Марина Магомеднебиевна Ахмедова Легкий сборник

– Я нормально отношусь к России, но ненавижу государство – это максимально точное описание набора моих эмоций.

– А я просто запаниковал, – хмыкнул Алексей. – Я вообще паникер.

– Я не хочу убивать, – сказал Сережа.

Где-то высоко в бездне неба застрекотал вертолет. Они посмотрели вверх. Дождь, которого Сергей не замечал, мелкими каплями забрызгал его лицо.

– Они всех нас перебьют, – сказала Инна. – Завтра они огласят результаты своих проклятых референдумов, и частичная мобилизация превратится во всеобщую.

Небо было уже чужим, уже казахским. Мысль о том, что придется провести под ним ночь, казалась Сереже невозможной, хотя он уже был здесь, в этой степи, и ночь уже наступила. И Сережа вдруг понял: право думать о ночи здесь как о невозможной оставляет за ним его уверенность в том, что он может прямо сейчас встать и уйти. Дойти до конца очереди, взять дежурящее там такси, доехать до аэропорта за любые деньги, улететь в Псков, оттуда – на автобусе до Великих Лук, пешком до деревни. Он может уже завтра быть там, спрятаться в глуши лесов. «Соседи сдадут, – прервал он свои мысли. – Там тем более одни зомбаки».

Его мысли прервала Инна.

– Они убивают младенцев, – снова сказала она, погруженная в разговор с самой собой. – Они всех нас заставят убивать.

Сергея донимали ее слова и ее голос. «Нас всех заставят убивать, – беззвучно повторил он за ней, глядя в черную плиту неба, спрессованную в ночь. – Но я не хочу». Впрочем, в глубине души Сережа был уверен – если придется воевать, его убьют в первый же день. Он не сможет себя защитить, даже если захочет. Не умеет. Не учился. Не воспринимал и не принимал деятельность такого рода. Ему ближе буддистское – «Не убей даже комара». Отправь Сережу на фронт, его имя окажется в первой сводке потерь. Но, с другой стороны, эту свою неспособность защитить себя, в глубине души признаваемую слабостью, в уме Сережа все-таки связывал исключительно с той же первопричиной – нежеланием убивать. Желай он убить, он был бы сильней. Но он не желает, и вследствие этого он вот такой. Для какого-то слабый, а для себя – сильный.

Вернулся Паша. Сел у костра, обхватив руками колени. Инна не обернулась на него.

– Не нашел машину? – участливо спросил Алексей.

– Как узнают, что с младенцем, никто не хочет пускать, – ответил тот.

– У нас очень тихий младенец… – Голос Инны ввинтился в черную плиту неба.

Паша бросил на нее пронзительный взгляд. Костер шуршал, щелкал. Алексей поднялся и, сказав: «Я сейчас», на миг растворился в темноте, но дорогу осветили фары ехавшей по встречной полосе машины, и Сергей увидел его, шагающего по-мальчишески подпрыгивающей походкой уже у обочины.

В ряду легковых завелся внедорожник, выехал на встречную полосу, перегородив ее. Подъезжавший «опель» резко развернулся в сторону степи. Его фары облили светом пешую очередь. Сережа нашел глазами Алексея, тот стоял у какой-то машины и, молитвенно сложив под подбородком руки, наклонялся к водительскому окошку. Благодарно кивнув, он пошел к следующей.

Раздались грубые мужские окрики. Начали зажигаться фары во всей автомобильной цепи. Из машин выскакивали люди, толпа обступила «опель». Его двери открылись, из него вывалились крепкие мужчины. Хор мужского ропота пробил женский вопль: «Ой-ёй-ёй!» Толпа, шумя, сжалась вокруг «опеля», и вдруг кто-то из ее центра угрожающе крикнул, толпа трусливо развалилась на две части. Окрик эхом выстрела раскатился над степью. К водителю «опеля» подскочила женщина в розовой жилетке и толкнула его. Тот в ответ толкнул ее, и она, удивленно вскрикнув, отлетела в остатки толпы с легкостью тряпичной куклы. Руки подхватили ее. Сергей увидел, как кто-то из мужчин пнул водителя. Тот рванул грудью в толпу: «Я тебя порву сейчас!» Завязалась потасовка. «Не проедешь, сука! – визжала, как Сергею казалось, та же женщина. – Зовите полицию!»

Сережа разинув рот следил за происходящим. Дорога была озарена пучком света многих фар, словно сцена прожекторами. Все казалось Сереже неестественным. Такого просто не могло быть, и эти люди на сцене лишь играют роль представителей класса Сергея, а на самом деле они – актеры. Представители его класса не могли быть такими, и вот так несуразно двигать руками, ногами, кричать такими нелепыми голосами. Представители Сережиного класса отошли бы, уступили, позволили этому «опелю» проехать, не потому даже, что были добры, а потому, что уподобляться – плохой тон. «Мы бежим от войны не для того, чтобы устраивать войну на границе», – подумал Сережа. Он перестал следить за происходящим, отвлекшись на мысли, пока его не встряхнул грубый голос водителя «опеля»: «И резко чуть-чуть сдвинься назад, я сказал!» Джип съехал со встречки и вернулся в свой ряд. Хлопнули дверцы, «опель» проехал. Фары постепенно погасли.

Вернулся Алексей. Он тронул за плечо Пашу:

– Пойдем. Там есть место.

Ночью дождь то переставал, то возобновлялся. Очередь не двигалась. Люди передавали друг другу: пограничники ушли спать. Часа два они втроем – Сережа, Леша и Паша – еще сидели у потухшего костра, разговаривали.

Паша оказался программистом, но без профильного образования. Они прямо здесь, в ночи, обсуждали будущие встречи в Казахстане и новые проекты, которые могли бы делать вместе. Сережа тут же дорабатывал планы, как-то даже истерично креативил, хотя знал, что никогда больше они с Пашей не пересекутся, в этом нет никакой надобности, и никогда они не создадут совместных проектов. Даже те проекты, которые Сергей так горячо предлагал сейчас, довинчивая их до совершенства, уже казались ему ненужными. Он бы не стал делать их и с кем-то другим. Сереже стало страшно. Не так страшно, как сегодня утром, когда он смотрел на руки Темнейшего. Ему сделалось страшно по-особенному, так страшно, как не было еще никогда. Да, ему казалось, что каждая мысль, воспринимаемая в момент рождения как бесценная, умирает, едва дойдя до рта. Из его рта слова падали уже мертвыми камнями на холодную землю. И ничего живого он как будто произвести не мог. Сергею захотелось заплакать вслух, услышать свой хнычущий голос. Он почему-то знал, что страх быть пойманным уйдет, забудется, как только он переступит границу России, но страх не родить больше живого, этот молоховский, вездесущий страх не уйдет никогда.

Потом Сережа долго не мог уснуть, а уснув, быстро проснулся из-за сковавшего его холода. Спина снова стала каменной, любое движение вызывало боль. Сколько он ни ворочался на тверди земли, засыпая и просыпаясь, ни в каком положении не мог уйти от неизбывного холода, который во сне тоже превращался в страх.

Перед рассветом его разбудил голос из громкоговорителя. Со сна Сережа не мог сообразить, где он и что происходит. По встречной полосе ехала машина ДПС с включенной мигалкой. Она озаряла степь и спящих в ней людей мертвым синим светом. «Ублюдки, ссыкуны, бежите, когда Родину нужно защищать», – гремел над степью чей-то голос.

– Максимальный сюр, – пробормотал Сережа.

Ни Паша, ни Алексей не пошевелились. Сергей был уверен: и они не спят. Голос разбудил всех, но не пошевелился никто, словно люди, лежавшие в степи, были мертвыми.

«Ссыкуны… – еще доходило до Сережи, пока машина двигалась дальше. – Родину… защищать». Он уснул в который по счету раз, совсем закаменел во сне, но каким-то образом продолжал думать и породил мысль о том, что придут времена, когда надо будет заговорить камню – потому что люди будут молчать. Но когда кто-то на пике этой мысли потеребил его за плечо, Сережа ясно понял, что и она – мертвая.

– Наше место заняли, – тряс его Алексей.

Сережа поднялся и пошел к очереди, с трудом переставляя ноги. В сухой траве валялись обертки от еды, пластиковые стаканчики, пустые бутылки. Он споткнулся о пучок травы, цепко державшейся за землю сотней переплетшихся коротких корешков, почувствовал дикую боль в большом пальце. Сергей уже ненавидел эту траву, вцепившуюся в землю, саму эту холодную землю. Он вдруг подумал, что уже ненавидит и Казахстан.

Очередь за ночь выросла. Теперь было невозможно добежать взглядом до ее хвоста. Она уходила вниз по склону и там проваливалась в кучные облака, валившие сюда с российской стороны. Алексей направлялся к группе из шести молодых мужчин, головы которых были закрыты глухими капюшонами.

– Простите, – он тронул одного за плечо, – это наше место. Мы тут стояли.

Тот, не ответив, отвернулся.

– Подтвердите, пожалуйста, мы вчера за вами стояли, – позвал Алексей мужчину со стрелой на чемодане.

Тот обернулся, окинул красными от усталости глазами Алексея и молча кивнул.

– Вы видели? – Алексей снова обратился к новой компании. – Это наше место.

По-йогически изгибаясь, Алексей попробовал втиснуться между чемоданом и мужчинами в капюшонах. Сережа отвлекся на детский плач – подходили Инна с Пашей.

– Это шутка? – спросил Алексей. Он выглядел обескураженным.

– Что тут происходит? – истерично спросила Инна.

– Ничего особенного, – хохотнул Алексей. – Просто наше место заняли и не хотят уступать.

– Это наше место. – Инна подошла к мужчинам.

При свете раннего бессолнечного утра ее лицо оказалось миловиднее, чем Сереже виделось при свете костра. Обхватив руками младенца, Инна, встав спиной к мужчинам, предприняла попытку протиснуться впереди них. Рука одного лениво выплыла из кармана куртки и мягко отодвинула ее на обочину.

– Эй-эй-эй! – закричал Паша.

– Что творите? – сразу же заорала Инна. – У меня ребенок! Что творите?

Паша подошел к ней, обнял за плечи. Младенец заплакал.

– Ребят, вы серьезно не хотите освободить наше место? – удивленно спросил Алексей, пытаясь поймать взгляды под капюшонами.

«Как такое возможно? – недоумевал Сережа. – Как?» Он ловил на себе любопытные взгляды и спрашивал себя: что он должен сейчас сделать?

– Я требую отойти! – неожиданно для самого себя завопил Сережа. У него задергалась верхняя губа.

Мужчины, эти подонки лет тридцати – тридцати пяти в модных куртках, с рюкзаками на спине, в которых наверняка лежали такие же макбуки, как у Сергея, и в этот раз не повернулись, словно его не существовало. Сережа заглянул под ближайший капюшон и увидел равнодушную ухмылку.

– Немедленно выйдите из очереди! – закричал Сережа фальцетом.

– А то что? – обернулся, наконец, на него один из них. – Драться будешь?

– Буду! – запальчиво крикнул Сережа.

– Ну давай. – Мужчина повернулся к нему и в расслабленном ожидании удара глядел Сергею прямо в глаза своими равнодушными голубыми глазами.

Надо ударить. Отец говорит: «Если не собираешься ударить, не угрожай». Надо бить.

– Я и ударю, – сказал Сережа, чувствуя слабость, растекающуюся по рукам. – Я и ударю…

– Пойдем, что с ними говорить, бесполезно. – Алексей дернул его назад, Сергей, сопротивляясь руками, все же послушался ногами, и в этот момент очередь резко двинулась.

Инна с Пашей быстро встроились в нее, и, спеша, они пошли вчетвером, если не считать младенца, наступая на пятки впереди идущим мужчинам. Бодрым шагом очередь одолела метров триста. Местами они даже бежали.

Глаза Сережи слезились от позора. Мельтешили белые облака. «Почему я его не ударил? – спрашивал себя он. – Не посмел? Испугался?» – «Я просто не хочу убивать, – отвечал он сам себе. – Я здесь для того, чтобы не убивать». Успокоения этот ответ не приносил, Сергей отворачивался к степи, смотрел на нее, растянувшуюся в желтую смазанную полосу. «Будь проклята эта страна!» – с отчаянием сказал про себя Сережа.

– Давай, давай, – приговаривал рядом Алексей, и в голосе его слышалась маленькая робкая радость – всем им сейчас казалось, что вот так, без остановки, они будут идти до границы.

Но метров через шестьсот очередь встала. Какое-то время в ней еще сохранялся задор взятого ритма, но скоро стало понятно, что таких же рывков в ближайшее время не будет. Паша ушел искать воду, чтобы подмыть младенца. Алексей дернул Сергея за рукав и глазами показал на группу в капюшонах. Те уже переместились еще дальше вперед. Сережу удивило и одновременно успокоило то, что и другие люди из очереди безропотно позволили им встать впереди себя. «Я хотя бы сопротивлялся», – сказал себе Сережа.

Часам к девяти утра на встречной полосе появились парни и девушки с большими клетчатыми сумками. Они называли себя волонтерами. Ходили вдоль очереди, предлагая еду. Возмущаясь, Инна купила у них пятилитровую бутылку воды за семьсот рублей, тем более что Паша вернулся ни с чем. А Сергей после недолгих колебаний приобрел четыре бутерброда с ветчиной на всех. Каждый стоил по пятьсот. Сережа умял бы два, но не мог позволить себе купить по два на всех. На его счете лежала комфортная сумма, но он слышал в очереди разговоры о том, что казахские банки уже не принимают российские карты, а тех наличных, что лежали у него в рюкзаке – семидесяти тысяч, – было недостаточно для долгой жизни за границей.

Паша с Инной ушли искать возможность погреть для младенца воду. Какое-то время Сережа с Алексеем стояли плечом к плечу, разговаривая о жизни в столице. Алексей был родом из Астрахани, в Москве жил только три года, все время безработным, перебивавшимся случайными заработками. Скоро он тоже ушел, оставив Сережу охранять место в очереди. Сергей топтался на месте, с ужасом думая о еще одной ночи в степи.

Через полчаса вернулся Алексей, он катил перед собой старый велосипед с погнутым рулем.

– Шива послал, – коротко объяснил он.

Уже ходили слухи о том, что пеших начнут пропускать на велосипедах и самокатах. До обеда очередь совершила еще два серьезных рывка. Сережа, больше не задумываясь о том, как он смотрится со стороны, просто бежал в толпе, ни о чем не думая, слушая дребезжание кривого велосипеда, который Алексей катил перед собой.

Во время долгих стоянок Инна уходила в степь, садилась на рюкзак. Когда была его очередь, Сережа уходил с ней, оставив Алексея и Пашу охранять место. Он сидел, слушал, как свистит ветер, заставлял себя представлять происходящее мультимедийным проектом. В мыслях он поднимался коптером над этой степью, внутренним взором смотрел сверху и видел застывшее изображение темных людских масс, цепи легковых машин и пунктиры большегрузов. Временами его отвлекал беспомощный плач младенца, и тогда Сережа вспоминал свой родившийся в этой степи страх и о том, что творчество – любое – потеряло смысл. Зачем он тогда здесь, если творчества больше нет?

Очередь простояла как вкопанная часа три, и казалось, сегодня уже не двинется, но она все-таки тронулась и сделала внушительный рывок.

В сумерках к Инне подошли две женщины и, указав на свою машину, предложили вместе с мужем ехать с ними.

– Я педиатр, – обратилась к ней светловолосая женщина с одутловатым лицом. – Ребенку тут в принципе не место, но коль уж вы тут, позвольте, мы вас довезем.

Инна отказалась, сославшись на то, что ребенку будет комфортнее, если они быстрее перейдут границу, а автомобильная очередь двигается медленнее. Фыркнув, женщины отошли.

Наступила еще одна ночь. Сережа отстоял свой час в колонне, пока его и Алексея не сменил Паша. У Сергея было два часа для сна, он лег на бок, положив под голову рюкзак, и долго вертелся, пока не нашел максимально комфортную позу. Но сон не пришел.

– Все-таки нельзя было их пропускать, – вдруг сказал из темноты Алексей, голос его звучал агрессивно.

– Кого? – спросил Сережа.

– Тех мужичков. Больно борзые.

Сережа промолчал. Его удивило, что Алексей, этот лысеющий тридцатипятилетний мальчик с улыбкой миротворца, до сих пор думал о тех упоротых мужиках.

– Я просто не хочу ни с кем воевать, – сказал Сережа то, что повторял про себя с февраля, объясняя этими словами многие свои поступки.

Он вдруг почувствовал, что эти слова больше ничего не значат для него.

– Я не хочу никого убивать, – повторил он, чтобы убедиться, действительно ли они потеряли смысл.

Слова, превратившиеся в мантру, действительно больше не работали.

– При чем тут война и убийство, – с еще большей агрессией заговорил Алексей. – Они охамели вконец. Таких только на место ставить.

– Таким волю дай, они младенцев будут убивать, – неожиданно прозвучал голос Инны, и Сережа вспомнил, что и она тут – сидит со своим младенцем с ними в темноте.

«Она больная!» – воскликнул он про себя. Зачем она притащила сюда младенца? Мысль о присутствии ребенка пронзила его старой болью, руки по привычке потянулись обнять его, но на пике душевной судороги Сережа внезапно заснул и каким-то образом продолжил думать во сне и даже слушать тихий разговор Инны с Алексеем. Он понял, что они все тут – все-все люди на земле – для того, чтобы оставить импульс. И когда человек становится неспособным оставлять после себя импульс творчества, на него валятся страдания; он страдает, чтобы оставить после себя импульс страдания, ведь импульс все равно должен остаться, и если человек оказывается неспособным творить, то его ожидает страдание, потому что только оно и творчество способны импульс порождать.

Сергей проснулся как от толчка, чтобы запомнить эту мысль. Иногда с ним такое бывало – он внезапно просыпался, чтобы запомнить мысль, пришедшую во сне. Но теперь, когда он, глядя на темную фигуру Инны с младенцем, стал обдумывать эту мысль наяву, она показалась ему глупой и языческой. Язычество Сережа относил к отличительным признакам простого народа из какой-нибудь глубинки вроде Великих Лук. Он почувствовал злость на то, что он – Сережа, москвич, владелец трехкомнатной квартиры в центре, доставшейся ему по наследству, представитель прогрессивной молодежи, – сейчас находится в степи, словно безродный.

«В другой раз я ударю», – невпопад подумал он. Повернул голову к Алексею, чтобы сообщить о своем решении этому шиваиту, но вместо него рядом уже сидел Паша. Инна, положив голову ему на плечо, спала, продолжая обнимать младенца. «Да это ж Мадонна, – подумал Сережа, жалея о том, что нет света, чтобы ее снять. – Злая, истеричная, тонкогубая Мадонна. Мадонну сделал Мадонной импульс, порожденный страданием за ребенка, – дальше думал Сережа. – Инна страдает, значит, она – Мадонна». Следом Сережа отверг и эту мысль как языческую, обозлился на себя и крепко уснул, уверенный в том, что в другой раз точно ударит.

Среди ночи Сергея разбудил воинственный крик Алексея. Сережа вскочил и, еще толком ничего не понимая, бросился на дорогу. В глаз ударил луч, выбитый луной из кривого руля лежащего на обочине велосипеда. Очередь волновалась. Сережа ударился о кого-то плечом и сразу толкнул сам. Его глаза уже привыкли к темноте, и он различил с десяток чужаков, занявших их место. Сзади напирали такие же возмущенные. «Чё ты? – бухтели сдавленно голоса. – Чё, спросил, ты, сука, встал». Сереже почудился звук удара. В его спину кто-то с размаху прилетел, Сережа потерял равновесие, вынесся на обочину, споткнулся о велосипед. Обернулся и увидел, как из очереди вышвыривают Алексея. Тот упал на чемодан со стрелой и проехал на нем несколько метров. Сергей оскалился, бросился в толпу, схватил кого-то за узкие плечи. Чужое тело легко поддалось, и Сереже показалось, оно – под черным плащом – бесплотно. Сережа повернул человека к себе, сделал страшные глаза. На миг Сережа увидел себя со стороны – со сведенными бровями и этими страшными, выходящими из орбит глазами. Он испугался самого себя и ударил. Костяшки въехали в слабую скулу. У него мелькнуло в голове и исчезло – как будто он сам и был сейчас тем Молохом, страх к которому поселился в нем с прошлой ночи. «Сгинь, тварь!» – услышал он свой голос, а следом рыдание у себя под рукой. Какой-то большегруз включил фары, и Сережа увидел большие оленьи глаза, моргающие на его оскал. Сережа вдруг вспомнил, что это лицо он видел еще вчера, когда наводил камеру на человека, сидящего на коленях в степи. В ужасе он отпрянул от него, и в этот момент ему остро захотелось услышать свой собственный громкий плач в этой проклятой чужой, нерусской степи.

Утром по встречной полосе поехала вереница легковых машин. Из них высовывались мужчины и предлагали довезти до границы за полчаса, час максимум. Место в машине стоило сорок тысяч. «В обед будет стоить пятьдесят», – предупреждали они. У Сергея мелькнула мысль – согласиться, сесть в машину и уехать, прибыть сегодня же в Казахстан и найти вписку. Может быть, Митя или Илья уже подыскали для него что-нибудь. Но он опасался отдавать почти все свои деньги, а главное – ему казалось неправильным, несправедливым позволить этим людям с хитрыми глазами наживаться на его страданиях.

Машины с трудом набирали желающих и отбывали в сторону границы. Подъезжали новые, вставали на встречной полосе. Из открытых окон выглядывали крепкие руки.

– Стервятники, – сказал Паша. – Что-то у них на уме.

Часам к одиннадцати пешая очередь сильно продвинулась, но по-прежнему была далека от КПП. День стоял солнечный, степь лежала веселая, небо очистилось. От хвоста очереди пополз слух: на российском пункте сегодня же развернут мобильный военкомат и он будет вручать повестки всем военнообязанным.

Услышав об этом, Инна побледнела, открыла поясную сумочку, вынула деньги, пересчитала и передала Павлу.

– Сорок. Езжай. Езжай, пока они тебя не схватили.

– Я не поеду без тебя и ребенка, – изумился Паша.

– Ты… поедешь… – с угрозой произнесла она. – Поедешь! – Ее голос сорвался на истерику. – Поедешь, – властно повторила она и заплакала.

– Без вас – нет, – твердо сказал Паша.

– Идиот, у нас остается двадцать тысяч! – крикнула она, потеряв терпение. – Иди договаривайся, если ты мужчина!

Ссутулившись, Паша ушел к машинам. В прежние времена, да еще позавчера, Сережа легко мог бы отдать двадцать тысяч просто так. «Ты мог бы отдать им и сейчас, – сказал он себе. – У них ребенок. Паша – военнообязанный. Люди одного круга должны друг другу помогать».

Скоро Паша вернулся – цена за место выросла до пятидесяти тысяч, и, похоже, мобильные военкоматы появятся уже сегодня. Сережа посчитал – нет, отдать им сорок тысяч он не мог.

– Я бы дал, – пожал плечами Алексей. – Просто у меня ничего нет.

– Так езжай же, – прорычала Инна. – Езжай, пока тебя не скрутили! Жди нас на границе. Ты сдохнешь в окопе, идиот. Для кого я рожала?! Я не для того рожала! – Инна теперь задыхалась и тяжело раздувала узкие ноздри. – Хватит убивать украинских младенцев! – завизжала она.

Ребенок в слинге закричал. Инна наклонилась к нему, из ее глаз на его маленькую голову капали слезы.

– Дай его мне! – Паша протянул к младенцу большие руки.

Инна зло посмотрела на него. Паша снова ушел к машинам.

«Господи, да отдай ты им эти деньги!» – рявкнул про себя Сережа, бросился к обочине и подставил горячее лицо мягкому ветру.

Паша уехал через полчаса. К нему присоединились еще два военнообязанных попутчика. Инна осталась стоять на дороге. Она подпрыгивала и раскачивалась. Ветер шевелил концы слинга, и те тянулись в сторону уехавшей машины. Сережа решил, что Инна тронулась умом, но потом понял – она так успокаивает ребенка.

Еще несколько часов они молча стояли в очереди. Инна больше не уходила в степь, держалась Сергея и Алексея. Очередь медленно, но двигалась. В обед Инна ушла менять ребенку памперс, но быстро вернулась – красная, заплаканная и дрожащая.

– У него жар, – беспомощно говорила она. – Он весь красный, ему плохо. Сделайте что-нибудь. Помогите мне кто-нибудь.

Очередь заволновалась, люди передавали по цепочке назад и вперед – «Есть здесь врач?». Алексей убежал и вернулся минут через десять, когда Инна уже впала в истерику, скулила и судорожно обнимала ребенка. Рядом с ним шел красноглазый помятый мужчина в дорогом пальто. Он назвал себя врачом, взял в руки ребенка. При прикосновении чужих рук младенец истошно заорал. Мужчина положил ребенка на капот чьей-то машины. Сережа впервые увидел маленькое красное лицо, и его грудь свела судорога боли. Короткими толстыми пальцами врач ощупал живот, шею ребенка.

– Инфекция, – сказал он.

– Он умрет? – взвизгнула Инна.

– Дура, что ты вообще тут на дороге с ребенком делаешь? – Его короткие пальцы коснулись Инны, отодвигая ее от себя. – Поезжай срочно в больницу.

Инна беспомощно посмотрела на стоявшего рядом Сережу, тот быстро отвел глаза, пока она не успела перехватить его взгляд. В голове зашевелилась слабая мысль, напоминавшая ему что-то из снов в степи: после нас останется только импульс. Но эту мысль перешибло воспоминание о том, как он ударил. И снова захотелось плакать, сбежать из этой степи, от Инны и ее орущего ребенка. Выкинуть весь этот дремотный бред из головы, вернуться в свою жизнь… Что за бред, какой же лютый бред даже допускать мысль о том, будто какой-то иллюзорный импульс может быть важнее физического спасения?

– Присмотри за моим великом, – сказал ему Алексей. – Сегодня точняк на великах будут пускать. Я провожу Инну и быстро вернусь. – Алексей молитвенно сложил руки и поклонился Сереже.