Маримар Рейн Разбитое зеркало Алисы

Глава 5

Отстраниться, как это ни было смешно, не получилось. Совсем. Воскресенье Алиса провела в ловушке собственных мыслей, даже не притрагиваясь к телефону, который то и дело вздрагивал от новых сообщений. На экране горело уведомление: «23 новых сообщения от Стеши». Она видела их, но пальцы отказывались разблокировать экран. Каждое потенциальное слово, каждая эмодзи казались сейчас непосильной тяжестью, крючками, которые зацепят её за этот мирок и потянут глубже, туда, откуда через год придётся вырываться с кровью. Родители пару раз пытались заговорить, осторожно стуча в дверь, предлагая чай или прогулку, но она отвечала монотонным «не хочу», и в конце концов её оставили в покое, что было и облегчением, и новой горечью – будто они уже смирились с её временным статусом тут.

Она стояла у окна, глядя, как закат красит реку в медные тона, и думала о том, как глупо – всего две недели, а ощущение, будто что-то важное пустило корни где-то под рёбрами, стало слишком болезненным.

Поэтому в понедельник, идя в школу, Алиса твёрдо решила выстроить стену. Невысокую, но прочную. Вежливую улыбку, лёгкую отстранённость, участие в разговорах, но без той искры, которая была в субботу. Она представляла, как будет кивать, шутить в ответ, но держать дистанцию, будто между ней и всеми ними лёг туман. Эти планы разрушились в одно мгновение, едва она переступила порог школы.

– Алис! Ты где пропадала? Я уже думала, ты сбежала обратно в Москву! – тёплые, сильные объятия Стёши сомкнулись на ней прямо в холле, отрезая путь к отступлению. Запах её духов – сладковатых, с ноткой цитруса – смешался с запахом старых парт и чистящего средства. Алиса замерла, её руки повисли плетьми, а тело напряглось, будто готовясь к удару. Но Стеша, не замечая или делая вид, что не замечает, отстранилась, держа её за плечи, и её серые глаза сияли искренней радостью. – Мы вчера всем скопом хотели на реку съездить, пикник устроить, а ты молчишь! Я уже панику наводить начала.

– Да просто… отсыпалась, – выдавила Алиса, и голос прозвучал хрипло. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Отсыпалась, ясное дело, после таких подвигов, – раздался знакомый голос сбоку. Илья, вынырнув из толпы подходящих одноклассников, встал рядом, закинув руки в карманы дорогих потертых джинсов. Его ухмылка была настолько беззаботной и привычной, что от неё больно сжалось сердце. – Наш-то Макс, я смотрю, тоже не выспался. Ходит, как сонная муха, только на тебя и смотрит, ждёт, когда снова подкатит с чем-нибудь эдаким. Готовься, Лисёныш, сейчас начнётся.

И правда, Максим стоял чуть поодаль, прислонившись к стене у расписания. Он был в чёрной водолазке и тёмных брюках, и его обычно уверенная, немного хищная осанка сегодня казалась скованной. Он не подошёл сразу, лишь кивнул ей, когда их взгляды встретились. Алиса быстро отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Так и пошло. На переменах они держались вместе – Стеша, болтая без умолку о выходных и планах, Илья, сыпля шутками, которые заставляли даже угрюмого Максима кривить губы в подобии улыбки. Алиса молчала, и это молчание, к её удивлению, не казалось неловким. Они заполняли пространство вокруг неё своим шумом, своим теплом, и ей не нужно было говорить – достаточно было слушать, кивать, изредка улыбаться. Она чувствовала себя причастной, и это было одновременно райским наслаждением и пыткой.

А Максим… Максим к большой перемене, кажется, сбросил нерешительность. Когда они шли в столовую, он неожиданно оказался рядом, его плечо почти касалось её плеча.

– Ты вчера рисунком не занималась? – спросил он тихо, так, чтобы не слышали другие, увлечённые спором о новой игре. – Помню, в субботу, ты про мольберт говорила.

– Нет, – коротко ответила Алиса, ускоряя шаг. Но он не отставал.

– Жаль. Я бы посмотрел. У меня мать в молодости рисовала, дома пару её работ висят. Акварель. Говорит, это как чувства водой размазать.

Она взглянула на него, поймав его взгляд. Он смотрел серьёзно, без привычной дерзости, и от этого её внутри всё перевернулось.

– Поэтично, – пробормотала она и отвернулась.

– Надо будет попросить её твой портрет нарисовать, в спальне повешу, напротив кровати, чтобы засыпать и просыпаться, смотря на тебя, – тут она совсем растерялась и спряталась за Аксёновых подальше от Костровского.

В столовой стало ещё хуже. Пока они расставляли подносы на своём привычном столе у высокого окна, Максим, проходя мимо, «случайно» коснулся её руки, передавая салфетки. Потом, когда Илья начал рассказывать какой-то невероятный анекдот про учителя физики, Максим, сидя напротив, не сводил с неё глаз, и уголок его рта дёргался в улыбке, которая была предназначена явно не анекдоту. Он шутил, подкалывал Илью, но каждую шутку сопровождал взглядом в её сторону, будто проверяя реакцию. И каждый такой взгляд, каждая нечаянная близость – вот он наклоняется, чтобы поднять её упавшую ручку, вот их колени почти соприкасаются под столом – заставляли желание спрятаться и зарыдать от несправедливости расти в геометрической прогрессии. Она видела, как он старается, видела эту робкую, но упрямую надежду в его глазах, и понимала, что ведёт себя ужасно – холодно, отстранённо, почти грубо.

– …так он и говорит: «Иван Иваныч, да у вас закон всемирного тяготения не работает!» – закончил Илья, и Стеша фыркнула, давясь компотом. Максим усмехнулся, но взгляд его снова скользнул по лицу Алисы, искал отклика. Она сидела, уставившись в свой почти нетронутый салат, чувствуя, как комок в горле становится всё больше и болезненнее.

Не выдержала.

– Извините, мне надо… в уборную, – прошептала она, вставая так резко, что стул скрипнул.

– Алис? – тревожно спросила Стеша, но Алиса уже шла, почти бежала, сквозь шумный зал, не оглядываясь.

Она ворвалась в тишину школьного туалета. Дальняя кабинка была свободна. Алиса заскочила внутрь, щёлкнула задвижкой и прислонилась лбом к прохладной пластиковой стенке. Дыхание срывалось, в глазах стояла горячая пелена. Она сжала веки, пытаясь удержать натиск, но было поздно.

Первые слезы прокатились по щекам горячими, быстрыми дорожками, затем ещё, и ещё. Она плакала тихо, почти беззвучно, давясь рыданиями, которые рвались из груди, как что-то живое и раненое. Всё казалось таким глупым, таким нелепым и безнадёжным. В Москве у неё никогда не было таких проблем. Там общение было лёгким, быстрым, как обмен валюты: сегодня ты с одной компанией, завтра – с другой, никто ни к кому не прирастал душой. А здесь… Здесь за пару недель эта компания, этот мальчик с серьёзными глазами, стали ощущаться как возвращение в уютный, тёплый дом после долгой ледяной метели. И это возвращение было обманкой. Временным привалом.

Скрип входной двери, лёгкие шаги.

– Алис? – осторожный шёпот Стефании разрезал тишину. – Ты тут?

Алиса резко вытерла лицо рукавом школьного пиджака, сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть голосу твёрдость.

– Я здесь.

Алиса вытолкнула дверь кабинки, и её отражение в зеркале над раковинами на мгновение заставило вздрогнуть. Красноватые следы под глазами, бледность, губы сжаты в тонкую, недовольную линию. Она выглядела именно так, как чувствовала – растерянной и пойманной в ловушку собственных мыслей. Стеша стояла посередине пустого туалета, облокотившись на раковину. Её лицо, обычно озарённое улыбкой, было серьёзным, почти строгим, а серые глаза смотрели на Алису с неподдельным беспокойством, которое было таким тёплым и искренним, что от него захотелось плакать снова.

– Ну? – тихо спросила Стеша, не двигаясь с места. – Говори. Что случилось? Ты же не из тех, кто плачет просто так. Или мы уже успели настолько достать тебя за неделю?

– Нет, нет, вы ни при чём, – быстро выдохнула Алиса, подходя к соседней раковине и включая воду, просто чтобы занять руки. Холодные струи омыли её запястья, но внутренний жар не унимался. – Всё наоборот. Вы… вы слишком хорошие.

– Это плохо? – Стеша склонила голову набок, и в её голосе проскользнула лёгкая растерянность. – Я не поняла.

Алиса закрыла кран, схватила бумажное полотенце и начала тереть им руки, чуть ли не до красноты. Она чувствовала, как Стешин взгляд буравит её, ожидая объяснений. Молчать больше не было сил. Слова, которые она копила в себе всё воскресенье, подступали к горлу комом, горячим и неудобным.

– Мы здесь не навсегда, – выпалила она наконец, поднимая глаза на подругу. Голос прозвучал хрипло, неестественно громко в этой кафельной тишине. – Мы переехали сюда только на год. Максимум полтора. На время запуска папиного завода. А потом мы вернёмся в Москву.

Она ждала чего угодно – удивления, разочарования, может быть, даже лёгкой досады. Но не этого глубокого понимания, которое медленно расползалось по лицу Стеши, сменяя беспокойство на тихую, почти взрослую грусть.

– Ого, – просто сказала Стеша. Она оттолкнулась от раковины и сделала пару шагов по кафельному полу, её туфли тихо постукивали. – Вот оно что. Ну, да, логично, конечно. Ваш папа – большой бизнесмен, Москва. Зачем ему тут навечно оседать? Просто… почему ты не сказала сразу?

– Я сама не знала! – голос Алисы сорвался, в нём прозвучала та самая обида на родителей, которая тлела в ней с субботнего вечера. – Они не сказали. Думали, что так лучше. Что я постепенно вольюсь, а потом… само собой станет ясно. Что это всего лишь этап. Прагматичный, чёрт побери, этап.

Она с силой смяла бумажное полотенце и швырнула его в урну.

– А я уже начала верить, что это моя новая жизнь. Что здесь всё по-настоящему. Школа, вы… – Алиса запнулась, не решаясь произнести следующее имя вслух, но Стеша кивнула, как будто услышала его.

– И поэтому ты сегодня такая… отстранённая. Пытаешься построить стену, пока не поздно. Чтобы не привыкать. Чтобы потом не было больно уезжать.

Алиса лишь кивнула, не в силах говорить. Давление в груди немного ослабло, оттого что это было высказано, озвучено другим человеком. Но горечь никуда не делась. Она стояла, глядя на собственные пальцы, вцепившиеся в край холодной раковины, и думала о том, как странно устроена жизнь: даёт что-то хорошее и тут же шепчет на ухо, что это временно, не твоё, не зарься.

Стеша вздохнула, глубоко и шумно, а затем подошла ближе, обняла её за плечи. Это не было тем порывистым, душащим объятием, как утром у входа. Это было спокойное, поддерживающее прикосновение.

– Слушай, – начала она, – Да, год – это не вечность. И если ты начнёшь кого-то любить по-настоящему, а потом уедешь… будет больно. Очень. Я с этим не поспорю.

Алиса вздрогнула от слова «любить». Оно было таким громким, таким пугающим.

– Я никого не люблю, – пробормотала она в пол, но звучало это жалко и неубедительно.

– Ну, хорошо, хорошо, – Стеша усмехнулась, – Пусть будет так. Но вот что я тебе скажу. Дружить – это одно. Дружить можно всегда. Даже из разных городов. Вот смотри: я с Ильёй с первого класса дружила с Максом. И знаешь, сколько раз его отец пытался переманить поставщиков у нашего отца? Или наш папа подрезал его на каком-нибудь тендере? Да постоянно! А мы что? Мы в школе сидим, тусим, болтаем. Потому что мы – это мы, а они – это они. Их разборки – их взрослые игры. Мы не обязаны в них играть.

Она отпустила Алису, сделала шаг назад, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Если ты сейчас от всех отстранишься, закроешься в своей скорлупе, то что ты получишь? Год одиночества в чужом городе. И уедешь ты с ощущением, что зря потратила время. А если останешься с нами, будешь смеяться, гулять, может, даже влюбишься… – Стеша подняла руку, видя, как Алиса пытается возразить. – Ладно, ладно, «не влюбишься», но будешь жить по-настоящему. Да, в конце будет горько. Но будут и воспоминания. Хорошие, тёплые. Которые потом будут греть тебя в московских пробках. Разве это не лучше, чем просто переждать этот год как наказание?

Алиса слушала, и слова Стеши падали на благодатную почву. Они резонировали с тем самым упрямым огоньком внутри, который отказывался гаснуть. Она думала о Максиме. О его глупом подкате на мосту, о том, как он сегодня сыпал своими нелепыми, но такими настойчивыми шуточками. Если она отступит сейчас, то что он подумает? Что она просто высокомерная стерва из Москвы? Или, что хуже, поймёт её страх и оставит в покое? Последняя мысль почему-то вызвала не облегчение, а новую волну тоски.

– А он? – невольно вырвалось у Алисы, и она тут же покраснела, поняв, что выдала себя с головой.

Стеша улыбнулась, но на этот раз улыбка была мягкой, почти материнской.

– Макс? Да он уже по уши… ну, ты поняла. Он не из тех, кто легко отступает. Но он и не дурак. Если ты скажешь ему прямо, что ты здесь временно… не знаю. Может, он задумается. Может, нет. Но это уже его решение. А твоё решение – дать ли этому шансу вообще быть. Просто… не выстраивай стену, Алис. Не нужно. От дружбы ты точно не потеряешь. Обещаю.

Она протянула руку, и Алиса, после секундного колебания, взяла её. Ладонь у Стеши была тёплой и мягкой.

– Ладно, – выдохнула Алиса, чувствуя, как камень с души понемногу скатывается. Стена, которую она пыталась возвести сегодня утром, дала трещину и рухнула под напором этой простой, живой искренности. – Ты права. Год одиночества – это ужасно. И… и вы действительно очень классные.

– Вот и славно, – Стеша потянула её к двери. – А теперь пошли назад. Илья там уже, наверное, теорию заговора строит, что мы сговорились его бросить. А Макс… ну, будь готова, что он не отстанет. Но теперь ты хотя бы знаешь, зачем тебе это нужно.

Они вышли из туалета в ярко освещённый коридор. Звуки школы снова обрушились на Алису, но теперь они не казались чужими и враждебными. Она сделала глубокий вдох, пытаясь встроить эту новую реальность в себя: да, она здесь временно. Да, это больно осознавать. Но это не значит, что нужно отказываться от всего хорошего, что может произойти.

По пути обратно в столовую Стеша болтала о чём-то пустяковом – о новом учителе алгебры, который, по слухам, задаёт тонны домашней работы, о том, что Илья опять проспал и пришёл в школу с разными носками. Алиса слушала вполуха, кивала, и внутри неё шла своя, тихая работа. Она решала, как теперь быть с Максимом. Игнорировать его флирт? Отшучиваться? Или… позволить себе просто получать удовольствие от его внимания, не думая о конце, который неизбежен? Последний вариант казался одновременно страшным и невероятно притягательным.