Марина Магомеднебиевна Ахмедова Легкий сборник

Валентин Петрович зашел в сарай в рабочей куртке, достал из кармана крошки и, открыв клетку, протянул их Лелику. Кролик отшатнулся, но, учуяв запах хлеба, подошел и, глянув на Валентина Петровича глянцевой пустотой, стал есть. Валентин Петрович чувствовал его кроткое дыхание на своей ладони. Увлечение жены бесполезным в хозяйстве кроликом он считал блажью, которую прощал до сих пор. А сейчас он думал, что умная женщина не стала бы напоминать мужу о его позоре через много лет. Была бы умной, забыла бы, даже если бы помнила. Валентин Петрович резко схватил Лелика за шкирку, раздавив о нее недоеденные крошки. Лелик остолбенел, отяжелел. Валентин Петрович перехватил его уже за задние лапы и, опустив головой вниз, покружил в воздухе. Лелик забарахтался, но с каждым оборотом как будто становился легче.

Еще до знакомства с Ольгой Валентин Петрович работал после института бухгалтером в пенсионном фонде. От работы получил путевку в Сочи на себя и жену. Ехали они с трехлетним Ваней на двенадцать дней накануне денежной реформы. Денег у него не просто с собой не было, у него их из-за задержки зарплаты в принципе почти не было. Но отдыхали хорошо, Валентин Петрович целями днями учил Ваню плавать. Покружив, бросал в воду: «Плыви к маме!» Ваня плыл к матери, та хватала его, обнимала, прижав к себе, и посылала плыть к отцу. А Валентин Петрович нечасто позволял себе обнимать сына, чтобы не вырос слюнтяем, но тогда, уча плавать, находил момент, чтобы ласково погладить своего мальчика по спине, по голове. Валентин Петрович ладонью вспомнил то ощущение от мокрых Ваниных волос, и сердце легонько свело.

Он почувствовал, как кролик ластится к его руке. Они всегда лезут под убивающую руку. Надежда, что ли, у них такая или инстинкт. Он достал палку из ящика, стоявшего прямо под клетками, перестав на секунду кружить. Сколько кроликов переколотил, а так и не научился бить, не прерывая вращения. Всегда рука с кроликом застывала, и кролик очухивался. Размахнувшись, он успел заглянуть в черный кроличий глаз, в котором душа отстала от глянца и вся сжалась, скукожилась в ожидании. Удар вышел тупым, глухо отозвавшись в сердце Валентина Петровича. Лелик моментально отяжелел. Валентин Петрович быстро подвесил его за лапы на железные крюки на стене, подтолкнул ногой под него жестяной таз.

В какой-то из дней, перед самым отъездом, на пляж пришел мороженщик с коробкой вафельных стаканчиков. Родители покупали мороженое своим детям, а у Валентина Петровича не было денег. Вечером думал занять у аналитика из пенсионного фонда, отдыхавшего в том же санатории. Будь у Валентина Петровича деньги, он бы купил. Ваня долго канючил, брал отца за руку, дышал ему в ладонь мокрым от слез носом. Мороженщик стоял напротив них, улыбался, ждал, требовательно и строго смотрел на Валентина Петровича. Тот неловко улыбался сам, говорил, что у Вани заболит горло, что он купит в другой раз… Плескались волны, воздух трескался от жара. Валентин Петрович хорошо помнил, как его загорелая до черноты шея обжигалась стыдом. Разозлившись, мороженщик захлопнул коробку и ушел. Ваня посмотрел на отца, и Валентина Петровича пронзила мысль, что маленький сын в этот самый момент что-то понял – о жизни, об отце. Ему тогда захотелось обнять Ваню, втиснуть в себя, защитить от всех несправедливостей, которые еще будут в его жизни. Но он этого не сделал.

Ножом он проткнул шею кролику, слева, под самой головой. С оглушительным звоном кровь хлынула в жестяной таз. Валентин Петрович испугался, что услышит жена. Он воткнул лезвие глубже.

Когда кровь заполнила таз на три пальца, Валентин Петрович потрогал хвост кролика рукояткой ножа. Хвост еще не опал, значит, кролик живой. Валентин Петрович хотел доделать работу быстрее, боясь, что в сарай зачем-нибудь зайдет жена, но он все-таки был гуманистом.

В детстве он резал кроликов с отцом. Однажды забили их штук пятьдесят. Валя устал, спешил доделать работу и, уже срезая лоскуты с ножек, вдруг услышал, как кролик то ли тихо заплакал, то ли запел. Валя закричал, насмешив отца, и, дрожа, не попадая, долго и, наверное, больно отрубал кроличью голову…

Валентин Петрович был гуманистом до такой степени, что никогда – никогда – не позволял Ване резать кроликов. Он еще раз дотронулся рукояткой до хвоста. Уже опал. Валентин Петрович быстро начал снимать шкурку, выбивая лезвием по розовому мясу тонко-звонкую пронзительную музыку.

Валентин Петрович мыл в тазу руки, когда у ворот остановилась машина. Хлопнули дверцы, раздались молодые мужские голоса. «Солдаты», – догадался он, и тут же подумал, что в фильмах о Великой Отечественной солдаты звучали по-иному – добрее, что ли, и обреченнее. В нынешних голосах ему слышался преувеличенный гонор много на себя взявших пацанов. Он вспомнил патрульного на дороге в Середу и внезапно понял, что звучат они так грубо и преувеличенно круто от страха.

Когда Валентин Петрович, переодевшись в спортивный костюм, зашел в кухню, двое молодых солдат уже сидели за столом, шумно пили чай, а жена у каменной столешницы готовила для них бутерброды.

– Вы хозяин? – привстал при появлении Валентина Петровича красивый румяный блондин.

– Я. – Валентин Петрович тоже сел за стол, приветливо посмотрел на солдат и, взяв французский чайник с поршнем, подлил в чашки, этим показывая, что рад гостям.

– Да мы не голодные. – Красивый боец поджал губы, будто у него была какая-то шутка, которую он стыдился сказать.

«Красавец парень, – подумал о нем Валентин Петрович, – таким бы и размножаться».

– Женат? – спросил Валентин Петрович, пододвигая к нему тарелку с колбасой, хоть та и так стояла близко.

Красавец расхохотался и отрицательно закрутил головой. Валентин Петрович вздохнул и теперь посмотрел на второго – темноволосого длинноносого. «Не русский, что ли?» – подумал он.

К нерусским Валентин Петрович относился как все – с подозрением. Русского человека готов был принять сразу, а нерусский должен был еще доказать, что приема заслуживает. Но раз пошел воевать за Россию, значит, заслуживает. Валентин Петрович и к нему пододвинул тарелку колбасы.

– Такую ешь? – спросил он.

– У них в Магадане всё едят, да, Тох? – Блондин вскинул брови и посмотрел на Валентина Петровича так по-шальному весело, что тот и сам рассмеялся.

«Значит, русский», – с облегчением подумал Валентин Петрович.

– Дядь, а что у вас вилы у входа стоят? – спросил красавец.

– А-а-а… – Валентин Петрович весело погрозил ему пальцем – мол, заметил, чертяка.

В это время к столу подошла жена со сковородой шипящей яичницы.

– Это, сынок, – продолжил Валентин Петрович, многозначительно посмотрев на жену, – я с утра наточил для натовского солдата. Если вы там обделаетесь, я тут хоть одного успею придавить.

Жена покраснела, застыла над столом с горячей сковородой. Валентин Петрович скорее не увидел, а почувствовал ее стыд. Столько лет с этой женщиной прожил, шкурой научился его узнавать. «Что, мать, стыдно?» – усмехнулся про себя.

– А сына у вас, получается, нет? – спросил блондин.

Темный, продолжая размешивать в чашке сахар, поднял на Валентина Петровича любопытные глаза и тут же снова опустил и уставился на средний палец Валентина Петровича. По краям широкого ногтя стояла темная запекшаяся кроличья кровь. «Плохо смыл», – подумал Валентин Петрович, проследив за взглядом. Темноволосый прервал вращение ложки и со строгим осуждением посмотрел на Валентина Петровича. Тот сразу пожалел о том, что зарезал Лелика. Зачем оно было надо? Теперь не объяснишь при жене, что это кроличья кровь. Она сразу поднимет плач. Дался ему этот толстозадый болван, жил бы себе. Зачем сделал?

– Как сына нет? – проговорил Валентин Петрович. – Есть.

– А где он? – спросил блондин.

– Мать, а где наш Ваня? – Он повернулся к жене.

– Не знаю, – устало отозвалась та. – К Ленке, наверное, пошел.

Валентин Петрович подмигнул бойцу – слышал, к Ленке пошел. Боец тряхнул головой и снова весело вскинул брови.

– Лех! Тох! – зычно позвали с улицы.

Бойцы поднялись, начали собираться.

– Куда? Не доели, – засуетилась жена.

Женщиной она была все-таки хлебосольной. Валентин Петрович на ходу успел заметить, что красавец-блондин непропорционально скроен, ноги у него короче туловища и портят весь вид.

Он уже разворачивал бурную деятельность. Послал жену в чулан к холодильнику за двумя ломтями сала, сам, прихрамывая, сбегал в гараж и принес две пыльные бутылки самодельного вина и при этом хватал бойцов за руки, требовал, чтобы всё взяли.

– Отдадите командиру! – кричал он.

Оживившаяся жена быстренько собрала несъеденную яичницу и бутерброды, и всеми правдами и неправдами, уговаривая, а где-то повышая голос непререкаемо, заставила бойцов взять с собой большую сумку продуктов.

– По дороге съедите, – строго говорила она. – Кушать захочется, еще как съедите! Слушай, а ну молчи. Тебе не надо, другим надо! Сказано: бери!

Валентин Петрович успел подумать о том, что так она обычно разговаривает с Ваней, и, спохватившись, достал из шкафа трехлитровую банку меда. И сразу замотал головой, заранее предвидя возражения:

– А я сказал взять. Взять.

Он наградил этой банкой темноволосого, тут же побежал во двор провожать бойцов. И пока они шли туда и бойцы отпихивались от продуктов, Валентин Петрович обернулся и увидел, как вышедшая на порог жена, скривившись, как будто от боли, крестит спины солдат. Снова упали вилы, но теперь их грохот о каменные ступени просто лег в общую канву суеты как подходящий к ней аккорд.

Когда солдаты уехали, Валентин Петрович запер ворота, вернулся в дом и тяжело опустился на стул. Жена стояла у окна.

Супруги молчали, и молчание между ними длилось долго.

Валентин Петрович слышал, как она всхлипывает. Ему на руки ползли тени – солнце уходило. Точно, к понедельнику все тут померзнут. Всхлипы жены становились чаще, глубже, Валентин Петрович продолжал молчать и даже не пошевелился. А когда из окна совсем ушло солнце, он ласково спросил:

– Что, мать, чужих сыновей не жалко?

Она повернула к нему удивленное, распухшее от слез лицо.

– Всех мальчиков жалко, маленьких миленьких солдатиков, – звонким от надрыва голосом сказала она. – Всех бы обняла, пожалела. Но своего сыночка жальче.

Она порывисто подошла к нему, плюхнулась перед ним на колени и запричитала.

Чего она только не говорила, и чего только Валентин Петрович не узнал из ее слов. Узнал много такого, чего всю жизнь с ней жил, а не знал. Причитая, она говорила, что были у нее спрятаны деньги и она купила Ване в тот день мороженое. И об Ольге сказала, сузив глаза, изменившись, с ненавистью. Назвала Ольгу цыганкой, темной душой. Все эти годы она о ней знала, но простила его, а он и не заметил. Валентин Петрович сидел, обомлев, и не успевал отдаться чувствам по одному поводу, как сразу шло другое признание, и он испытывал новое, противоположное чувство. Жена сказала, что если бы он ушел от нее, она бы и тогда простила его, но по ее холодному высокомерному взгляду он понял, что простила бы только на словах. Она говорила, что много терпела от него и прощала ему все, но сейчас не простит, если он не спасет Ваню.

Валентин Петрович сидел не шевелясь, сжав руку в кулак, чтобы жена не увидела вокруг ногтя кровь.

– Да я бы… не ушел… – наконец с мукой выдавил он и сам понял, что действительно никуда не ушел бы, не ради Вани, не ушел бы ради жены. Сказано церковью, жена и муж станут единым, так что ж ему, свои правила изобретать, когда его предки по-церковному жили?

Жена придвинулась, взяла его руку, разжала кулак и уткнулась лицом в его ладонь. Заплакала.

– Валя, позвони, – просила она. – Умоляю, позвони.

– А как он потом жить будет? – спросил Валентин Петрович, закатив вверх глаза, чтобы самому не заплакать. – Кем будет среди друзей ходить – первым трусом и подлецом? Да я бы и сам пошел, если б не нога. А у него молодого какое может быть оправдание?

– Спаси сына! Сиротами останемся, одни на всем свете! – крикнула она так, будто Ваня уже умер, и заорала некрасивым утробным голосом, каким не владеющие собой бабы плачут на похоронах.

– А другие? – спросил Валентин Петрович, ласково положив руку ей на голову. – Вон те два мальчика пошли родину защищать?

Слово «родина» вышло у него плоским, фальшивым. Валентин Петрович чувствовал, что оно не подходит к моменту. Но и не знал, чем его заменить. Сам не знал, что должен защитить Ваня, только чувствовал, что должен.

– Чего ты хочешь, Валя? – прорычала жена, подняв на него пустые глаза. Уголки ее рта тряслись.

– Хочу знать, кого я воспитал – труса или нормального человека. – Валентин Петрович шумно вздохнул. – А то, что он у нас один, – его рот скривился, как от судороги, Валентин Петрович ее переждал, – так и у других негусто.

Она уронила голову ему на колени и снова тихо заплакала. Так прошло еще время, и снова выглянуло солнце, но иное – вечернее, последнее, позднее.

– Эта страна тебе ничего не дала, – сказала жена злым раненым голосом.

– А я бы все равно за нее пошел, – тихо отозвался Валентин Петрович.

– С каких пор родина стала для тебя важнее сына? – спросила она.

– Важнее, не важнее, Света, это неправильный вопрос, – ответил Валентин Петрович, с трудом выговаривая слова и глядя через натекшие в глаза слезы на двор свой, на беседку, на кованого лебедя, на цветы. – Дело в том… – Валентин Петрович схватил воздуха. – А не нужен мне такой сын, – отчеканил он.

Она попятилась от него на коленях. Жена словно высохла вся, пока плакала. Смотрела на Валентина Петровича с ужасом, со страхом. Крутила головой, словно не могла принять и осознать его слова.

– Не будет у нас с тобой, Валя, больше общей жизни, – холодным тоном проговорила она. – Мы с тобой больше друг друга не понимаем. А ты еще поймешь меня, Валя. Поймешь. На его могиле.

Сказав эти слова, она снова сорвалась на рыдание, Валентин Петрович хотел что-то добавить, но на лестнице упали вилы. Послышался голос Вани, звавший отца.

– Пап, а чё Лелика зарезали? – спросил Ваня, заходя в дом.

Он бросил на пол большую спортивную сумку. Жена перевела ничего не понимающий взгляд с него на мужа. Открыла в изумлении рот.

– Что это, Вань? – Валентин Петрович кивнул на сумку.

– С Игорьком ездили в военторг, – просто сказал Ваня и пошел попить воды. – Ему ж повестка пришла. Я решил сразу всю снарягу купить, пока скидки. Завтра в военкомат.

– Ты пойди, пойди, Ваня, – негромко проговорил Валентин Петрович, – положи Лелика в коптилку.

Ваня, напившись, вышел. Они с женой еще молчали. Валентин Петрович наконец решил что-то сказать, но забыл что, и губы его не послушались. Он поднял руку, загрозил кому-то или чему-то кулаком, лицо его съехало на сторону. Шерстинка коснулась сердца, подняв его дыбом.

– Валечка, что?! – крикнула, бросаясь к нему, жена.

Валентин Петрович почувствовал ее руки на своей голове, сделал над собой усилие и, разжав тугие губы, произнес:

– Сына-то родине я отдал, а мороженое ему не купил.