как у язычников каких – это два! А гауптвахта – это отдельный грех, потому что там ни тебе проверок, ни заданий – одно нахлебничество, а, значит, - лень! Да, в уставе нет ни одной святой строчки – все богохульные!

- Ох ты, Святый Боже, Святый Крепкий! – перекрестился отец Питирим. – Куда ж ваш полковой батюшка смотрел, почто в Святой Синод не сообщил?

Поручик закрутил седой ус, подмигнул, сидящей напротив немкине, и… выдал:

- Так, наш-то батюшка с уставом один и боролся! Чуть что не по нраву, так полковнику нашему – епитимью за то! Как по приказу командира нашего ночью офицерское собрание закрывать стали, согласно уставу, так поп наш походный первым и воспротивился. Пригрозил от церкви отлучить всякого, от кого ещё раз про устав услышит. Потому я книжку-то тайком и читал… на всякий случай! Так про то, как я нечистого изгнал рассказывать, или уже не интересно?

Пассажиры заорали, что интересно. Буженинов поинтересовался – удалось ли спасти честь Маши, Конкордия спросила помогла ли купчиха, Удальцов пыжился съязвить, но слов не находил. Гимназист пытался узнать систему пистолета, который применил поручик. Евлампия просто охала и ахала. И только немкиня понимающе улыбалась поручику. Когда с второстепенными вопросами было покончено, поручик завершил свой рассказ:

- Выхватил я пистолет, а паршивец этот до пояса из щей вылез, капусту с рогов стряхнул, глаза от сметаны протёр и начал надо мной ржать, как конь ретивый. «Ты, говорит, служака, совсем умом тронулся? Меня же только серебряной пулей убить можно. А у тебя серебра отродясь не бывало. Крест нательный – и тот медный! И купчихе я не под силу! Она по дурости на себя золото напялила!» Так обидно мне стало, потому что вижу – права эта ехидна адская. Швырнул пистолет в ящик, гляжу – устав лежит. Сам не знаю, что такое на меня нашло! Схватил я книжонку, да и начал читать первое попавшееся вслух, как молитву: «А ежели поручение выполнено не будет, то подлежит нарушителя пороть нещадно и пропустить через строй. А ежели жив останется, то…» Читаю, и зачем-то книжкой из стороны в сторону вожу – как крест кладу. Как дошёл до описания шпицрутенов и берёзовых розог, так вдруг нечистый и заверещал отчего-то, словно его снизу – из аду кто-то теми прутьями бьёт. Может, и на самом деле, кто бил. Ну, так заорал, гад, что в ушах заложило, в глазах потемнело! И тут я, как Маша, тоже спрятался… без сознания. Очнулся – лежу на коленях у купчихи, она мне лицо платочком обмахивает. Ну, ни дать ни взять – как нервной гимназистке, которая мышь увидела. Оглядываюсь – нет нечистого! Долго думал, что такое случилось, да так и не понял! То ли этого рогатого другие черти за хвост в пекло уволокли, то ли ему крест от богохульной книги (святой водой обрызганной лично полковым попом) где-то что-то натёр! Но только сбежал он, и больше не возвращался!

- Брехня! – пробурчал себе под нос на козлах Семён. – Уж, как не говорите, а брехня! Что ему книжка, да другие черти-то! Лучше бы у купчихи спросили, что она в борщ намешала! По всем статьям, если бы юбку у неё задрали, там хвост обнаружился бы! Любовного зелья набухала баба! Оно, аккурат, через некоторое время действовать начинает. Вот, чёрт-то и не выдержал. Побёг он к чертовке своей за лаской! Ну, а к купчихе ещё наведается – не один раз! Это ж надо было додуматься, к любовному зелью ещё и дурман-травы намешать. Так, ведь, всех чертей примануть можно было. А потом бы с чертовками разбирались!.. Ох, будет ещё история в Мытищах через несколько лет!

В дилижансе обсуждали историю поручика, задавали ему вопрос за вопросом. Один купец молчал. Семён чувствовал, как Удальцова распирает от желания обставить поручика.

- Ну, и ничего особенного в историйке вашей нет, господин Ржевский! – нашёлся, наконец, Удальцов. – Не вижу тут особого геройства – в обмороках валятся. Да, и устав ваш супротив моей книжечки не устоит!

- Аполлоша, может, не надо? – привычно затянула было Евлампия, но купец расходился не на шутку и рвался рассказывать о своих собственных приключениях. Ему сейчас и сам Питирим был – не брат и не сват.

Пассажиры сдались на милость Удальцова. Даже бравый отставной поручик не возражал и приготовился внимательно слушать, тем более что по жребию вторым как раз был Аполлон Удальцов.

- Купец я не самый знатный, но не из последних буду. Удальцовых по всей Московии знают! По всей дороге мои лавки да постоялые дворы стоят. В лавках у меня покупателей видимо-невидимо, товар раскупается хорошо, поставщики не подводят. А вот среди приказчиков бывает, попадаются прохвосты – за ними глаз да глаз нужен! Раз в месяц я каждую свою лавку посещаю, да счета проверяю – не надули ли где, бестии! Вон, у купца Драгомирова склад сожгли, когда проворовались. И тут могут, ежели за ними не присматривать. Что им за дело, коли я в убытке буду. Ну, так вот, однажды (лет пять тому назад будет!) сижу я в комнатке за прилавком, считаю и прислушиваюсь – об чём это приказчик с продавцом говорят. Слышу – зашёл кто-то в лавку, да интересуется – кто хозяин, нельзя ли с ним побеседовать. Поначалу я идти не хотел, чтобы со счёту не сбиться. Но, слышу – гость буйствовать начал. Дай, думаю – погляжу, кто это такой настырный по мою душу явился. Вышел – глядь! А, ведь, угадал – точно за душой пришёл, христопродавец!

- А как это ты понял, сын мой, что к тебе пришёл вероотступник? – заинтересовался Питирим, подавшись вперёд.

Удальцов тяжко вздохнул:

- Да, кто ж не знает Ваньку Каина! Раз пришёл, значит, душу вынет, а своего добьётся – либо бракованный товар втюхает, либо просроченный продаст втридорога.

- Оооо, - засмеялся поручик. – Да, такой «нечисти» у меня в жизни было видать-не перевидать! С ними и без книжек разобраться можно! Кулаком в морду – и вся недолга!

- Таких, да не таких! – вскинулся купчина. – Ванька Каин всем известный злодей – клейма ставить негде. Краденным не гнушается, ростовщичеством занимается… Поговаривают, что и разбоем не брезгует. Все про то знают, а полиция его сколь раз ловила, а поймать не могла – как сквозь воду или стены уходит. Вот он только что тут был – раз и нет его! Как есть, душу нечистому продал. Или то сам бес среди нас ходит, да наши души себе присматривает! Вот вам крест, православные, что настоящий нечистый ко мне в тот день пришёл!

- Ну, ладно, сын мой! Верим мы тебе, верим! – с неохотой признал Питирим. – Согласен, в каждом тате – диавол сидит, да им погоняет. Рассказывай дальше – чем же ты Каина этого на путь истинный наставил.

- Вышел я, значит, узнал гостя, и поначалу растерялся. Никто ж от него не облапошенным не ушёл. А кто ушёл, так, говорят, на той же неделе с ними что-то приключилось – и сгинули люди, как их не было. Стою – пентюх-пентюхом, да не знаю, что ему ответить. А он, злодей окаянный, мне сукно аглицкое пытается продать за три целковых аршин! Виданное ли дело, чтобы сукно столько стоило? Да, и не нужно мне оно – своё есть, московлянское, с фабрики Строганова! Наше-то, поди, даже лучше будет! И уж, совсем решился я с Ванькой по рукам хлопнуть, чтобы жизнью-то не рисковать! Ан, глянул вниз чего-то, а там – на ногах копыта!