- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Марина Анатольевна Федагина Тонкая нить
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Верно. А теперь представь другой конвейер. Он производит меланин. Это пигмент, который окрашивает нашу кожу, волосы и глаза в темный цвет. И он же работает как естественный зонтик, защищая нас от солнца. Главный рабочий на этом конвейере фермент тирозиназа.
Катя нарисовала на салфетке простую схему.
— Если ген, который дает команду делать тирозиназу, сломан, конвейер останавливается. Меланин не вырабатывается вообще. Человек рождается совершенно белым: белые волосы, белая кожа, а глаза кажутся красными или очень светлыми, потому что сквозь них просвечивают кровеносные сосуды.
Дима записал: Альбинизм. Нет меланина. Нет защиты от солнца.
— А как это передается? — спросил он, уже по привычке беря карандаш для схемы. — Это доминантное или рецессивное?
— Отличный вопрос. Это аутосомно-рецессивноезаболевание, — сказала Катя. — Вспомни урок про дальтонизм, только без привязки к полу. Чтобы ребенок родился альбиносом, он должен получить сломанный ген и от мамы, и от папы. То есть оба родителя должны быть здоровыми носителями.
Она нарисовала решетку Пеннета.
— Если оба родителя носители, какова вероятность, что их ребенок будет альбиносом?
Дима посмотрел на схему, быстро прикинул в уме и уверенно сказал:
— Двадцать пять процентов. Один из четырех. А пятьдесят процентов будут носителями, как родители. И только двадцать пять процентов получат два здоровых гена.
— Блестяще, — улыбнулась Катя. — Ты уже настоящий генетик.
Дима гордо выпрямился, но потом его улыбка медленно сошла с лица. Он посмотрел на нарисованных белых человечков и тихо спросил:
— Екатерина Валерьевна... а как к ним относились люди? Раньше. Когда не было науки.
Катя отставила чашку. Она ждала этого вопроса.
— По-разному, Дима. Но чаще всего плохо. В древности их боялись. Считали, что они прокляты богами, или что они оборотни, или что они приносят несчастье. Их могли изгнать из племени. А иногда, наоборот, считали священными, но всё равно не воспринимали как обычных людей. Люди боялись того, что выбивается из нормы.
В комнате повисла тишина. Дима медленно провел пальцем по краю тетради.
— Как со мной, — тихо сказал он.
Катя посмотрела на него, и её сердце сжалось.
— Да, Дима. Как с тобой. Когда врачи поставили тебе неправильный диагноз, люди испугались. Они не поняли, что с тобой происходит, и начали тебя бояться. А то, чего боятся, часто начинают ненавидеть или избегать.
Дима поднял на неё глаза. В них стояли слезы, но он не моргал, стараясь их сдержать.
— Я так не хочу, Екатерина Валерьевна. Я не хочу, чтобы другие ребята боялись. Я не хочу, чтобы кого-то еще увозили в психушку из-за того, что врачи просто не знают.
Катя протянула руку через стол и накрыла его ладонь.
— Именно поэтому ты и хочешь стать врачом, Дима. Именно поэтому ты учишь эти конвейеры и хромосомы.
Она посмотрела ему прямо в глаза, очень серьезно и очень тепло.
— Люди боятся того, чего не понимают. Твоя задача, Дима, стать тем, кто понимает. И тогда ты сможешь объяснить это другим. Ты сможешь снять с них этот страх. Ты сможешь доказать, что они не «проклятые» и не «сумасшедшие». Что они просто люди с особенным конвейером.
Дима медленно кивнул и глубоко вдохнул.
— Я буду объяснять, — твердо сказал он. — Я всем буду объяснять.
В прихожей послышались шаги. Вошла мама Димы. Она выглядела усталой, но спокойной. В руках она держала куртку сына.
— Димочка, пора. Поезд через два часа.
Дима быстро вытер лицо рукавом, встал и начал собирать свои вещи. Он аккуратно сложил тетрадь, ручку и карандаши в рюкзак. Потом он подошел к Кате и, неожиданно для себя самого, крепко обнял её.
— Спасибо, — прошептал он ей в плечо. — За то, что я не сумасшедший. И за то, что я теперь знаю, кто я.
— Я буду скучать по тебе, Дима, — ответила Катя, гладя его по вихрастым волосам. — Пиши мне. И помни: ты — будущий врач. А врачи не сдаются.
Дима кивнул, взял маму за руку, и они вышли в прихожую. Катя проводила их до двери.
Она стояла на пороге и смотрела, как они спускаются по лестнице. Дима обернулся на последней ступеньке, поднял руку и помахал ей. Катя помахала в ответ.
Дверь подъезда захлопнулась. Катя вернулась в квартиру, села за кухонный стол и посмотрела на пустую чашку Димы. На столе осталась салфетка с нарисованным конвейером.
Она улыбнулась, аккуратно сложила салфетку и убрала её в ящик.
Её маленький ученик уехал в другой город. Но он увез с собой самое главное. Он увез знание. А знание, как она знала лучше всех на свете, способно изгонять любых монстров.
Глава 25. Золотая клетка
В семь утра раздался телефонный звонок. На экране высветилось "Мама" и сердце Кати улетело в пятки. В такое время она звонила только в случае катастрофы.
— Мам? Что случилось?
— Катюш... — голос матери дрожал, срываясь на хриплый шепот. — Мне плохо. Давление... Сердце колотится, я задыхаюсь. Я, наверное, умираю...
Катя не стала слушать дальше. Она вскочила, надела первые попавшиеся джинсы и выбежала из квартиры.
Когда она ворвалась в мамину спальню, та сидела на кровати, бледная как полотно, и хватала ртом воздух. Вокруг неё клубился густой, черный туман паники. Он был таким плотным, что Катя физически почувствовала, как он давит ей на виски.
— Мам, дыши, — Катя подошла, взяла её холодные, дрожащие руки в свои. — Я здесь. Тонометр покажи.
— Сто шестьдесят на сто... — прошептала мама. — Катя, мне страшно.
— Я знаю. Сейчас всё пройдет.
Катя закрыла глаза. Она вспомнила прабабушкин сад, запах мокрой земли и старой яблони. Она представила, как от её ног в бетонный пол квартиры уходит тяжелая, темная нить. Она медленно, ритмично сжимала мамины руки, забирая её ужас в себя и тут же отправляя его вниз, в землю.
— Ты в безопасности, — тихо повторяла она. — Мы просто посидим. Ничего не надо делать.
Через двадцать минут мама выдохнула. Туман рассеялся. Она моргнула, посмотрела на Катю мутными глазами и вдруг обмякла, засыпая прямо на ходу.
Катя аккуратно укрыла её одеялом. Она сидела на краешке кровати и смотрела на свои руки. Они дрожали. Голова раскалывалась, а внутри было пусто. Она отдала маме слишком много. Её собственный «запас» был на нуле.
***
В метро было душно. Катя втиснулась в вагон, схватилась за поручень и закрыла глаза. Ей просто нужно было доехать. Всего сорок минут тишины.
На следующей станции рядом с ней освободилось место. Туда села женщина. Обычная, лет сорока, в бежевом пальто. Она не плакала, не вздыхала. Она просто сидела, уставившись в одну точку на полу, и сжимала в руках помятый лист с медицинским заключением.
Катя открыла глаза и тут же пожалела об этом.
Волна ударила в неё без предупреждения. Это не было просто грустью. Это был густой, вязкий, черный ужас. Женщина только что узнала свой диагноз. Или диагноз кого-то очень близкого. Катя не знала подробностей, но она чувствовала их. Чувствовала, как рушится будущее, как рассыпается в прах всё, что было запланировано на годы вперед.
Тошнота подкатила к горлу. В ушах зазвенело. Воздух в вагоне стал слишком густым, им невозможно было дышать. Чужое горе заполняло всё пространство, не оставляя места для Катиных собственных мыслей.
«Только не сейчас, — умоляла себя Катя. — Пожалуйста, только не сейчас».
Но тело не слушалось. Холодный пот проступил на лбу. Двери открылись. Катя, шатаясь, вышла из вагона и побрела по платформе. Она прислонилась спиной к холодной кафельной стене, глубоко вдыхая воздух тоннеля, и ждала, пока сердце перестанет колотиться. Она чувствовала, что у неё просто нет сил нести это дальше.
***
В Федеральном центре Катя заперлась в туалетной комнате и долго плескала в лицо ледяной водой. Она смотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, с темными кругами под глазами. Выглядела так, будто не спала неделю.
Она вытерла лицо бумажным полотенцем, глубоко вдохнула и пошла в свой кабинет.
Не успела она одеть халат, как зазвонил внутренний телефон.
— Екатерина Валерьевна, — голос секретаря был неестественно бодрым. — Сергей Петрович просит вас срочно подняться к нему. К вам гости.
Катя закрыла глаза. У неё не было сил на гостей. Но она кивнула, хотя её никто не видел, и пошла к директору.
Дверь в приемную была приоткрыта. Катя постучала и вошла.
Сергей Петрович сидел за своим огромным столом. Он выглядел уставшим, и, что удивило Катю, он избегал смотреть ей в глаза. А в кожаном кресле для посетителей сидел мужчина.
— Катя, заходите, закройте дверь, — бросил директор, подняв глаза. — Знакомьтесь. Это Максим Викторович, куратор от холдинга «Геном-Прайм». Максим Викторович, это наш ведущий специалист, Екатерина Валерьевна.
Катя протянула руку.
— Здравствуйте.
Максим Викторович встал. Он был высоким, безупречно одетым мужчиной лет сорока пяти. У него были аккуратная седина и очень приятная, обезоруживающая улыбка.
— Рад знакомству, Екатерина Валерьевна. Я много слышал о ваших работах по митохондриальным патологиям.
Он пожал её руку. Его ладонь была сухой и теплой. Но в ту же секунду Катя почувствовала, как по её спине пробежала дрожь.
Это было не просто отсутствие эмпатии. Это была пустота. От Максима Викторовича не исходило никаких эмоций. Ни радости, ни интереса, ни даже скрытого раздражения. Он был как идеально отполированный черный камень, который поглощает свет, но не излучает ничего взамен.
Катя быстро отдернула руку, стараясь не показать своего шока. Её внутреннее ощущение, которое никогда её не обманывало, кричало об опасности. Бежать. Прямо сейчас.
— Присаживайтесь, — Сергей Петрович жестом указал на стул. Он нервно теребил ручку. — Катя, я вызвал вас, чтобы обсудить вашу работу. Министерство... к сожалению, урезало финансирование по направлению редких заболеваний. Ваш проект по нейропатии Лебера заморожен.
Катя медленно села. В висках застучали молоточки.
— Как заморожен? Сергей Петрович, у нас пациенты. У нас очередь на анализы на три месяца вперед. Мы не можем просто...
— Я знаю, — перебил он, и в его голосе прозвучала глухая вина. — Но у нас есть выход. Холдинг «Геном-Прайм» готов полностью профинансировать нашу лабораторию. Оборудование, зарплаты, реактивы. Всё.
Максим Викторович мягко улыбнулся и положил на стол тонкую папку с грифом «Коммерческая тайна».
— Нам нужен ваш ум, Екатерина Валерьевна. Мы запускаем масштабный проект по созданию алгоритмов предиктивного скрининга. Задача интересная, ресурсы неограниченные. Вам нужно лишь возглавить отдел и курировать научную часть.
Катя посмотрела на папку, потом на Максима Викторовича. Он смотрел на неё спокойно. В его взгляде не было ни капли сомнения в том, что она согласится.
— А что именно мы будем скринить? — тихо спросила Катя.
— Маркеры стрессоустойчивости, когнитивные паттерны, предрасположенность к выгоранию, — легко ответил Максим Викторович. — Корпоративный заказ. Очень масштабный.
Катя перевела взгляд на Сергея Петровича. Директор смотрел в стол. Она всё поняла. Это был не выбор. Это была золотая клетка. Если она откажется, лабораторию закроют, её пациентов выгонят, а сама она останется без работы.
Она снова посмотрела на Максима Викторовича. Его «пустота» давила на неё, вызывая физическую тошноту. Но она сжала пальцы в кулаки под столом, упираясь ногами в пол, и медленно кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я посмотрю материалы.
Максим Викторович улыбнулся уголками губ.
— Я знал, что мы сработаемся, Екатерина Валерьевна. До завтра.
Он вышел из кабинета, оставив после себя едва уловимый запах дорогого парфюма.
Глава 26. Маркеры неэффективности
На следующее утро лаборатория казалась Кате чужой.
Её собственные сотрудники, с которыми она бок о бок проработала последние пять лет, избегали смотреть ей в глаза. Они знали, что её проект по митохондриальным болезням закрыли. Они знали, что теперь она работает на «Геном-Прайм». И они смотрели на неё так, будто она уже предала их.
Катя прошла в свой кабинет, стараясь не замечать их взгляды.
— Екатерина Валерьевна! — раздался звонкий, чуть торопливый голос.
Катя обернулась. Из-за угла выскочила девушка лет двадцати трех. На ней был огромный серый свитер, в руках она держала ноутбук, обклеенный стикерами с кодами. Волосы были собраны в хвост, а глаза горели лихорадочным блеском.
— Я Ксюша! Ксения. Биоинформатик, — она протянула Кате руку, её ладонь была горячей и влажной. — Сергей Петрович сказал, что я теперь веду вычислительную часть вашего проекта. Я так рада! У нас теперь доступ к кластеру «Геном-Прайма», вы представляете? Там такие мощности, что мои домашние скрипты летают как сумасшедшие!
Катя невольно улыбнулась. От этой девушки исходило столько искренности и неподдельного восторга, что Катина внутренняя тревога чуть отступила.
— Рада знакомству, Ксюша, — сказала Катя, заходя в кабинет. — Проходи. Давай сразу к делу. Максим Викторович прислал мне доступ к базе данных и техническое задание. Мне нужно понять, какие именно параметры мы будем анализировать.
Ксюша тут же раскрыла ноутбук, подключила его к большому монитору на столе Кати и начала быстро печатать.
— Смотрите. Заказчик предоставил нам огромный массив данных: геномы тысячи человек и их психометрические профили. Наша задача обучить нейросеть находить корреляции между генотипом и «корпоративной адаптивностью».
На экране побежали строки кода, а затем появилась красивая, цветная диаграмма.
— Вот целевые переменные, — Ксюша указала на экран. — Мы ищем аллели, которые ассоциированы с высокой стрессоустойчивостью, низким уровнем тревожности и быстрой переключаемостью внимания.
Катя подошла ближе, прищурившись. Она была генетиком, она знала эти гены наизусть. Но чем дольше она смотрела на список, тем холоднее становилось у неё внутри.
— Ксюша, — тихо сказала Катя. — Прокрути вниз. Покажи мне список исключений. Те маркеры, которые алгоритм должен считать «негативными».
Ксюша удивленно посмотрела на неё, но послушно нажала несколько клавиш. На экране появился другой список.
Катя читала и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
SLC6A4— ген переносчика серотонина. Варианты, связанные с высокой чувствительностью к эмоциональным стимулам.
OXTR— ген рецептора окситоцина. Аллели, отвечающие за глубокую эмпатию и привязанность.
BDNF— нейротрофический фактор мозга. Варианты, которые делают нервную систему более пластичной, но и более уязвимой к стрессу.
Это были не маркеры «слабости». Это были маркеры человечности. Это были гены, которые делали людей эмпатичными, глубоко чувствующими, способными на сострадание.
— Ксюша, — голос Кати дрогнул, и она заставила себя взять себя в руки. — Что именно заказчик написал в комментарии к этим маркерам?
Ксюша пожала плечами, совершенно не понимая тревоги наставницы.
— Ну, Максим Викторович назвал это «маркерами сниженной корпоративной адаптивности». Сказал, что люди с такими генами слишком сильно реагируют на стресс, долго переживают конфликты и «застревают» на эмоциях. Поэтому алгоритм должен помечать их как нежелательных кандидатов на руководящие позиции. Чтобы исключить их из выборки.
Катя закрыла глаза.
«Слишком сильно реагируют на стресс». «Застревают на эмоциях». Они не искали стрессоустойчивых менеджеров. Они создавали фильтр, чтобы отсечь эмпатов. Людей, которые чувствуют чужую боль. Людей, которые не могут пройти мимо несправедливости.
Людей, таких как она.
— Екатерина Валерьевна? — Ксюша нахмурилась, заметив, что наставница побледнела. — Что-то не так?
— Нет, Ксюша, — Катя медленно выдохнула, открывая глаза. Она посмотрела на девушку. Ксюша была умной, но она видела мир через цифры. Она не видела людей за этими строчками кода. — С моделью всё так. Просто... давай сделаем перерыв на десять минут. Мне нужно выпить воды.
— Ой, конечно! — Ксюша тут же захлопнула ноутбук. — Я вам принесу! У меня в сумке есть минералка.
Когда Ксюша выбежала, Катя осталась одна. Она смотрела на черный экран монитора и видела в нём своё отражение.
Максим Викторович знал. Он знал, что она ВЧЛ. Он знал, как работает её нервная система. И он заставил её лично возглавить проект, цель которого найти и обезвредить таких, как она.
Дверь открылась. Вошла Ксюша с бутылкой воды.
— Держите, — она улыбнулась. — Знаете, а я тут подумала. Если мы добавим в модель ещё и данные по дофаминовым рецепторам, мы сможем предсказывать выгорание с точностью до девяноста процентов! Это же революция!
Катя взяла бутылку. Пластик хрустнул в её пальцах.
— Да, Ксюша, — тихо сказала она. — Революция.
Но в её голове уже звучал другой вопрос. Не «как они это делают?», а «что они будут делать с теми, кого этот алгоритм отсеет?». И ответ на этот вопрос пугал её до дрожи в коленях.
Глава 27. Эволюционная страховка
Ночь в лаборатории выдалась длинной. Ксюша ушла домой, выключив свет, но Катя осталась.
Она сидела перед монитором, на котором все еще светился список генов, помеченных «Геном-Праймом» как нежелательные.
SLC6A4. OXTR. BDNF.
Катя открыла базу данных по популяционной генетике. Ей нужно было разобраться. Не как врачу, которому предлагают проект. А как ученому, который смотрит в будущее.
Она запустила моделирование. Если убрать эти маркеры из генофонда, что останется?
Её пальцы быстро летали по клавиатуре. Алгоритмы, которые она писала годами для поиска причин редких болезней, теперь работали на другую задачу. Она смоделировала популяцию, где 100% людей обладают «низкой чувствительностью».
Результат появился через минуту. Красные флажки.
Рост социальной агрессии: +400%.Способность к долгосрочному планированию (учет отдаленных рисков): -60%.Кооперация в кризисных ситуациях: критически низкая.
Катя откинулась на спинку кресла. Сердце колотилось.
Она вспомнила лекции по антропологии. В любой популяции млекопитающих, от волков до приматов, всегда есть определенный процент особей с повышенной чувствительностью. Около 15–20%. Это не случайность. Это стратегия.
В древнем племени большинство — охотники, воины, добытчики. Они смелые, решительные, не боятся риска. Им нужно идти в лес за мамонтом.
Но если бы все были такими, племя бы погибло. Кто бы заметил, что ветер переменился? Кто бы услышал тихий хруст ветки, означающий приближение хищника? Кто бы почувствовал, что ягода непригодна, прежде чем кто-то умрет?
ВЧЛ — это «сторожевые псы» эволюции. Это система раннего предупреждения. Их тревожность, их гиперчувствительность — это не слабость. Это сканер, который улавливает угрозы, которые остальные просто не замечают.
— Ты ищешь то, что делает нас людьми, — прошептала Катя в пустой кабинет. — А они хотят это вырезать.
Она представила мир, который строит «Геном-Прайм». Мир, где все «оптимизированы». Где никто не чувствует чужой боли. Где эффективность стоит выше морали.
Что будет, если таких людей станет много? Если исчезнут «сторожевые псы», стая перестанет замечать обрыв. Она будет бежать вперед, полная энергии и решимости, пока не рухнет в пропасть. И в момент падения никто даже не успеет испугаться.
***
Дверь кабинета скрипнула. Катя вздрогнула.
В проеме стояла Ксюша. Она была в куртке, с растрепанными волосами. Вернулась, чтобы отключить программу.
— Екатерина Валерьевна? Вы еще здесь?
Катя быстро свернула симуляцию, но было поздно. Ксюша подошла ближе, глядя на экран.
— Что это вы моделируете? Оптимизацию популяции?
Катя помолчала. Она смотрела на молодую, светлую девушку. Ксюша была умной, но она жила в мире логики. Для неё гены были просто кодом.
— Ксюша, — тихо спросила Катя. — Ты знаешь, почему в природе существуют канарейки, которых спускают в шахту?
Ксюша удивленно моргнула.
— Ну, чтобы почувствовать газ. Если канарейка падает, шахтеры убегают.
— Именно, — кивнула Катя. — Чувствительные люди — это канарейки человечества. Мы чувствуем социальное напряжение, экологические риски, моральное разложение раньше, чем остальные. Мы страдаем от этого первыми. Но благодаря нам вид выживает.
Она повернулась к Ксюше, и в её глазах горел такой огонь, что та сделала шаг назад.
— Если «Геном-Прайм» реализует этот проект... если они начнут отбраковывать чувствительность... они убьют нашу систему предупреждения. Мы создадим общество идеальных, здоровых, сильных социопатов, которые с улыбкой на лице приведут цивилизацию к самоуничтожению, потому что не смогут почувствовать, что что-то идет не так.
Ксюша смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Впервые за всё время её энтузиазм погас. Она перевела взгляд на список генов на экране.
— Вы думаете... вы думаете, они это понимают? Максим Викторович?
— Он не понимает, — жестко сказала Катя. — Ему всё равно. Для него люди — это ресурсы. А ресурсы нужно оптимизировать.
Ксюша сглотнула. Она нервно дернула плечами.
— Я... я думала, мы просто делаем HR-фильтр. Для найма.
— Ты делаешь скальпель, которым собираются сделать лоботомию всему виду, — тихо ответила Катя. — И самое страшное, Ксюша... они уже начали.
В кабинете повисла тишина. Ксюша впервые посмотрела на свою работу не как на увлекательную задачку, а как на нечто пугающее.
— Что нам делать? — шепотом спросила она.
Катя посмотрела на экран, где красным пульсировали данные симуляции.
— Пока ничего. Мы должны узнать, на каком они этапе. И главное — что скрывается за этим «корпоративным фильтром». Это только верхушка айсберга, Ксюша. Я чувствую это.
Она не стала говорить о своих самых страшных догадках. Но Ксюша и так побледнела, глядя на список «нежелательных» генов.
— Идите домой, Ксюша, — мягко сказала Катя. — Завтра будет тяжелый день. И... спасибо, что вернулись.
Когда девушка ушла, Катя снова осталась одна. Но теперь страх сменился холодной решимостью.
Она поняла главное: это не просто корпоративный конфликт. Это война за право человечества чувствовать. И она, как одна из «канареек», не имеет права молчать.
Глава 28. Двадцать пробирок
Курьер привез криобокс ровно в девять утра. Невзрачный пластиковый контейнер без опознавательных знаков. Внутри аккуратно стояли двадцать пробирок с кровью.
На каждой прикреплен штрих-код. Ни имен, ни дат рождения, ни анамнеза. Просто набор букв и цифр: GP-041, GP-042...
Катя положила на стол сопроводительное письмо. Оно было распечатано на плотной бумаге с водяным знаком «Геном-Прайм» и подписано лично Максимом Викторовичем.
— Ксюша, — позвала Катя, не отрывая взгляда от текста. — Подойди, пожалуйста. Посмотри на запрос.
Ксюша подкатила свое кресло, держа в зубах карандаш.
— О, новый материал! Что там? Очередная партия топ-менеджеров для нашего HR-фильтра?
— Нет, — Катя протянула ей лист. — Читай.
Ксюша пробежалась глазами по строчкам и нахмурилась.
— «Провести анализ метилирования ДНК и оценить экспрессию следующих генов: SLC6A4, OXTR, BDNF, COMT, MAOA». Хм. А где остальной панельный скрининг? Обычно они просят проверить несколько десятков маркеров. А тут только эти пять. И зачем им метилирование? Это же эпигенетика, это сложнее и дольше, чем просто секвенировать код.
— Я знаю, — тихо сказала Катя. — Именно поэтому мне это не нравится.
Она подошла к штативу с пробирками и взяла одну в руку. Стекло было холодным.
— SLC6A4 и OXTR — это эмпатия и привязанность. BDNF — пластичность мозга и реакция на стресс. COMT и MAOA — контроль дофамина и агрессии. Ксюша, это те самые гены, которые Максим Викторович назвал «маркерами неэффективности».
Ксюша перестала жевать карандаш.
— И что? Ну, хотят они посмотреть на них глубже. Может, они ищут способ корректировать стресс у своих элитных сотрудников? Чтобы сделать их более устойчивыми?
— Может быть, — Катя поставила пробирку обратно. — Но почему тогда материал полностью анонимен? Если это их сотрудники, у них должны быть полные медицинские карты. А тут просто двадцать кодов.
Она посмотрела на свою молодую помощницу.
— Запускай экстракцию ДНК. Нам нужно провести бисульфитное секвенирование.
— Бисульфитное? — Ксюша округлила глаза. — Екатерина Валерьевна, это же муторно. Нужно обработать ДНК бисульфитом натрия, чтобы конвертировать неметилированные цитозины в урацилы... Это займет весь день.
— У нас нет выбора, — твердо сказала Катя. — Если они хотят видеть метилирование, мы дадим им метилирование. Но сначала сделаем это для себя.
